нежно зажимаю нужные точки

Если после гантелей потяжелее попробуешь с наскока грушу поколотить, непременно покажется, что собственные руки совсем ничего не весят. Хрящей нет, сочленений в локтях и фалангах пальцев тоже нет. И каждый новый удар тебе ничего не стоит, не отзывается в мышцах гудящей усталостью. Только сердце в ребрах и за ушами огромное, бычье, как гигантский августовский розовый помидор. Олегу кажется, что он сейчас — сплошное отсутствующее сочленение. Мягкая плоть и оглушительно быстрая кровь по расширенным сосудам, доведенная до своего бурлящего абсолюта сообразно законам физики и физиологии («все или ничего», — до чего же убийственно простое для закона название! — дражайший Эрнест Старлинг, от себя прибавить остается только: «здесь и сейчас», безвестный герр Отто Франк). С холодной (не обманывай себя, Волков, ты сейчас каждой клеточкой своего волчьего денервированного существа на стадии «все») головой за Игорем наблюдать особенно стра[ш/н]но. По-прежнему обжигающе остро, но так спокойно. У него, у Олега, свой собственный «legge del cuore» (неужто и до итальянцев дошел, скотина, пока домашнюю библиотеку Прокопенко — от разведения кабачков, жизнеописания Ванги и криминалистики до валеологии и физиологии — мучил?). Молодец, Волков, садись, пять. Это же надо на пьяную (давно уже не от нескольких шкаликов горчащей водки, а от Игоря) голову о такой ерунде думать... Нет, лучше уж думать, чем во внезапном приступе нерешительности сгорать от стыда. Давай, Волков, вверх-вниз, энергичнее. Пять минут назад никаких проблем с этим не было, что не так? Цугцванг. Полный, тотальный, без-о-го-во-роч-ный швах. С первого телодвижения в сторону Грома где-то в серой кишке переходов между Невским и Садовой и до последнего скольжения пальцев по возбужденной плоти перед разрядкой. Руки Игоревы на бедрах, на спине, на плечах — всюду, такие тяжелые, узнаваемые и родные. — Вот так? [Как будто бы железом, Обмокнутым в сурьму, Тебя вели нарезом По сердцу моему...] По загривку что-то проходится сумрачно. Как в те моменты, когда далекие пушки грохают на Петропавловской, прошивая вибрацией на первобытном, глубинном уровне. Да, Олег, вот так, все правильно делаешь, энергичнее. Имя собственное (на вырост, как сентябрьские партии безликих болоньевых курток) в сознании благодаря Грому переворачивается по-новому в очередной раз за сутки. Бог троицу любит, или как там? А Волков, дурной, восемнадцатилетний, любит просто так, без вычислений, вероятностных законов и поиска закономерностей. Все невыраженное, не-озвученное нашло выход в двух коротких слогах, обрубивших выдуманную кем-то фамилию. Оглянись он назад, в недалекое прошлое, сам бы не понял, как мог бояться того, что Игорь ответит неузнаванием. Теперь квиты? Нет, Олег, подожди, это называется иначе. Очень близко к этому, но по-другому. В Игоревых руках парализующе тепло. Волкову пошевелиться неожиданно тяжело, так и пролежал бы. В самом деле, находили ведь любовников, сплетенных ребрами, спустя сотни лет после гибели Помпеи. [Пока тебя помнят вгибы локтей моих, пока еще ты на руках и губах моих] Когда Олега выпускают из объятий, ему вдруг взбредает в голову изобразить из Игоря распятье, бесстыдно (и крепко, Гром, до хруста, не отвертишься) сплетая пальцы и пачкая чужие ладони, и расцеловать, тыкаясь носом и подбородком, щекотно выдыхая и прикусывая, Игореву шею. Вот теперь квиты. Олег перетекает на край постели, спуская ноги на согретый пол. Вроде не штормит, под пятками твердо. — В холодильнике хранилище судного дня, но бутерброды получатся. Оглядывает из-под ресниц, щурясь, и тянет Игоря за лодыжку, пойдем, мол, сил нет трепаться, затрахал. Робеешь, Волков? Неужели, тоже? — Горячие любишь? И глазом темнющем мигает. Любит. Еще бы. Он Игоря за два месяца вкось и поперек выучил. С наледью и залежами окаменевшей свинины надо что-то делать (Волков утром уже все проверил), но это ничего, это потом. Сейчас — душ. Один на двоих, тесный, скользкий. И чтобы чугун гремел под четырьмя ногами и пар к потолку поднимался. Волков сам включает воду, сам тянется за мочалкой (из люфы, с веревочными ручками) и, почти припирая Грома к стенке, сам, по-свойски, обстоятельно и немного дергано растирает ему живот и плечи до белой пены. Брызгается между делом, обнимает со спины, направляя лейку на обе бестолковые башки разом — спесь сбить и проснуться окончательно — и в грудь мочалкой хлопает без лишних слов, сопит только. Сделай одолжение, мол, товарищ. Только вздрагивает Олег как-то странно. Нос и уши красные, шея пятнами пошла. Жарковато? Плачет что ли? Да нет же, сволочь, улыбается. Если это всё снится, то Игорь ни за что не попросит себя ущипнуть. Пусть как можно дольше продлится это сказочная пора, а никакого завтра не наступит. Ведь людям в этой жизни нужно только одно — счастье. Всё равно в каком формате, каждому своё, но такое необходимое и важное. Вот и распирает всё от количества ощущений. Игорь влюблён от кончиков ушей до самых пяток. В его глазах появилось больше мягкости, а уголки губ то и дело поднимались. Он смотрел на Олега впервые. На такого своего, нового. Своего.. Нет, Волков, конечно же, свой собственный, но кусочек себе Гром всё-таки заберёт [не уже ли?]. Волков горячий. Гром морщится об брызгов в лицо, отвечая ему той же монетой. То здесь ущипнёт, то тут прихватит. И вся эта возня заканчивается в поцелуе. Время замирает, а они вместе с ним. [так мы закончили нашу игру: счастливые, вместе, в глубине бетонного блока. мы наконец осуществили нашу детскую мечту — мечту о вечной любви] В квартире должно пахнуть горячими бутербродами, с аккуратно нарезанной колбасой и сыром на тех, но пахнет только Олегом. Даже запах Саши совсем исчез с поля. Этого добивался, Волче? Что ж, удачно. А главное, что никому не покажется странным то, что будет между ними дальше. В последние пару месяцев они были постоянно вместе. За редкими моментами, о которых сейчас слишком не хотелось говорить. Прилипнув друг к другу они проводят вместе целый день. Игорь даже скулить готов в дверях, когда Олег пытается его уговорить на поход в магазин, очень даже весомо это аргументируя тем, что: “да у тебя же мышь уже повесилась там!”. Соглашается за поцелуй. Без вариантов. И вот, в одиннадцатом часу ночи они готовят вместе. Ну как.. То Игорь прижмёт его к столу, то Олег, шикая, будет кусать за плечи, не мешай, мол. Будут бесконечно много улыбаться, пить, и играть в дурака за поздним ужином. Все шахматные партии на сегодня были сыграны, а с распростёртыми руками уже встречала яркая ночь. Большинство Петербуржцев морщатся, когда речь заходит о белых ночах, но именно сегодняшнюю хотелось растянуть до последнего. Пусть это всё окажется правдой. Пусть это станет первым, и возможно [только лишь возможно!], счастливым моментом в жизни Игоря, после того как.. После того как не стало отца. Гром сражается с Морфеем до последнего, оттягивая неизбежный момент до талого. Олега ближе прижимает, когда наконец-то слышит сопение, и засыпает с ним на груди. [луна сегодня красивая, правда, Волче?] Жизнь, увы, и ах, продолжается. Вереница дел и событий. Привычный круговорот [ебаная Сансара], и они вынужденно расстаются на долгие [мучительно невозможные!] часы. Правда получается всё лучше. Дела, как пироги из печки. Только и успевает открыть, как уже на столе шиш. А воротясь домой записку в дверях находит со временем и местом. 19:10, перед аркой. смотри не опаздывай. Почерк наклонный, спешный, одним словом — кура лапой. Коротает часы с мячом, отбивая тот о стенку, в которой уже вырисовывалась дырка, показывая слоями штукатурку, обои?!, бетон, и часть деревянной дощечки. Всё было абы как. Всё, но только не то что теперь у него было с Олегом. Олег.. Ладонями обхватывает боксёрскую, стирая капли пота со лба тыльной стороной ладони, когда зенками впечатывается в циферблат. 19:07. Блять! Костяшки слегка ноют [а как вы ещё хотели мысли всякие разные из головы выбивать], а сердце бешено колотится, когда Игорь летит по пролёту вниз. Две ступеньки, четыре.. Шире, Гром, шире! Железная дверь отбивает о красный кирпич, что местами ссыпается от такого потрясения, а Гром только искры ногами не выбивает, тормозясь у арки. — ну шо, Гром, как оно? Отбивание приветствия, ака процедура, которую никак и ни за что нельзя пропустить, или как минимум то, за что стоило любить Игната. А потом крепкие, почти что удушливые объятия того. До лёгкого толчка под рёбра и вылетающего с губ смешка. — чего хотел? — ба, Игорёш.. это мы так с друзьями теперь разговариваем? а как же там: скучал по те, Игнат, как сохнут по девицам сладким. мм?! — да ладно тебе, выкладывай. — выкладывай. а мне за это что? — про мамку помнишь? — это ты смотри не забывай. — а, морда собачья, я ж тебе сейчас.. — ша. тихо, мент, остынь. Игнат гогочет, запуская руки в карманы пёстрой бомберки. Шарудит долго, наконец-то свёрток выуживая. Гром брать не спешит. Понимает что завёрнуто, считывает. — это что. — дак ты не знаешь? — я и спрашиваю. — скажем так.. не с годовщиной, но.. У Игоря глаза на лоб лезут. Батя.. — Игнат? — да, Игорь, да. бати твоего. — Игнат?! ты понимаешь, что за украденное оружие сотрудника милиции полага.. — Игорь, осади. и давай это, на пол тона потише, м? на, спрячь, ща бабка какая приценится, и сам потом разговаривать буш. Правда что. Решать проблемы по мере их поступления. Свёрток в карман спортивок суёт [это что у вас такое в штанах, м, тв-щ Гром? : ] — ради всего.. во что ты там веришь, объясни мне это так, чтоб у меня не осталось вопросов. — короче, знаю я штриха одного. он мутит всякие ментовские схемы в отделении, и периодически вещдоки там тырит, либо на чёрном рынке чё каво башлит.. — дальше. — да погодь, не газуй. и короче, тюбик этот совсем борзина перехавал. на днях начал пацанов моих прессовать. а ты моих пацанов знаешь, они не из терпил там всяких.. — Игнат. — да-да.. морж этот планирует какую-то схему ебанистическую совсем, тонны кристаллов завоз, и дальше уже.. ну сам знаешь. и короч, слушок пошёл, что всё это в красном будет. если заинтересовало, я по канал своим разузнаю чё как.. — в красном селе? — шаришь. — а ещё какая-то инфа есть? — ну шайка-лейка у него нормальная, внушительная. одному туда точно соваться не думай. — ещё? Не нравится всё это Игнату, ой как не нравится. Но он Игоря и вдоль и поперёк, собаку такую, знает. А коли начал а, так в его стиле и б выдать. — Дудергоф. с меня всё, я умываю лапы. Но Игорь хватает его за плечо раньше, чем он пытается слиться. — за свёрток.. спасибо. — сдавать не торопись, подумай. С хлопком пожимают руки, и Гром зависает на добрых пару минут, приходя в себя лишь с очередным дуновением ветра. Лёгкая прохлада, и силуэт, поравнявшейся с Бустером, до боли в сердечной ему знаком. Рассказывать всё Волкову он не собирается. Пока что. Возможно. Чуть сгибается, рукой подпирая арку, и лыбится как может в знак приветствия. — ну привет, Волче. я тут это.. Бесстыдно забыл о том, что у отца сегодня день рождение, на секунду решив, что собственное счастье может быть важнее. — совсем забыл сказать, что мы сегодня к Фёдору Ивановичу идём, там.. у отца в общем.. день рождение сегодня. Закусывает больнюче щёку изнутри, будто бы и перед Олегом извиняясь, и перед Прокопенко, а самое главное, перед самим Громом старшим, что правда мог забыть. Но перед походом ещё в квартиру попасть нужно, чтоб отцовское табельное скинуть. А там уже.. Мутновато-желтые препаратные стеклышки узких окон отбрасывают на крашеный бетон и разбитую шахматную плитку столпы света. Слышно, как со стороны мусорки орут чайки и как из двора выруливает соседская семерка. Душно. Волков гремит ключами, отмахиваясь от жирных майских мух, и чешет щиколотку стоптанной бочиной пыльного кеда. Опаздывает. — Даирович, ты так в должниках ходить и собираешься? Не попрощался даже, главное. Олег оборачивается, щурясь на солнечный свет и соседские драцены в банках из-под водоэмульсионной краски. Отыскивает говорящего в тени верхнего пролета: два таких же потрепанных кеда, синяя мешковатая джинса, лениво разложившаяся по ступенькам, ногти чернющие на квадратных кулаках и глаз заплывший, усталый, злой. Леха Гайдуков (гайдук среди «своих») выпустился годом раньше и — надо же — не забыл. Волков усмехается краешком губ, кивает в знак приветствия — все молча, — запускает руку в карман и отсчитывает за три пачки «английских», которые Леха достал для него однажды, еще до волковского совершеннолетия. Сигналит купюрами. Долг — дело святое. — Это все? — гайдук поднимается медленно-медленно, тяжелый, увальневатый. Волков подпирает перила бедром и ждет, склонив голову к плечу. — Ты ж затянул с выплатой. А если постарше должок какой вспомню? — До сентября подожди. — Да-а? До сентября — хорошо. А потом что? В сентябре выплаты для покупки одежды по сезону — условно свободные деньги, которые гайдук со своими «косил» с тех, кто помладше и потише. — Ну как? — Олег скалится, задыхаясь от отвращения: от Лехи за километр прет соляркой и перегаром. Автомеханический колледж, в который гайдук бежал от армии — дело благородное. Только с государственной помощью и авторитетом его на новом месте, видимо, нагнули, раз притащился по старой памяти. — Прощаемся, Лешик, сидим на дорожку. Плачем трогательно. Или думаешь, на пожизненном подсосе теперь? — Нехорошо, Волков, старых друзей забывать. — Нехорошо с однокашников последнее стряхивать. Доносить нехорошо. Брови у Волкова на этих словах почти домиком складываются. Умильно, всепрощающе. Только желваки на сведенной напряжением шее перекатываются и глаза колючие-колючие смотрят долго, выразительно. Гайдук чувствует неозвученное, начинает беситься, шоркается взад-вперед, поднимая трижды высохшую с зимы грязь. Не ожидал такого гонора — Волков вон как за год изменился. Харкает под ноги, собравшись с мыслями: — Жаль, обосрыш этот, за которого ты вписывался постоянно, уехал уже, я бы по-другому спросил. — Как? — До сих пор думаешь, рыжего просто так чмырили? Я же видел все. Бабка твоя тебя не сбагрила еще к нам, а я уже был тогда, — кривляется, башкой трясет. — Видел: гори-гори ясно... Олег дергается — Гайдуков отступает, примирительно вскидывая руки. Мазанул по больному все-таки. Странно, что на этот раз не про то, как Волков морды двум хмырям гайдуковским начистил. Олег отмечает с внутренним удовольствием: Леха пыжится, кулаки разминает, сам на полбашки выше, а в глаза не смотрит, помнит подвиги татарские. — Сигарету хочешь, друг? — Да иди ты нахуй, псина. Не курю. Волков смеется, удовлетворенный ответом: правильно, мол, настоящий комсомолец, — хлопает гайдука по мясистому плечу вместо удара: — Молодец. Олегу нет до него сейчас никакого дела. Два пролета пробегает легко-легко, не обернувшись даже. Только вскользь отмечает, что лохматая белобрысая башка в полоске света сверху свесилась. Говорящая. — Ты спичками не отсвечивай, Волков, как дружок твой, — зубы желтые ощерил, расслабился, сука. Вернуться что ли? — Я в Москву шабашить еду, знаешь? [И под дождь, как под нож, Промокая до нитки сюжета, В этот город меня отпустила зима На свидание короткое с летом] Улица грузно и мягко ложится на плечи и макушку успокоительной прохладой и усилившимся чаячьим криком. Всю дорогу в голове пульсирует одно: надо позвонить, предупредить... Нет. Нет, Волков, место. Гайдук неподъемный, сегодня до Москвы не дотянется. А завтра Олег что-нибудь придумает. Завтра. Сегодня — сейчас — часы на автобусной остановке рядом с домом Игоря двадцать минут восьмого отмерили. Пыль золотая всюду — с того самого утра в уголки глаз въелась — и спокойствие. Тени длинные, тянутся бесконечной выжимкой света, как и тротуары, и дороги пустые, и время. К ночи дождь обещают. И нет никаких сил, мыслей, планов, кроме... Походка у Волкова быстрая и легкая. Во всех движениях — совсем еще молодцеватый фарс и желание казаться небрежным: карманы оттягивает, а сам плечи в напряжении держит. Красуется перед гранитом, штукатуркой и низким безоблачным небом. — Гром, — окликает, приметив еще издалека, вытягивая шею от нетерпения, но вместо Игорева неожиданно перехватывает другой взгляд, отвлекаясь на яркое пятно. Ускоряет шаг, дыхание задерживает непроизвольно — едва плечом на деловито проплывшую олимпийку не напоролся, ну и пускай бы... К черту. Дорвался. Олег замирает в пяти шагах от Игоря, не вынимая рук — все еще слишком далеко, но по-особенному. Никого Волков не встречает подобным образом — при свидетелях или без. Так лицо лучше видно, улыбку. В глаза смотрит, счастливый, жадный: — Встречаешь, Игореш? Сигарету достает — и в зубы, меняясь в лице и кивая серьезно: раз к отцу, значит, к отцу, здесь никаких вопросов быть не может. — Что у тебя там? — одними глазами указывает на карман спортивок, не выпуская фильтра, и тут же додумывает самостоятельно, заходя под арку и приветствуя, наконец, Грома легким тычком под ребро. Волков близко: горячее дыхание можно кожей почувствовать, и кончик сигареты прыгает у носа. — Прикуришь? При ярком свете радужка у Олега коньячная совсем. Спохватившись, Грому тоже пачку с примятыми углами тянет ради приличия (зажигалка, оказывается, внутри все это время была, тяжелая, а Олег искал ее все утро, злился, спичками гремел), хоть и знает, что Игорь не курит. Сегодня особенный день. Сегодня можно. Арифметика, на которой базируется Волковское понимание дозволенного, простая, как у патронной цинки: в марте «Друг» Олегу уже начатым достался — держит в уме два «патрона», которые Игорь оставил себе. По одной за знакомство. Несколько Олег перед «Юбилейным» для дофаминовой храбрости выжрал. После «Юбилейного» одну Игорю в зубы сунул, чтобы в чувства того привести. Сейчас предлагает — и обратный отсчет перевалит экватор, останется восемь. Нужно бережнее. Экономнее. Почему так, сам не знает. Пока пачка в Игоревых руках гуляет, карманы у Волкова совсем пустыми оказываются. Мысли тоже. Перед Прокопенко ему за свое присутствие заранее стыдно как будто. За джинсы драные, за неловкие паузы после вопросов про поступление и про невест. За губу, кровящую после тренировки (ты хоть когда-нибудь целым бываешь, Олег?), и — черт бы его побрал — за Поварешкина. Да и к тому же, за праздничный стол с пустыми руками — преступление почти. — Мне в магазин через дорогу нужно, — говорит, а сам спиной делает несколько шагов во двор, в сторону подъезда, подзывая Грома по-собачьи совсем, одним взглядом. — А ты пока шею вымой и джинсы праздничные надень. Чем дольше Волков знает Игоря, тем легче читает. — Десять минут. На этом же месте. И... — спешит уже, стряхивая пепел, но вдруг заминается, прицениваясь: попросить или не стоит? — футболку мне приличную скинешь? Тёплые майские лучи ещё проблёскивали меж серых и густых туч, бликуя на смольных волчьих волосах. Красивый, сука. Встаёт чуть поодаль. Красуешься, Волч? Нет, сам смотрит. Сигаретой орудует на профессиональном уровне. Интересно, какой у Волкова стаж курильщика уже? Замечает. Понимает? Игорь слегка напрягается, стараясь виду не показывать. Даже щёку перестаёт кусать, лишь кривя губы в большей улыбке в ответ. Нельзя говорить Волкову. Это опасно. У него хоть какая-то подготовка есть, а Олег.. Он не может подвергать опасности дорогого ему человека. Нет. Чуть сгибается от “укола”, за секунду оказываясь так близко, что спирает дыхание. В глотке сушит, а руки горячее становятся, будто бы твёрже. В глазах его отблеск манящий, опьяняющий. Татарская магия. Наконец-то Гром принимает это. Головой чуть мотает, оставляя предложение на потом, крайний случай. Кто знает, как у Прокопенко всё пройдёт. И что вообще будет ожидать его этой ночью. Однако выуживает зажигалку, несколько раз ту покручивая пальцами. Отец так делал, а Игорь визуально запомнил и выучил рефлекторно. Крутил так: то нож, то карандаш, то ещё что-нибудь. Щёлкает пару раз. Но не потому что зажигалка плохая, а чтоб во вспышке рассмотреть его лицо. Ближе ещё наклоняется, почти что лбом ко лбу, носом к носу. Опасно, Гром. Но это и нравится. Чувство опасной-безопасности. Про Игоря нельзя сказать, что он ведомый. Просто это всё Татарская магия, не забываем. Поэтому он шаг вперёд делает, скрываясь от глаз двора-колодца. И кованые ворота витиеватые от оставшихся взглядом их скроют. Хотя людей сейчас на улице всё меньше, даже с учётом разгара недели и вечера. Дождь в Петербурге явление частое, но многим не любимое. Сахарные. Вот Игорь не боится. И наверняка уверен в том, что Волков такой же. — а брюки то что.. Замолкает. Правда что. Ну какие спортивки, Гром. В шортах ещё заявись, и вообще сказка. Он вообще прекрасно знает, что Олег очень часто прав оказывается. И это нравится. Невероятно. До жучков в желудке и поднимающегося уровня сахара в крови. Думать больше не может, действует уже на инстинкте, на чуйке, на том, что просится. Сейчас, либо уже никогда. Коротко целует его в губы, хотя похоже на то, что он скорее мажет своими. Но это дело тонкое. — десять минут. футболка, джинсы, шея. тут же. Хочется ещё. Пальцы в волосы на затылке зарыть, к себе прижать, уткнув того в плечо. Хочется, но колется, Игорь. Поэтому на развороте быстренько возвращается в квартиру. По пролёту летит вверх, успевая с соседкой ниже столкнуться. — Игорёш, здравствуй. не зайдёшь ко мне как-нибудь, когда время будет? у меня там что-то со светом в ванне, мигает всё.. — хорошо, Варвар Пална, я.. да.. Волынка в штанах добавляет стресса. О ч е н ь. Он боится, что она заметит. Что вдруг обратит внимание. Нет, конечно же там нет чёткого очертания того, и всё это лишь внутреннее беспокойство, но оно буквально сжирает. И то, что возможно, ему придётся впервые соврать Олегу. — .. так что ты смотри, я дома. Что она говорила? Что-то про будни. Про утро или вечер? Гром натягивает улыбку, пару раз кивая утвердительно. — понял, учитывая ваши пожелания сделаю всё в лучшем виде! можете на меня положиться и не переживать. Вот хвост какой. Ну как положиться на того, кто вечно по улочкам слоняется, в поисках приключений на собственную задницу? И да-да, как ты там это зовёшь? Твой долг? Бла-бла, Гром. Вверх. Дальше. Обратной схемой. Три шага. Один. Дёргает ручку, и сразу же к печке. Давай, прям как батя раньше. Подцепить кончиком ножа, так, аккуратно придержать плитку.. Тайник он Волкову ещё не показывал, как-то не приходилось. И возможно, что он пройдёт мимо его глаз. Однако если учитывать уровень чужого интеллекта.. Решаем. Проблемы. По мере. Их. Поступлений. — так. Замирает посреди квартиры, прокручивая в голове наказ. Джинсы. Шея. Футболка. Шесть минут. Наспех проходится по шее, лицу, и конечно же, по волосам. Не вытирается, стаскиваясь спортивки на ходу. Ноги толкает, оставляя на джинсовой ткани пару разводов и пятен от воды. Футболка.. перерывает муравейник в шкафу, доставая оттуда классическую чёрную. Сойдёт. Нормально. Перед выходом брызгает на себя раритетом. Отцовский одеколон. Исключительно по праздникам. Вниз пулей летит. Давай, Гром, ты сможешь! Вновь отбивает дверью, призывая в окно первого этажа какую-то бабашку. Она что-то бубнит, пальцем трясёт, и уже скрывается за тюлем, пока он оттормаживается на этом же месте. На пыльном асфальте, застеленным одуванчиками и парой бычков, уже виднеются крупные капли. Вот он, майский дождь. Вот-вот ливанёт стеной, замывая за собой следы преступлений и чьих-то счастливых улыбок. После второго выхода заметно холодает. Усилившийся ветер заползает под футболку, неприятно покусывая спину. И Волков уже маячит на горизонте, браво, собрались ровно тютечка в тютечку. — а эту куда? Зенками на его футболку, а руки вперёд, новую протягивая. — только переоденься в парадной, ладно? у меня даже чеснока нет, чтоб сопли лечить. Вообще-то, последняя головка чеснока лежала аккурат у банки с солью, между ёмкостью под спички [сделанной из крышки армейского походного котелка]. К слову, сам котелок служил подставкой под зубную щётку/и. Это ноу-хау Гром придумал сам. Лёгкое чувство гаденькости плещется в глотке. Но сейчас думается и верится, что блаженное неведение лучший вариант. Лишь бы не рисковать чьей-то жизнью. Лишь бы не ставить Его под угрозу. Отцовский пистолет сейчас был чем-то вроде копья Лонгина. Интересно, получится ли у Игоря вершить при его помощи Судьбы? Конечно же, в его [местами] наивных мыслях не было и места для убийств. Ни-ко-гда. И жаль, что ты не прислушался в своё время к отцовским словам, гласящим: никогда не говори никогда. Иначе бы знал, что жизнь после этого на 360 разворачивается, и доказывает тебе то, что это возможно. Жаль, что тебе придётся пройти через вещи, которые тебя в этом убедят. Но лишь бы не сломили. Лишь бы.