нежно зажимаю нужные точки

У Волкова в ответ на поцелуй краешек губ дергается довольно. Ему нравится, когда Игорь с а м. Они никогда не поднимали разговор о том, что между ними, и не клялись в собачьей преданности — все случилось (и продолжало случаться) само собой, по наитию. Волкову не нужно было иначе, да и он бы просто не понял, испугался бы, если бы Гром захотел по-другому. Но каждый раз, когда Игорь с а м, сердце в груди все равно пропускало удар — короткое замыкание, заменяющее внутренний ток импульсом извне, отдавало в затылок и пальцы, — и замирало, странно успокоенное. Смазанная мягкость губ и попытка со стороны Олега поймать кончик подбородка зубами в ответ могли означать только одно: сегодня они по-прежнему [пока что] принадлежат друг другу. Спящие в ожидании ночи окна двора-колодца, пробивающаяся сквозь бетонные щели трава, сырой и гулкий арочный свод тому свидетели. И крик — не чаячий уже, это вороны на проводах — где-то. Волков кивает ободряюще (все запомнил, Игореш, молодец, дай только на тебя насмотреться), спешит, смешивая оставшееся на коже прикосновение с дымом. Предупредительно холодный (дождь обещали, помнишь?) порыв ветра ударяет в глаза и ноздри на выдохе, трогает губы. Ближе к светофору необъяснимо приятное чувство само собой перерастает в свербящее беспокойство, оседая в глотке странным (сигаретным ли) послевкусием. Олег откашливается в сгиб локтя. Не помогает. Что-то не так: то ли с Игорем, то ли с самим Волковым. Или дело в дамокловом мече гайдуковских угроз? Подгадил же, сука, и в такой день... Пропуская зеленый свет, Олег набирает короткое: «Гайдук едет (?) Разберусь», — но западающую круглую кнопку «ОК» так и не нажимает (третью неделю подряд), пряча телефон во внутренний карман. В груди вскипает: раз решил разбираться сам, то и воду мутить нечего. Светофор мигает приветливо (кругло): «О'Кей». На третьем призывном щелчке Олег выпрямляет спину и неожиданно срывается на бег. Дорога пустая. Вывод верный. Тормозит у витрины, взбивает волосы остервенело почти, залетая в пекарню. Внутри пахнет сухим деревом, теплой сдобой и сладковато, землянисто почти — солодовым и ржаным хлебом. Рот моментально наполняется слюной, а выхоложенный затылок — теплом. — Здрасьте, — прилавок полупустой почти. Лицо у продавщицы в голубоватом чепце непроницаемое. — «Ленинградский» свежий? — Сего-дняшний. Тяжелый, пахнущий джемом и шоколадом. По слою сахарной помадки так и выведено для дебилов: «Ленинградский», — ни с чем не перепутаешь. Продают без пакета, в картонной фабричной коробке, дважды перевязанной тонкой розовой лентой, врезающейся в мягкие ребра пестрой упаковки и пальцы. Олег скалится извинительно: — Пять рублей завтра занесу, — но в ответ цыкают несогласно и делают отмашку, сверкнув острыми ярко-красными ногтями на концах белых пухлых пальцев. Забей, мол, мальчик. Взглядом дают понять: все равно заходи, отвлекай от судоку и вечернего повтора «Часа суда», так уж и быть. Прощают. А вот Волков Гайдукова — нет. Теперь точно нет. Капли за шиворот срываются, заставляя ускорить шаг. Снова на красный. Быстрее Игоря. — Спасибо, — на звук открывающейся двери парадной и появление Игоря Олег реагирует молниеносно, делает несколько шагов навстречу, щурится, оглядывая Грома, взлохмаченного, пахнущего и держащегося как-то по-новому. Джинсы синие — почти, ну почти ведь как форменные брюки — ему идут. Волков расстегивает молнию до конца и прячет протянутую футболку подмышку. — Один горчичник на двоих поделим, — еще раньше заметил, что у ментяры волосы безнадежно влажные, но отшучивается, одной рукой выскальзывая из безразмерной косухи. Тут-то и выясняется, что плечи у Волкова — лоснящиеся, уже где-то впитавшие редкие майские лучи, — голые, в обрамлении торчащих ниток, как будто ему всю ночь рукава псы бездомные жрали. И дожрали. Баба на груди под красно-оранжевым логотипом «ZZ Top» тоже голая наполовину, в ковбойской шляпе и шортах в цвет американского флага. — В целях профилактики. Подержи... Вручив Грому коробку, Олег укладывает Игореву футболку сверху на крышку, а потом заворачивает получившийся бутерброд в снятую куртку и прижимает его к животу. Никакой дождь «Ленинградскому» больше не страшен. Волкову тоже. Врезается плечом в плечо, подначивает. Кожа горячая еще. Предложил бы наперегонки, но торт жалко, — и все-таки не может идти в одном темпе. Олег то затормозит, на Игоря зыркая и щеки под зачастившие крупные капли подставляя, то ускорится, несколько шатких шагов делая по поребрику, цепляя штанинами и пятками звезды одуванчиков. Свежескошенная трава пахнет одуряюще свежо и слегка горьковато. — Быстрее, а то Федор Иванович свою охоту на вампиров устроит. С чесноком. Когда следом за короткой вспышкой молнии по небу и загривку прокатывается низкий гул, Волков начинает ржать как сволочь: — Не злись, Игореш! — и следом тише, не понимая, какие слова языком ворочает. — Он же лю-бя. Метрах в тридцати от дома Прокопенко их накрывает стеной воды. Олег больнюче хватает Игоря за запястье и тянет за собой, грохая тяжелой металлической дверью. В парадной темно и сухо, пахнет краской и — неуловимо почти, откуда-то сверху — жареной рыбой. Волков встряхивает лохмами, смаргивает влагу с ресниц, дышит быстро, загнанно. Такой оглушительно живой и счастливый. Потому что Игорь рядом (Олег его близость слышит и кожей чувствует). — Ну-ка, еще раз на минуту, будь другом... — снова подает Игорю влажный курточный куль и, зыркнув в сторону пустой шахты лифта, выпутывается из майки, сминая ее в руках. В вороватой спешке краем ворота размазав влагу по плечам и торсу, Олег промокает волосы, а потом, стремительно сократив дистанцию, набрасывается и на Игоревы лохмы, растирая Грому мокрый затылок. Не сдержавшись, сипло тянет носом, только сейчас «пробуя» одеколон. Вкусный. Такой, что зубы чешутся. Между ними [вопреки обыкновенной недосказанности] только одна совершенно конкретная слегка примятая коробка с тортом. Олег вытягивает шею, припадая губами к губам на несколько долгих секунд. Даже глаза прикрывает от удовольствия. Сверху, в древнем нутре шахты, что-то грохает. Отвечая на натяжение тросов, Волков шарахается, впечатываясь спиной в холодную стену, вздрагивает, поводя плечами: — Сука! — сквозь зубы, с облегчением почти: кабинка лифта поползла наверх, к последнему этажу. Но это пока что. Не везет ему сегодня со всей этой подъездно-парадной романтикой, чтоб её... И кому в такую погоду дома не сидится? Им, например. Смущенный, Волков молча выдергивает сухую футболку из сплетения курточных рукавов, гремит пряжкой ремня, заправляет-расправляет все, неожиданно аккуратный и строгий — ну просто сотрудник ЧОПа, только дубинки и рации на поясе не хватает. — Давай по лестнице... Пока сдвоенное эхо шагов отсчитывает ступеньки, Волков успокаивается, полностью увлеченный упрятыванием позорной майки в косуху. Он даже не удивляется, когда дверь отворяется почти одновременно с нажатием кнопки звонка, и голос Елены (которая не видит его даже!) звучит радостно откуда-то из глубины квартиры, приглушенный скворчанием масла на сковороде и уютным оранжевым светом: — И Олежка сегодня с нами, Федь, а я говорила... И Федор Иванович усмехается в усы по-доброму: — Вымокли все, а ну скорее. Игорень, ну как так? А это у вас что, ребята? Олег пожимает плечами: — Ленинградский. — По зубчику чесночка сейчас, а? С хлебной коркой. — Ну дядь Федь... С неприлично гоняющим облака ветром всё меняется за считанные секунды, прямо у них на глазах. Вспышки. Громыхание. Крупные капли на собственных сбитых кудрях. С тем, как быстро начинает идти дождь, так всё стремительно и у них происходит. Олег бежит вперёд, не боясь, напролом. За собой зовёт, хватает. Счастливый такой, совсем настоящий. Коробку из пекарни напротив Игорь узнает сразу же, и кажется, даже по запаху догадывается о том, что же за стенками праздничной обёртки. Они несутся быстрее ветра. Быстрее времени. Вразрез собственных судеб и начерченных кем-либо свыше дорог. Но даже при это всём, Волков бережно, нежно совсем, прижимает к себе коробку. Ещё немного, и можно будет той завидовать. От упоминаний чеснока аж слюноотделение повышается, вынуждая Игоря несколько раз сглотнуть, прежде чем они не окажутся в парадной. Жёлтые лампочки, которые никто давно не был, железные банки вместо пепельниц, драцена с денежным деревом на подоконнике и пожелтевший с возрастом тюль. Гром стоит как вкопанный, не желая отрывать от Олега взгляд хотя бы на жалкую секунду. Нетушки. Не сейчас. Не сегодня. На поцелуй отвечает уже поддатым. Насмотрелся, сукан. Ну что с тобой будешь делать, Игорь! Поплыл ведь весь уже, ну какой мрак. Столько между ними страсти и нежности одновременно, как только умудряются так профессионально балансировать между этим всем? Периодически ещё и голову не забывая включать. Волч к стенке отлетает, как ошпаренный. Забыл? Тебе с Игорем нечего бояться. С о в с е м. Вот и Громовская лапа на Волчью скулу ложится, оглаживает пальцем большим. Ещё один поцелуй. Быстрый. Короткий. Не может он, ну не может! Щёку закусывает, взглядом пряжку ремня выжигая. Нет, Игорь, соберись. — ну так чего стоим, погнали? Улыбается смазано, будучи пьяным от одного лишь присутствия Олега рядом. У ж а с н о. С этим как-то нужно научиться справляться, потому что дальше жить станет труднее. Им же в люди выходить ещё кучу раз, и как он будет так?! За пару ступенек до квартиры Прокопенок, Игорь хватает Олега за свободную руку, стопоря совсем на чуть-чуть. Пальцы пропускает к его. Влажные, прохладные, а между ними жар сразу же вспыхивает. Гром щурится, на дверь кивая, звони, мол, больше не могу. И ощущения такие, будто бы заново пятнадцать, а не за двадцать. Из распахнутой двери сразу же в глаза бьёт тёплым светом, а в нос.. Нос встречает изобилие ароматов. Елен Санна на кухне, конечно, слышно как лопаткой соскабливает зажаристую корочку картошки. Ой, это ж прям Громовское любимое. Игорь сбрасывает ботинки в момент, крепко зажимая Фёдор Иваныча в объятиях. — да вы ж знаете, Фёдор Иваныч, погода у нас непредсказуемая. не удивлюсь, если через пол часа в окно постучаться солнечные лучи. Им подают по паре пледов, сверху накинуть, и отмахиваются от отказов, с вполне себе весомыми “да у вас же здесь босиком ходить можно, такая жара..”. — ещё спасибо мне скажешь потом. Скажет конечно. И не раз. На столе и правда пирство целое. Красное домашнее вино, и Гром даже догадывался откуда [от кого], клюквенная настойка водки в большом графине. И самое главное, конечно же, еда. Зажаренная картошка со шкварками, маринованные грибы с огурцами и помидорами, квашеная капуста, рыбка, и гнездо глухаря на закуску. Наверное, в холодильнике был ещё какой-нибудь десерт, к которому Елен Санна уберёт Волковский презент, чтоб потом и то и другое подать к столу. Всё идёт как по маслу. С “не чокающейся” стопки плавно до тех, где пожелания. То за здравие, то за успехи по жизни, то за прекрасное будущее Игорька, и ничуть не хуже Волковское. За такую дружбу, как у них, чтоб годами проносилась. И на этом моменте они славливаются взглядами, с гуляющим румянцем на щеках. То ли от выпитого уже, то ли, чёрт их обоих знает. — .. да я тебе сейчас покажу, Олеж. он знаешь каким сорванцом в детстве был? ой чего не чудил только. то на крышу в башне залезет, и ка-ак сиганёт меж сгнивших балок вниз. ой видел бы ты тогда Костю.. а этот! пролетел полных три этажа, и лишь шрам заработал. Действительно шрам. На правом бедре, внутренняя сторона, прям когда на нижнюю связку досок навалился. Удивительно, как никакие причиндалы не ушиб. Счастливчик, что сказать. — нет, Лен, зелёный который.. ага, этот, да! Вот уже на столе и фотоальбом появляется, малахитовый, махровый такой. Фотографии в ажурные уголки вставлены, подписи везде под карточками, рисунки какие-то. И вот листает он, то смеясь, то глазами задерживаясь. На каких-то фото Костя мелькает, то одним, то другим занятой. Но в каждой карточке столько тепла, что через просвет на каждого присутствующего хватает. — а это вот мы его в секцию отдали единоборств, ему тогда.. а, только-только нос показывать начал. и он там пацанёнку нос разбил. кровищи было.. сломал даже, точно помню. ему тогда его прям там и вправляли сидели. На карточке они ровно за секунду до того, как разнимать начнут. Второй сверху, но видимо, без сильных преимуществ даже с такой позицией. На второй фотке они уже стоят вместе, обнимая друг друга за плечи, и хмуро смотрят в камеру. Что-то щекочет мозжечок. — так а чё, он мне там изнохратить мою форму грозился, а мне её папка купил только. Чувствует боковым на себе взгляд обжигающий, голову тут же поворачивая, да глядя вопросительно на Волча. — погодь.. На фотку глядит ещё раз, прищуривается, бли-иже, Гром, ближе. Теперь уже щёлкает в грудине. Взгляд он этот.. В любом возрасте он теперь этот взгляд ни с кем не спутает. Да быть же такого не может. Не может же? Вино разгорячило Олега, кровь интенсивнее прилив[п]ает к щекам и шее. Он даже зажиматься перестал, уперся бочиной в край стола, а взглядом, блестящим, изучающим, — в серый картон страниц под пальцами Фёдора Иваныча. Альбом Прокопенко для него, детдомовского, — неприкасаемая реликвия, почти Святой Грааль во всем этом немыслимом таинстве позднего семейного застолья под картошку жареную и под соленья, под блеск стеклянных рыбниц... На фотографиях Игорь тоненький совсем, хулиганистый, смешной. На отца, на Константина похож (с годами все сильнее), но неуловимо как будто, чуже-родно, кепариком да взглядом одним, когда хмурится или ду-ма-ет, прикусывая костяшку над шахматной доской. Да, точно, Гром, несмотря на батину породу, другой совсем, голубоглазый уязвляюще-пронзительно и — где-то глубоко внутри — мягкий как пластилин. Олег только изредка поглядыает на Игоря, сравнивая картинку с верзилой этим, от локтей которого стол поскрипывает и слегка подается в сторону, и каждый раз в выражении Волковского лица одно и то же, лукавое, насмешливое по-доброму: «И вот это ты-то?» Он-то, Волков. Он. И там, в сине-желтом скользком плену полипропилена и пытающихся докричаться сквозь время голосов — визгливое мальчишеское многоголосье, шилом пробирающееся под кожу, и возвышающийся над ним тренерский бас — тоже он. Олег глазам поверить не может, когда видит самого себя рядом [Рядом, Волков, ря-дом. Служить]. Костлявого, мелкого, озлобленного. Что-то в носу отдается. Спазм, металлическим привкусом растекающийся по черепной коробке. Волкова знобит и мутит. Нельзя было им взглядами пересекаться сейчас. Снова. Нель-зя. Скулы сводит от невысказанной — невыраженной — детской обиды. — Ах ты... Выпад. Стремительный перехват рук. Подсечка. У Олега от выпитого кожа — кипяток, лбом своим напирает не на шутку, гибкий, скользящий, взбешенный, вертлявый. Стул грохается где-то рядом, но Олег не слышит. Плед Игорев скрадывает падение — по совести, по-спортивному. В глаза эти прозрачные впивается и колебаться начинает. Не на шутку. Теряет контроль. Голоса — голос, свой, собственный, затопивший уши — подначивает. Волков секцию не бросил после случившегося. А сколько лет мечтал пересечься с обидчиком на соревнованиях, сколько бился за то, чтобы его перевели в старшую группу.... — Думаешь, я забыл? Задыхается почти. Проходится кулаками по корпусу совсем не так, как во время игр своих дебильных. Но и не в полную силу, просто зубы показывает: мол, захотел бы, мало не показалось бы. Наседает всем весом. Треплет. Олегу хо-ро-шо. Бессовестно хорошо. Но Игорь крепкий. Игорь может дать отпор. Волков, извернувшись, ему голову коленками зажимает и вихры взбивает остервенело, что-то в затылок рыча. Прокопенко то в альбом, то на них, как на ожившую фотографию. Сравнивает. Брови сводит грозно, а сказать ничего не может — спортивный интерес, мать его, что ли? Елену Санну успокаивает только, за локоть придерживая: — Пусть парни разберутся. Разберется Волков, как же. Дело чести. Олегу не столько кулаки почесать важно, сколько показать Игорю, какого ему тогда — и долго, немыслимо долго еще после «тогда» — было. — Ну что? — голос Федора Иваныча прорывается сквозь пелену, заставляя Волкова обмереть. Прокопенко стучит ложкой по подстаканнику, когда сцепившиеся начинают борщить. Вот что Олега выдернуло. — Квиты теперь? Волков обнаруживает себя верхом на пояснице Игоря. Лицом Грома в пол уткнул. Затылок влажный. Чувствует каждой клеточкой тела его зафиксированные запястья, локти, колени. Дыхание. Такое же сбитое, вторящее каждому Волковскому вздоху. Совместную блокировку отработал на отлично. Молодец, Олег. Место, сволочь бешеная. Отрывается, успокоившись, к своему стулу дергается, не замечая, что его подальше от Игорева отставить успели, на другой конец стола почти. Они потом сидят по разные стороны, а Елена Санна, взволнованная, настороженная, ревностно охраняющая мир и спокойствие в доме, то и дело между ними появляется: то пиалу с печеньем поправит, то чаю подольет, невзначай (и без укоризны будто даже) зацепив локтем. Волков молчит, носом (доволен, Игорь? Видишь, нос какой твоими стараниями получился) в торт уткнувшись, вилкой в корже ковыряется, то и дело на Грома зыркая. Горбинку (едва заметную, но обидную) потирает. Вспомнил же. Не выдерживает, наконец: — Мы с тобой в разных весовых категориях были, — ну сейчас-то, Олеж, в одинаковых. Доказал. Гордость пострадала татарская — какие тут шутки. [А мир устроен так, что все возможно в нем, Но после ничего исправить нельзя] Федор Иванович после этих слов лоб салфеткой начинает интенсивнее вытирать, забывает, что Елене про рассаду сказать хотел. Усы с проседью подрагивают то ли от смеха, то ли ещё от чего, Олег не понимает. Прокопенко встает, чтобы пластинку Пугачевскую поправить. Разговор сам собой снова о секции заходит. Интересно же, как у Волкова сложилось — судя по технике, блестяще. Но вопросы, тихие, вкрадчивые, Олегу задают скорее для того, чтобы в чувства привести что ли. Он рассказывает, а сам на Игоря поглядывать начинает. Только не так, как до этого. Сначала — украдкой, пытаясь убедиться в том, что тот слушает. Потом с опаской уже, во все глаза, собственных ноющих бочин не чувствуя: не обиделся ли? Целый? [За то, что только раз в году бывает май, За блеклую зарю ненастного дня Кого угодно ты на свете обвиняй, Но только не меня, прошу, не меня] — Игорь, — тихо-тихо совсем, пока Елена Санна на кухню отошла. Шею вытягивает и коленку под столом ловит мягко. — Можно тебя на балкон на минуту? Прилетает резко. Так, что Гром натурально раскатывается [ХАХА] по полу. Удар у Волкова хороший, поставленный, о т р а б о т а н н ы й. Сам Игорь давно уже это понял, когда у них только эти шуточные перепалки начинались, схватки друг с другом, уже не на смерть даже, а на жизнь. Главное, что ясно теперь стало, откуда он такой вот закалённый весь выполз. Вместе ж были, точно. Помнит он горячую кровь эту татарскую. И перепалку ту, начавшуюся в шутку. А потом раз, и Грому уже стыдно в секционку возвращаться. Пацанёнка не просто обидел ведь, хоть и казалось, что за правду, за дело. Руками схватить пытается. То за бедро, то за руки, удар перехватывая. Чертыхается, пыхтит, вертится ужом на сковородке, но обмокает. Олег не бьёт в полную силу, и это прекрасно чувствуется. Скорее так, высказывание старых, и кажется, ещё не проработанных обид. Поэтому и выбор пал на то, чтоб молча принимать это, не бодая в ответ. А синяки, как и шрамы, мать их, мужчин украшают. Заставит его потом ёлочки мазать на боевых ранениях. Рычит морда Громовская, на кулаки опирается сжатые, ща б поотжиматься, да, Игорёш? Т е р п и т. Фёдор Иваныч возвращает Олега на землю. Интересно, если бы не он, то сколько бы ещё он так просидел? У Грома щёки алые совсем, запыхался, бедняга. Взъерошенный весь, побитый, измученный. Но даже при всём этом получивший порцию невероятного удовольствия, что скрыто где-то за хмурыми бровями и сжатыми губами. Это ты так чё, Гром, на кусочек побольше рассчитываешь? И ведь получает, морда такая. Елен Санна с ними как мотылек вокруг лампы накручивает. То тут, то там. Ну не женщина, а мечта. Повезло же им иметь друг друга. Отношения, которые действительно можно было назвать счастливыми. И ужасными одновременно. Ведь муж на службе дело не из лёгких, для семьи тем более. Спасибо, что за столом не воцарилось гробовой тишины, иначе Игорю вообще сквозь землю хотелось бы провалиться. Периодически головой кивает, сёрбает кипятком из какого-то там привезённого фарфора, и тычет в торт чайной. — угу. На Олега взгляд поднимает. Что за ним скрыто, Игорь? Делись. Малость обиды, что в уголках глаз замерла. Принятие. Смирение. Немного злости, перемешавшейся с обидой. Прощение. И что-то ещё. Что-то, что пока нельзя расшифровать так просто. Игорь выбирает внимательно слушать о татарских подвигах в секции, чем вслушиваться в беспокойный бой дождя за окном. И вот они славливаются вновь. Не души меня своими карими, Волч. Но всё равно добровольно шею [глаза] подставляет, весь твой. Делаешь что хочешь. — вообще.. Из-за стола поднимается, улыбаясь во все мочи. — время позднее уже, мы пойдём, наверное. а вам отдыхать пора, к тому же! после такого шоу ещё уснуть как-то нужно будет. Усмехается, лукаво так на Волча поглядывая. Пора бы, мол, и честь уже знать. Набарагозил тут, татарская морда. — а стол то какой был.. Елен Санна, вы, как и всегда, чудо! Фёдор Иванович.. спасибо. Руку протягивает, пожимая крепкую в ответ. В коридоре на автомате всё. Вроде и в мысли не погружён, да только не здесь уже, а дома. Обнимается на прощание, снов сладких желая, и уходит с Волчем, прямиком до квартиры. Дверь скрипит, замок щёлкает, ботинки отстукивают подошвой по старому полу. Гром шумно вздыхает, и у двери начинает. — ну говори. Страшно, наверное, Волч. Голос его сейчас не считать. Что скрывается за сказанным, с каким тоном, в каком контексте. Чёрт бы тебя побрал, Гром. Стена. Кремень. Как кусок от абразивного камня точильного. И всё встаёт по местам, как только лапа на плечо чужое ложится. Игорь Олега в стенку вбивает спиной, лбом ко лбу вжимаясь. — доволен? стало легче?! Вот теперь понятно всё и на места встало. Злость в голосе. Рычание. Страшнее от того, что не громкое, а утробное такое, из са-амой глубины души. Новой волной [я волна…… новая волна….. т-т]плещется, беснуется в зрачках злость невероятная. З л о б а. Гром в губы впивается, ответ не дослушивая. Вгрызается, зубами по тем проходясь, а язык внутрь толкая. Передние о передние бьёт, пальцы на загривке в волосы толкает, сжимая те с силой. И нет противостояния, потому что Волков сбит с толку. Гром меж ног его свою толкает, бедро вжимая в пах чужой. Коленкой к стенке, телом всем вдавить в холодную постройку. Ничего, телом согреет. Выпитым. Грызётся в пасти, слюнявит, облизывает и свои и его, и вновь, по новой. Ещё. Мало. Теперь постоянно гаденько чувство того, что надо Е Щ Ё. И он берёт это. По полной программе. Другой заползает под футболку, поскрёбывая ногтями по боку, и выше на рёбра. Поцелуй разрывает, бешено дыша при этом, пьяно совсем смотреть в глаза пытается. — сука ты, Волче. Бешено колотится сердце, горячим теплом в паху растекаясь. Гром ногой двигает туда-сюда, и в шею тычется. Лижет. Целует. Ловит ушами каждый вздох с охом. У самого джинса натягивается больнюче, но продолжает сладостные пытки. Не морду ещё разок, конечно, но чем хуже. — баш на баш, помнишь? С у к а. Ухмыляется ещё гаденько так совсем. От Волкова отходит, руки вверх вскидывая. Упс, мол, а я чего? Я ничего. А радости то на ебальнике сколько, ужас! Столько звёзд на небе нет, я вам говорю. Хороший план, Игорь. Надёжный, блять, как швейцарские часы. Футболку стягивает, бросая на пол, и шаг вперёд делает, лишь успевая коротко взглянуть на того. То, что хотел уже давно сделать. Пальцами к ремню, звеня бляшкой. Расстёгивает, оставляя болтаться, руку внутрь пропускает, сразу же под трусы заныривая. Обхватывает плоть горячую рукой, и выдыхает медленно, носом одним. Трётся лбом о скулу Волковскую, когда рукой уже двигать начинает, периодически головки касаясь пульсирующей, и смазку вниз уводя. [finita la commedia, Wolche]