нежно зажимаю нужные точки

Прощание выходит слишком скомканным, но — стоит отдать Игорю должное — своевременным. — Федор Иванович, Елена Александровна... — в глаза по-прежнему смотреть страшно. Затылок приглаживает смущенно, придерживая под курткой вываливающуюся майку. — Спасибо вам за радушие и... Погорячился, день тяжелый. Простите и прощайте, да, Олеж? Волкову делают отмашку, — эмоция не считывается, Олег не здесь, — заставляя легкое ощущение дежавю перевернуться в груди скользким сгустком волнения и облегчения. На холодное ребро пятирублевой монеты он натыкается ногтем в кармане, пока спускается по лестнице следом за Игорем, отставая на шаг или на два. Вот он, его кредит доверия. Молчание, бесконечно долгое, но такое естественное, переполовиненное выпитым, растягивается на всю обратную дорогу и почти не тяготит. Разве что от острой ночной прохлады на подходе к парадной в голове проясняется так неожиданно, что в какой-то момент Волкову хочется взвыть. Панически ловит себя на том, что вообще-то хотел поговорить, начинает судорожно перебирать слова, переставляя их местами, меняя последовательность объяснений. Курит, отпинывает мелкую гальку, добивая кеды, отвлекается на редкие неоновые вывески и тонущие в монохромной синеве плашки на дверях и окнах круглосуточных магазинов. А потом — незаметно, где-то между примятыми задниками, рассыпавшимися по полу пыльными шнурками и попыткой вытряхнуть из рукава окоченевшую от ожидания руку — оказывается припертым к стене. Пока что только фигурально, голосом. Дыхание для Волкова теряет биологический смысл. Становится чем-то сродни устаревшему социальному конструкту, мать его. Понял, наконец, насколько сильно проебался? В день рождения Игорева отца, перед двумя по-настоящему значимыми для Игоря людьми устроить т а к о е. Тварь ты, Волков, не отмоешься, даже если руки в кровь сотрешь. — Я... — кашляет в сгиб локтя. Не помогает: начать дышать не получается. Как и спрятаться. От глаз напротив оторваться не может, чувствуя, как немеет под челюстью, — не хотел, чтобы так. При них особенно. Тебя. Тебя, но не того пацана, из-за которого меня год клевали, — уголки губ тянет нервическая улыбка. — Да нет, бред какой-то. Игорь, я... Кто прошлое помянет, тому глаз вон? Слова сбивчивые, Олега лихорадит: сам не понимает, почему вывернул наружу столько ненависти невыраженной. Невырожденной. Стыдной. Не по адресу. Незаслуженно. «Доволен?» Нет, Игорь, нет. Ударом под дых — и к стене, теперь взаправду. Волков головой качает отрицательно. Хочет попросить, чтобы Гром ему въебал, но не может, всхлипывает в горячие Игоревы губы, не понимая, прощение [преступление] это или наказание. Тварь он дрожащая в конце-концов или... Глаза у Волкова на адреналине закрыть не получается. Как и руки поднять. Обмирает, только после смазанного укуса отвечая на поцелуй. Покорный, сука. Фейерверк в черепушке, правда, не успокаивается. Мозг гоняет одни и те же мысли на остаточном ресурсе и объеме легких. Потолок, перепад напряжения в сети над головами, тонкая нить паутины в углу. Мягкий живот и растекающееся внизу возбуждение — такое же острое, как и не отпускающая адреналиновая лихорадка. Кеды... Щель между половицами. Бумажный обрывок рядом с ключницей. Буквы, неразборчивые, заваливающиеся, расплываются в острых ресничных тенях и вскипающих влажных белках. А вот время Волков видит отчетливо. Девятнадцать десять. Когда он вышел из автобуса, часы на остановке отмерили двадцать минут восьмого. Белая куртка адидас. Взгляд — перехваченный — внимательный. Слишком внимательный. Карман [не зажигалка, точно нет]. Руки на ребрах. Выше. Записка. Ещё раз, Олег, давай: куртка, взгляд... Пазл во вскипающем — обмирающем от страха, просящем, подмахивающем, всхлипывающем — сознании никак не хочет складываться. Волков даже на секунду выключается, не успевая [не желая] осмыслять что-то, кроме ощущения несоответствия, в которое вцепился мертвой хваткой этим вечером. Дело не в Гайдуке, нет. Ну же, Олег, ты близко, очень близко к правильному ответу, напираешь артериальной на горячий язык и пытаешься сильнее сжать слегка влажный загривок ногтями, а колено — бедрами. Куртка-взгляд-карман-за... Мысли запинаются об острые зубы и влажную, блядскую совсем дорожку слюны на коже, вспыхивающую на холодном воздухе. Су-ка. Да, точно. Волков скулит уже по-сучьи, смешивая в вибрирующей гортани возбуждение и досаду. Давит соскользнувшими запястьями на плечи, впивается ногтями в собственные ладони до красных отметин и невольно прогибается в пояснице, напрягая спину до ощутимой — отрезвляющей — мышечной боли. Слишком, слишком близко. Много. Игоря много: греет, вылизывает, держит, — и думать совсем невозможно. Не хочется. Не получается. Когда Гром отстраняется, Волкову кажется, что закончится [он сам, без остатка, особенно ниже пояса] кислород. Только сейчас на контрасте осознает, что творится с его телом. Волков абсолютно пьяный, пытается вцепиться в стену всем своим существом: плечами, локтями, острыми лопатками, — но его все равно ведет в сторону. Голова из свинца как будто, клонится ниже. И ебало это довольное напротив... Зацелованные губы подрагивают то ли обиженно, то ли испуганно, то ли восхищенно: — М-мудак. Вот и условились. Башкой встряхивает зашорено совсем. Он же не хотел. Точнее, хотел, да, блять, хотел морду начистить, но не Игорю, а тому, другому, с фотографии. Не так. Волков от происходящего какой-то собачий кайф ловить начинает. На грани с удушьем. Игорь знает, что делает. Игорь — как пластилин под пальцами, — все равно, сука, нежный. И бояться по-настоящему до конца не получается, потому что его рука сейчас у Волкова в трусах. Олег дрожит, плавится, затылком в бетон вжимается сильнее, но в ответ — сволочь — не прикасается даже губами. Долго держится, пока резьбу на очередном хриплом выдохе сквозь зубы не срывает. Щетиной обжигается. Дыханием. Запахом. Хватает Игоря за запястье, снимает руку с собственного члена (дрожь пробирает так, что колени подгибаются), тянет выше. Медленно, глаза в глаза, пока подушечки пальцев не натыкаются на слегка припухшую нижнюю губу. Нравится, Гром? Так нежнее будешь? Прочертив языком линию по запястью и ладони, Олег вбирает в рот указательный и средний, пропуская их до бархатной стенки щеки на две фаланги. От ощущения собственного вкуса становится почти невыносимо. На впалой скуле четко вырисовывается характерный бугорок. И тут в голове что-то щелкает. Оглушительно громко. Как затвор ружья. Олег выпускает пальцы, обрывая в движении тонкую нить слюны. Облизывается. Понял, сука. Всё понял. — А стрелять научишь? На замечание брошенное без опаски Игорь ухмыляется. От мудака ведь слышит, что периодически по его цветущим синякам гуляет. Твои метки, Волч, всё твоё. Ты теперь страшной Громовской властью обладаешь. Возможно, [скорее всего] безоговорочно всем им. — скажи ещё, что тебе не нравится. У Игоря есть ещё буквально несколько секунд на то, чтоб позлорадствовать. Олег всем видом показывает как ему. Всем существом пытаясь со стеной сравнятся, а в глазах то.. В глазах столько огня горит, столько искр бьётся, отблескивая во влаге. Даже хватка у него резкой выходит совсем, на удивление, крепкой. И как ещё после такого силы остались? Чья бы корова, Игорёш. Гром замирает. Сознание покидает тело, позволяя смотреть со стороны. За прикрытыми Волчьими глазами, за тем, как опаляет на выдохе пальцы, и тут же вбирает их внутрь. Горячо. Игорь совсем недавно был в этом рту, исследовал, готовил почву [агроном хуев]. Сердце пропускает удар. Ещё один получается в два раза короче. Все стенки сердечные сжимаются до точки. Бесконечной, безграничной. Что-то громко щёлкает в голове [как же вы похожи, блять!]. В нос ударяет привкус металла, фантомный, как часто бывает. Мурашки по локтям до предплечий поднимаются [восстанием мурашек ха-ха]. Последних сил хватает лишь на то, чтоб заметить блеск тянущейся ниточки вязкой слюны. Взгляд со рта медленно совсем на глаза переводит. Как в слоумо прям. Игорь предполагал такой исход. Не прямо сейчас, нет, и не думал, почему-то, что Олег прямо резать решит. — потом. Всё потом. И чёрт знает когда, и возможно, что ни-ко-гда, но он ещё подумает об этом на досуге. Решит как лучше поступить, ведь Олег, всё-таки, всё понимает, не глупый совсем. И Олегу может хватить всего секунды на осознание, когда Гром бьётся перед ним коленками об пол. Не может тянуть больше, не хочет. У него вот этих Волковских сил совсем нет. Измучился весь уже. Его Олег с ума сводит, и радуется этому только. Да будто бы сам Игорь против, что уж там. Снизу Грома слышно басисто, рвано, рычаще. — помню как однажды утром ты себя ледяной водой в ванне поливал. а знаешь чем я в этот момент занимался? Взгляд вверх, холодная, пробивающая сталь. Чистосердечное, ебашь. — ты же слышал, да? кулак закусывал, но ты всё равно это слышал. Накрывает лапой натянутую ткань уже снизу, прям орехи колоть, Олег Тартарович. И пульсирует ноюще совсем, с таким нескрываемым удовольствием на ласки отзываясь. Пальцы хватаются за трусы, утягивая те с джинсой вниз, а язык уже подхватывает набухшую сочащуюся головку. Изображение плывёт, размазывается, и Гром вынужденно прикрывает глаза под чужим взглядом. Член у Волкова большой, горячий, напряжённый, блестящий от смазки и с набухшей венкой на том. Такие уверенные движения, будто бы и не первый раз вовсе, губами прячет зубы, и толкается глубже. Полностью его взять не получится, Гром это до этого понял. Поэтому руками помогает, пальцами мошонку оглаживая и чуть сжимая, Игорь причмокивает, скулит довольно. Совсем не думает о том, переживёт ли это всё его товарищ [ха-ха]. Слюны всё больше, и Гром активнее двигает головой, уже почти что сёрбая от обилия слюны, перемешавшейся с его смазкой. Языком крутит по стволу, периодически к основанию ближе толкаясь. Давится, хрипит, уголки губ намокают, но не останавливается. В какой-то момент, Гром расслабляет горло, медленно втягивая носом воздух [Волковский запах], и заглатывает глубже. Рукой хватает за бедро Волковское, пальцами пытается прицепиться к тому, ухватить, удержаться. Сглотнуть пытается, жмурясь с силой, носом втягивает резко, и вновь давится. Вытаскивает, даже не думая облизывать залитую слюной пасть. Внутри все эмоции уже давно перевалили за край, затапливая и сжигая всё, что только попадалось под руку. Игорь горел. Натурально. Глаза болели, а щёки пылали. В паху всё ныло и болезненно отдавало до мозга, до кончиков пальцев на ногах. Весь красный, потрёпанный, блестящий от пота он смотрит вверх. Поднимает влажные глаза на Волкова, и хочет вслух читать “отче наш”. Богохульство. Кощунство. Любовь. На серьёзных щах поднимается, забирая трясущимися пальцами руку Олега. Целует запястье, внутреннюю, тыльную. Вжимает его в стенку обратно, своим членом через ткань к его притираясь. Дышит часто, а глаз от его оторвать не может. Целует каждый палец, в рот берёт поочередно. Баш на баш, Олеж, тебя предупреждали. В квартире стоит звенящая тишина. За окном громыхает, дождь звонко отбивает по ОТЛИВУ. Где-то в кухне покапывает кран, а деревянные половицы скрипнут то тут, то там. Но среди всего этого фонового шума Гром различает только Волковское сердцебиение. Своего уже даже не слышит, оно набатом бьёт в ушах, звенит, но Волчье всё равно громче, сильнее, бешенее. — я не могу больше, Волч.. У Грома брови домиком, а глаза просящие, кричащие почти что. Будь ребёнком, ему бы сейчас все игрушки в магазине скупили, так ещё и в кафе ответили бы, за сладким. Его мелко колотит, почти лихорадит. Орёл? Решка. Ещё раз! — хочу. очень хочу. Ещё немного, и слюной капать начнёт, жалобно и умоляюще продолжая о того тереться. Руку к щеке прижимает, трётся, а другой его шею накрывает. Аккурат под кадыком, самой ладонью надавливая, на не пальцами по бокам. И в поцелуй, давая Волкову самого себя узнать чуть лучше, на вкус испробовать. Рот вылизывает, выдыхает носом жарко, втягивает с сипом, и ещё, глубже. Сдавливает больше, когда хрип слышит, напрягается всем нутром. Блять, такими темпами и в штаны спустит от перенапряжения. Знаешь как говорят, Игорёш? Долгое возбуждение без высвобождения плохо. Гром просит, хотя может взять, чтоб не перейти черту, которая всё ещё [дурак, блять] может быть между ними. Он не знает о том, как Волков далеко готов зайти. Но сам сейчас, кажется, готов уже на всё и даже больше. И ведь даже не смущает ничего с ним рядом. Гром вдыхает поглубже, бёдрами ещё раз подаётся, в попытке найти хоть какое-то успокоение болезненно пульсирующему члену. Только вот будущий майор плохо понимает, что своими действиями двоих удерживает. И Волкову кончить не даёт, и сам изводится, вот-вот и ёрзать начнёт. Ведёт дико, с губ к шее и по ней поцелуями до уха. Влажно облизывает мочку, слегка оттягивая зубами. Знает, что Олегу нравится. Поэтому и шепчет сразу же. — кутляк.. Да, можете уже подбирать ваши мурашки, не благодарите! Право, не стоит. Игорь берёт Волкова за руку, цепляясь подушечками пальцев за его, и наконец-то оттаскивает того от стены. Аккуратно ведёт, всё-таки попробуй иначе со спущенными штанами. К дивану тянет, но падать не спешит. Помогает расправиться с джинсами, оставляя их на полу, как и где-то там давно собственную футболку. Руки Олега на свои кладёт, довольно периодически глаза прикрывая и мыча сдавленно, когда тот то один раз, то второй коснётся. Невозможно. Это выше человеческой природы. И как хорошо, что Игорь та ещё нечеловеческая тварь, правда всё равно пребывающая на пределе. Теперь завалиться, спиной продавить спинку, а задницей не самые мягкие [ортопедически, блять], пружины в подушках. Олега на себя тащит, на бёдра прямо. [слушай (ты слышишь?), зачем тебе суши? в штанах всё накрыто, присядь и покушай. котлета и каша – параша, мой член твой романтический ужин (как вкусно)] Бёдра у Олега ахуительные. Подтянутые, крепкие. В них [как и в каждую часть его тела] хочется вгрызться пастью, до боли сжимая челюсть. Игорь кладёт на них руки, и на мгновение вновь замирает. Как под него, идеально ложится. Олег в ночном свете с чертовщинкой [или это выпитое всё. или правда просто]. Осознание бьёт Игоря в затылок, резко, сильно. Он ловит себя на проскользнувшей второй раз за начавшуюся ночь мысли, л ю б и т. Так, как никогда и никого. Башкой в грудь вжимается, обхватывает Олега руками, жмёт к себе со всех оставшихся сил. Пусть сердце остановится. Пожалуйста. Это невыносимо. Глухой удар. Нет, Волков, не твое сердце [деревянное, в труху, пять червистых ходов, выщербленных короедом], а колени в парадных джинсах об половицы там, внизу. Осознание приливает в затылок морящей — до звезд и цветных кругов, наплывающих от слезных желез — волной, и исчезает бесследно, смазывая все то, что после, в слоу-мо: обжигающий бедро голос — Игорь точно чувствует запах возбуждения, — собственные пальцы [фаланги горячим клеем залили], сминающие жесткие волосы [и кожу кажется, глубже, под череп, рассекая паутинную оболочку, в мозг] на затылке. Выгоревшие. Олег это в полумраке и даже с предательски закрывающимися глазами понимает. Тактильно. Кто кого приручает? [Найдешь легко наощупь — пустота меня плотней. Давай договоримся: будь со мной аккуратней] — Кончил? — вопрос срывается с кончика языка без Волковского участия. Олег губы кривит, ощущая подсыхающее — просящее — натяжение в уголках. Единственное, что ему правда интересно сейчас. Он правда думал, что в тот раз ему показалось. Утренние Волковские стояки [молодо-зелено, Олеж] были приветствием не только выкатившемуся солнцу, но и маячащему где-то на периферии торсу Игоря. Крепкому, подтянутому, лоснящемуся на груди и загривке после душа или утренней тренировки. Ходил же, блять, постоянно в одних этих бесформенных трениках, небрежно закатывая растянутую резинку вниз — так низко, что, сука, распыленное после сна Волковское сознание легко дорисовывало пунктиром обозначенные ягодичные ямки или начало лобковой кости, тонкую дорожку волос, а ниже... Да, точно, все что угодно, но только не ладонью вниз по животу. Волков уходил в душ, задрапированный в простыню, как недотраханный Диоген Синопский, отсвечивающий фонарем посреди белого дня [«Ищу человека»]. Игорь, животное, пре-кра-ти. Олег помнил слишком ярко, как подломились колени под струями холодной воды, когда слух тронул — тронул ли — мягкий утробный вздох, приглушенный расстоянием и солнечным светом. Олег думал, что съехал с ума окончательно, кривил бескровные губы, увеличивая напор: «Тебе кажется. Тебе кажется...» — Знал, сука, что у меня стоит, — «сука» вместо паузы на свистящем выдохе, когда Игорь снова обхватывает стояк. Пальцы на ногах поджимаются, стоять ровно на пятках невозможно. Звуки эти, когда Игорь расслабляет горло и принимает глубже. Его ресницы и брови — выгоревшие, невозможно пшеничные — и влажный, слегка покрасневший лоб с такого ракурса. Сверху вниз, нравится, Волков? Тебе кажется. Стержень, резиновым натяжением скрепляющий Волковские позвонки, лопается на оглушительно громком стоне. Мычание, всхлип, обрывающийся раскатистой вибрацией в животе сонорный [соленый] «м-м». Олега ведет, он дрожит, почти покачивается [заканчивается], теряя равновесие и последние якоря в реальности, накрывает Игореву руку, спасительно придерживающую бедро, своей, впиваясь в пястье. Второй раз за вечер к носу поступает горячая волна, и Олег запрокидывает голову, чтобы просто дышать, и смаргивает пелену с глаз. Не помнит, как тянет ко рту запястье, закусывая кожу под выпирающей костью. Влажно. Там, внизу. Так, что яйца поджимаются еще сильнее. Игорев язык и горячая — Волкову не с чем сравнивать, ментяра, осади, — бархатистая кожа. Игоря слишком много, когда густая капля слюны срывается вниз по внутренней поверхности бедра до коленной чашечки. И когда Гром давится с сипом и поднимает глаза. Светопреставление. Яко исчезает дым, яко тает воск от лица огня... [ладно, только не убейся как я...] Волкова перетряхивает от острой смеси страха и возбуждения. Пальцы на Игоревой пятерне разжимаются медленно [отпускаешь страховочный трос перед свободным падением?] и, пережив столкновение с холодным воздухом, прилипают к сведенной напряжением скуле, оглаживают угол челюсти вверх до виска. Башка у Грома вихрастая, тяжелая, родная. «Не надо» — одним изломом бровей, спутанной в колючих ресницах влагой и рефлекторно сжавшимися вместо слов губами. Несмотря на то, что Олегу нравится до пляшущих за ушами чертей. И Игорь — надо же — слышит даже бессловесно-невразумительное, слушается, поднимается. Игорева выходка с пальцами после такого — почти отдохновение. Волков пожирает его глазами, загнанный, сипящий, завороженный. И з у ч а ю щ и й. Подушечкой указательного цепляет краешек клыка и, придержав Грома под челюстью, проскальзывает глубже, выстанывая уже по привычке, через улыбку в уголках губ. Как будто бы Волков до сих пор может. Ты, ментяра, вглядись внимательнее. Торчков под кайфом видел? Ах, нет, сам же был. Вспомни?.. — Хороший, сука, — беззвучно почти, скатываясь в горячечное исступление и немея на каждом последнем слоге. Олег любит по-своему, остервенело, — невыносимый. Вылизывает — подбородок, губы, пасть Игореву всю, без остатка, — наваливаясь шеей на жилистые пальцы до хрипа, рычит, извивается, напирая тазобедренными и хватая Грома за бедра, чтобы призывно притереться через грубую ткань. Повторяет, принимая правила игры: баш на баш, не выжидая подходящего момента. Нет никакой черты давно. Тебе кажется. На «кутляке» у Волкова окончательно свисток срывает. Он подминается, делает шаг назад как будто, вплавляясь в бетон, взгляд глаза в глаза выдерживает, обеими руками хватая за ремень и слегка встряхивая. Ближе. Обводит сухими ладонями ягодицы через ткань, сжимает, соскальзывает ниже. Облапывает каждый сантиметр, покорный, хороший, подрагивающий от возбуждения [точно шлюха, доволен, Игорь]. Визгливо собачка на ширинке вниз срывается — а пуговицу не тронул даже — Олег два пальца между тесной джинсой и влажными трусами запускает на пробу, дразнит, температуру, блять, проверяет что ли. Но больше член не трогает. Рычит в поцелуй, прикусывая и медленно-медленно, по-щенячьи совсем оттягивая нижнюю губу. Сможешь, товарищ милиционер. — Пинук чите, — прощает тебя, глупого, видишь? Где набрался, ты скажи, а? Волкову нравится. Гипноз этот действует на него безоговорочно. Он давно всего себя целиком Игорю вверил вместе с прокопченными костями и болью костяной, режущей просящие челюсти. За так. Просто потому что в глаза Игоревы смотреть больно. Бедра сделает послушно, так, как Игорь хочет, и тянется к его лицу, обтекает всего Грома: животами притирается, сильнее сжимая острыми коленями, твердый сосок цепляет резцами без интереса, по-хозяйски скорее, тут же накрывая ладонью. Надышаться влюбленно каждым Громовским нервом хочется. Глаза у Игоря красивые, Олег натурально наглядеться не может, давно признал свою слабость. Носами не сталкивается едва, обхватывая обеими руками подбородок, и, нажимая большими пальцами, заставляет открыть рот. Препарирует тебя, Гром, видишь как: теперь не только снаружи, но и изнутри ланцетом режет. Довольный, сплевывает и рычит в глотку, вгрызаясь в губы и проталкивая язык, чтобы тут же вернуть свое, смешанное с Игоревым. Под кадыком Волков метку оставляет собственническую — такую за воротом футболки не спрячешь, пусть все любуются. Ниже — языком, как лезвием по солоноватой груди и поджавшемуся животу, — остатки одежды стаскивает с Игоря едва ли не зубами, остервенело, пристраиваясь между бедер и спешно целуя под коленом. Горячее. Ревнует к тряпкам, сволочь. Хочет. Все внизу живота до двух простых животных слогов скатывается. Допросился. Баш на баш, Волков помнит. Только в сторону паха не смотрит пока, против воли славливаясь взглядами. Олег и сам не верит, что сможет взять так, как Игорь, что получится. Начинает с понятного: медленно спускается от коленной чашечки до паха, чередуя язык с зубами, утыкается носом в основание члена, на пробу оттягивая край нежной кожи на мошонке губами. Обмирает, вслушивается. Не помнит даже, как несколько раз приходится по стволу языком, собирая естественную смазку. А потом действительно берет в рот. Ровно один раз, пока не поджимается горло. Олег хрипит, закашливается, пропустив меньше трети и едва не зацепив головку зубами, и снимается с члена, смешивая брызнувшие из глаз слезы со слюной и предэякулятом. Наваливается тяжелой от смущения и жара башкой на Игорево бедро, осоловевший, возбужденный в край, подушечками пальцев под собственным носом по купидоновой дуге мажет и в рот тянет машинально. Соленое. Жидкое. Красное. Сука. Левая ноздря онемела как будто. Волкову похуй. Скалится, пальцы вылизывает начисто и на член возвращает, упрямый: — Игорь, — голос у Олега сиплый, совсем никакой, потому что глотку хуем Громовским причесал чуть ли не до тошноты, зато влюбленно. Нравится? — Знаешь, сколько раз я дрочил на этом диване, слушая, как ты дышишь? Ловит такт, в котором вздымается и опадает Игорева грудь: — Ночью, пока спишь. Вот так... — Вдох. Ноготь цепляет уздечку, кольцо из большого и указательного проходится по головке. Выдох. Всей пятерней вниз до основания мед-лен-но, постепенно увеличивая давление. — Трахнешь меня? Волков облизывается по-прежнему, дыша только наполовину, и взглядом одним горящим сигнализирует, мол, у меня резинка в кармане куртки и до вечера желудок пустой был, не ссы, мент.