нежно зажимаю нужные точки

Первое, что чувствует Игорь, когда Волков пробует член, это головокружение. Лёгкое совсем, но гаденькое, до смазанного плана и ватных ног. Удивительно, ноги ватные, а член колом [ха!]. Он даже натурально забывает дышать. Подрагивающими пальцами к волосам его тянется, но замирает, бессильно руку опуская рядом. На такое хочется только смотреть не прерывая. Не было. Нутром чует. У них у обоих это первое. Такое точно. Силы возвращаются только тогда, когда Гром кровь замечает. В темноте капли ещё темнее. Пачкают лицо Волковское, парой стекая на собственное бедро. Что-то зверское внутри просыпается. Подёргивает тело всё, изнутри и снаружи. Током прошибает. Он слушает, и лучше бы не слышал всё, что ему Волков говорил сейчас. Сука. С у к а. Если бы не сидел, то сейчас бы повело к хуям собачьим. Игорь не справляется. Тормоза отказали. Отпустив руль, оставил лишь педаль на газу. Будь что будет. И за чистосердечное он ему сделает поблажку. Глаза прикрывает, на выдохе добавляя. — кончил. Ахуеть как, я бы даже сказал. И не один раз, ещё бы добавил, но уже не в тот день. Это ведь надо же, какая вселенская глупость. Значит их обоих уже какое-то продолжительное время тянуло друг к другу, но они оба этого не замечали. Какого вообще хуя. Как такое возможно, когда тянуло ТАК?! Собственный страх, стереотипы, привычные норм жизни. Всё, что, вероятно, старалось затмить настоящие чувства, и не давало открыть глаза. Открыть глаза. И Гром открывает. Прямо тогда, когда Волков перед ним красной тряпкой отмахивает, сам уже на последнем издыхании озвучивая.. просьбу ли? Желание? Игорь не говорит да или нет. Он подаётся вперёд, поднимая с себя Олега. Вновь за руку, и старым приёмом с вальса, на развороте, к подоконнику, чтоб тот руками упёрся. Гром прилипает к нему сзади. К заднице притирается, грудаком к спине напряжённой. — сука ты, Олег.. какая же ты сука. Ведь не ругает даже совсем. Хрипотцой его своей ласкает, пальцами к холке прилипая. Сложно будет, точно. Но Гром постарается. Как сможет. Потому что от него уже ни-ху-я святого не осталось. Он затерялся там, в ругательствах татарских, во взгляде мокром, в тех фактах, о которых даже думать боялся. Олег разбудил что-то новое, что-то тёмное и густое. Это нечто обволакивало Грома изнутри, и оказываясь наружи, никому не давало поблажек. [господи, спасибо, что не сущность в виде гномика]. Губами уже не целует, а мажет по телу распрямляясь. Очерчивает пальцами от верха до поясницы. Надавливает, прогибая его под собой [всегда есть куда больше, Гром, не забывай]. На подоконнике из чего-то похожего на смазку детский крем с зайчиком, жирный такой, чтоб в минус на улице ничто на лице не треснуло [пользовался бы ещё..]. Так что Гром думаетдумаетдумает. Сплёвывает на ладонь. Ещё раз. Часть на член, ещё один плевок, и густой дорожкой меж чужих ягодиц. — вдохни. И как только Игорь видитчувствует, что Волков делает вдох, так сразу же пристраивает палец. Сначала один. Но свистит уже по полной, долго не протянет. Аккуратно, сапёрски совсем. Он привычкой [опытом] наученный, начинает со среднего. До первой фаланги, взад-вперёд. К Олегу прислушивается. К постаныванию, к вздохам. — медленнее дыши. На второй фаланге двигается чуть быстрее, уже больше насаживая того. Лоб у самого мокрый весь, по спине катится. Точно сапёр, зуб даю! — вдох. Ну вот, узнаём старого доброго Игоря Грома. Раздаёт команды направо и налево, а сам невозмутимый до чёртиков! [ага, да, десять раз]. Невероятно тяжко, но он толкает безымянный. Чуть раздвигает пальцы внутри, ещё на первых фалангах, и ещё раз сплёвывает. Слюна вязкой нитью опускается, а пальцы погружаются внутрь. Левой за бедро хватается. — Волков. м е д л е н н о. Грубее. Ниже. Во вкус входите, тв-щ Гром. Это, вообще, ему ещё спасибо сказать надо. Как вошёл бы на сухую, так и.. Ну подумаешь, уздечку бы порвал. Ну с кем не бывает! Рвал уже, в подростковом, да и на нём же всё, вон, как [как] на собаке всё заживает. Он никогда этот вечер не забудет. Олега. Такого. Влажного. Извивающегося. Просящего. Такого, от которого воздух в глотке застревает, а челюсть с силой сжимается, что вот-вот и зубы к чёртовой матери раскрошатся в пыль. — всё. не могу. Замаскированное: прости, если будет больно? Прощаем, Игорь, понимаем. Ты правда старался, молодец. Твой пирожок с полки на сегодня Олег Волков на подоконнике. А вид то какой, Волче, видал? Глазки то подними на секунду, оцени масштабы красоты города уже родного. Как город там своей жизнью по ту сторону стекла живёт. Шумит, кипит. И даже дождь это движение остановить не в силах. Олег во вспышках от молний как под объективом мыльницы. Ты его звезда, Волч, путеводная. Каждый раз когда на небо смотришь, луну ищи. Вот ты с ней рядом, самая яркая в небе звезда. Никогда не погаснешь. Давай, дружочек, не подведи. Пальцами свободной за подбородок хватается, и разворачивая целует. Вгрызается, чувствуя носом и пастью крови вкус во рту и губах. А вместе с тем пальцами двигать начинает. Толкается. Быстрее. Глубже. Скользит по языку и вокруг простаты выплясывает подушечками, даже не догадываясь [наверное..]. Игорь поёбывает. Страстнонежно. Со скулежом. С рыками. С ускоряющимся темпом. Гнёт Волкова под себя, телом нависает, и в какой-то момент разрывает поцелуй на жалкую секунду, буквально проклиная его этим: — вдохни. Олег послушный. Олег хороший. Олег должен знать, что т-а-к будет лучше. Игорь слизывает алую, подсохшую. Ещё. И ещё. Прикусывает Олега за кончик носа, аккуратно совсем, и вытаскивает пальцы. — что ты хочешь, Волч? Вот сука. Ты же не можешь, да? Нет. Может. Ещё как. [:)] Так сильно, что взгляд его сейчас умертвить может. Ноздри раздуваются по-звериному совсем. — хочешь, чтобы я тебя трахнул? Игорь удав. Он гадюка. Тварь [уже не] дрожащая. Сталь. Бетон. Алмаз. Толкается языком в пасть, а сочащимся членом внутрь. Лишь бы вдохнул. Головка пульсирует, внутри узко. Нет, это слово совершенно не описывает то, КАК на самом деле внутри Олега, блять, узко. Гром хмурится. Гнёт бровные дуги к переносице, и прикусывает Волчьи губы, ест те почти что. Хватает Олега за одну руку, за вторую. Заводит за спину, за запястья цапает, и поднимает к лопаткам. Кладёт его полностью на подоконник, продолжая толкаться. Входит наполовину, когда тело прошибает новой волной. Олег жаркий. Наружу изнутри. [потерянный покой, что ты делаешь со мной! это бесит, раздражает, вымораживает, все силы забирает] До конца. Одним толчком. Вилянием бёдер. Поцелуй прекращается с тем, как он полностью оказывается внутри Волкова. Упирается рукой в подоконник, подминая под себя какую-то тетрадку, оставляя на ней влажный след. Нужно немного привыкнуть. Ему. Волкову. Но если бы он был так всесилен, как хотелось бы! Ещё немного, и его просто разорвёт на ёбаные атомы. Стенки обхватывают член болезненно, и Гром начинает двигаться, быстро набирая темп. Остатки самого Игоря где-то там, при входе в квартиру остались. Сейчас был Гром. Самый, мать его, настоящий. Раскатистый, резкий, громкий. И его разрядами молний служила хватка и укусы. Сильные, яркие. Игорь не владел собой. Он чувствовал Волковское тело, и натурально хотел того сожрать. Зверское нутро требовало больше, вбиваясь грубыми толчками в напряжённое тело. Не хватает какого-нибудь “расслабься”, м, Игорёш? Может озвучишь? Не? Но нет, на сегодня его шоу-программа “баш на баш” окончилась. В сухом остатке имелось бешеное существо, вытрахивающее чужое естество. Горячо. Сексуально. Берёт его отрывистыми безжалостными толчками, соттяжкой вбиваясь в жаркое и ноющее нутро. Трение нарастает, и Игорь отпускает руки Волкова, накрывая шею. Сжимает до состояния, когда дышать получается через силу. Может их секс и будет длиться дольше, но точно не сегодня. Точно не после всего, что они здесь наделали за это время. Это похоже на порнушку, которую однажды Игорь нашёл в видике отца. Посмотрели они с Игнатом тогда запись футбольного матча, ага, как же.. Только сейчас Игорь смотрит на то, как член погружается внутрь. Руку с шеи убирает, обеими хватаясь за задницу. Жмёт, растягивает, и чувствует это натяжение членом. Насаживает Олега уже до судорог в ногах, безумие, в которое он его затащил. Перед глазами застилается пелена, Игорь зажмуривается. Вытаскивает член [по опыту и без мыслей], задерживая в эту же секунду дыхание. Ресницы слипаются, а сперма густыми каплями пачкает Волковские ноги. Пол. Руки. Оргазм изматывает, душит. Игорь делает глубокий вдох. Ложится на Олега, в шею шепчет беспорядочные признания. — хороший.. мой.. волчонок. Бессилие распространяется по телу. Руками обнимает инстинктивно, боязно. Чуть в бок сползает, чтоб больше на него не давить. — Олеж.. Откашливается. Ещё раз. — Волч.. ты как? Пытается в лицо его заглянуть, может чтоб там найти ответ на свой вопрос. Пожалуй, самый важный в его жизни сейчас. Сил хватает только на то, чтобы напереться челюстью на слова, на рычание Игорево — не на ру-ки, — и подняться следом за ними, переступая гремящие пряжкой ремня джинсы. Волков валится на подоконник, обмирая и едва не задерживая дыхание. Это тебе не гандоны — «Турбо» типо с клубникой была, да? — с водой с крыши кидать. Дерево щерит зубы в ответ, вгрызаясь в ладони щепами и сколами толстого — векового, мать его, исторического, — слоя пожелтевших от времени белил. Волков тихо всхлипывает, надламываясь и обмякая под давлением на [слишком] чувствительную поясницу. Прожженный сигаретным дымом и кухонным варом кракелюр перетекает с подоконника на кожу, распространяясь по голубым венам, как яд, и по нервным окончаниям нарастающей волной, надламывая сильнее. Слабое место нашел? Так нет, то давно уже... Откуда в нем, упрямо пережимавшем глотку и накатывающие слезы, даже когда вправляли [до щелчка] разбитый нос, все эти предательски блядские звуки, Олег не знает. Слишком увлечен тем, чтобы локоть вниз не соскользнул, а зад плотнее к стояку притерся. И все равно с возбуждением внизу живота мешается предательский холод. Нет смысла отрицать, Волков пытался понять, каково это — чувствовать Игоря в н у т р и, когда вбирал его пальцы в рот. Длинные, сука, пальцы. Узнал заранее. Изучил. Сильные, узловатые самую малость, обжигающие язык сухостью и твердой, набитой об боксерскую грушу солоноватой кожей. Простые, работящие, тяжелые, любящие,— да, Игорь, да, до всхлипа блядского, — как на полотнах гениального Дюрера. Гром нежным не будет — не в его стиле. Волков давно почувствовал в нем силу. И эта сила ему нравилась. Надо было только разбудить ее, слегонца прочесать зубами, заедаясь. Продолжающаяся игра во «вдохни» — ответка на ночную волковскую дрочку, не иначе. Баш на баш, партия продолжается. Но на этот раз Олег справляется с трудом. Вдыхает в первый раз с запасом, выхолаживая ребра и легкие предвкушением и почти дотягиваясь башкой до стекла. Неразработанные мышцы тянет, пощипывает как будто — пока еще терпимо. Волков с дуру даже покачивается на локтях в такт и рычит на Грома из-за плеча, потому что выдохнуть натурально не мо-жет, непроизвольно сжимая Игоря внутри сильнее: — Двигай, блять, медленнее, — огрызается, псина. А сам мысленно повторяет команду, завороженный, [расслабляя глотку и] заглатывая воздух через спазм. Хороший мальчик. Игорь, сука такая, как специально начинает растягивать быстрее. И кажется, дыхание действительно помогает, затапливая уши вязким воздухом и сплавленным воедино сердцебиением [до сих пор не остановилось. стра[ш]нно]. Сгусток горячечного чего-то между бровями расходится. Не слыша себя, Олег перестает сдерживаться, сипит поверхностно, с приоткрытым ртом. Ловит, наконец, кайф от силы, возбуждения, боли, отсутствия пальцев на члене. Дурея, наваливается животом на ребро подоконника. Видит сквозь ресницы, наглухо дожирающие остатки света, как влага, влекомая притяжением, срывается вниз медленно: грузными дождевыми каплями по мутному оттиску улицы, блестящей дорожкой пота по вздыбленной холке, крупно передергивающейся в ответ на тяжелое дыхание сзади, предэякулятом вниз по болезненно ноющему стояку. Бордерлайн. Черта пройдена. Там, за чертой — черти. Границ больше нет. Волкова тоже. Спина у Олега красивая, желваки и мышцы ходят под разгоряченной кожей, и на этом «Волков» лопатки ощутимо перекручивает. Что там после? «Место»?.. Он не уверен, но слушается. Подбородком ниже, напирая костью на край пепельницы с мычанием. До ощущения сухого, остро-щепастого покалывания между коротко стриженными ногтями и нежным розовым мясом [это про собственные руки? это про то, что сейчас внизу?]. До скрипа зубов. Чувствует, как пальцы внутри раскрываются. Под носом пахнет кровью и блевотной табачной горечью так, что губы волковские, кривясь, дрожат сильнее. Так, глядишь, и курить бросит после пары воспитательных... — Дядь, — [блядь] — ты... не... понял? В самом деле, какое нахуй «вдохни»? Если взаимную дрочку , кривя душой и упорно избегая встречи взглядами, еще можно было списать на проявление чего-то бессознательного, импульсивного, похотливого, мелочно «дружеского», то сейчас Волков заканчивался. Медленно, правильно, благодарный Грому, что под ним — и ради него. И Игорь понимал в с ё. — Псина, — воет почти [восхищенно], фокусируясь, наконец, на громовской морде, а не на абстрактно плывущих крышах автомобилей. Взгляд у Волкова испитый совсем за блестящей поволокой слез, а когда пальцы Игоревы впервые притираются к простате, темнота под веки почти закатывается. Олег подставляется под язык, стонет, срывая глотку и горящие огнем легкие, хватает Игоря за волосы и обрывает поцелуй укусом — и надеется, что до крови в ответ. Пепельница все-таки наебывается вниз с глухим звоном [не разбилась вроде, крепкая, только пепел и бычки под пальцами ног, и тишина в очередной раз рассыпалась], когда Олег съезжает на локоть, одной лапой накрывая Игоревы пальцы на собственной заднице, и начинает двигаться навстречу. Подушечками за тазобедренную и за член хватается изредка, поддразнивая. Во вкус входит, удовольствие и саднящий спазм рыком по телу — по всему, кроме болезненной вертикальной складки на лбу между сведенными бровями, — прокатывая. Хороший, видишь, Игорь? Правда хороший. А старается как... Так самозабвенно, что во всем выражении лица настоящий испуг проскакивает, когда Гром останавливается. Волков первопричину того, почему раком у подоконника стоит, вспоминает и трезвеет на секунду. С у к а. — Игорь, иркәм минем? Игорень, пожа... прошу тебя... — ни голоса, ни воздуха, ни гордости не осталось, чтобы выровнять дыхание. Глотка мягкая-мягкая, плаксивая почти, а взгляд... нет, не просящий, прошивающий. Бешеный. Покачнувшись, задом напирает, выгибает спину, до последнего пытаясь притереться к груди. — Я хочу твой ебаный хуй... — срывается, в морду самую сипит, буквально орет сорванным влюбленно-ненавидящим шепотом, — просто трахни меня, блять, сколько можно? Терять нечего. Выдыхает — и давится стоном, порнушно вгрызаясь в Игоревы губы — спасительно знакомые вразрез добивающему ощущению того, насколько Игорь боль[но]шой, даже когда не до конца, когда не полностью... Когда слишком. Сняться с члена, рефлекторно дернувшись, у Олега не получается. Он опирается на скулу и округленные плечи, позволяя зафиксировать руки. То ли молитвы, то ли проклятья вспомнить пытается, а потом ничего... Ничего. Каждое неосторожное движение бедрами заставляет волковские колени подгибаться все сильнее и сильнее [х о р о ш о, что Игорь держит], потому что Гром каждый раз задевает чувствительную точку — без вариантов. Весь минувший безумный день сходится единым ощущением жара в крестцово-подвздошном сочленении, сужаясь до толщины острия ножа где-то у основания члена. — Выдыхай, — Олег сипит, скалится из последних сил, привыкнув к ощущениям. Разрешает. Рука на шее, частично перекрывающая доступ к кислороду, добивает разом все волковское существо, которое Олег вверяет беззаветно, жмурясь и глухо выстанывая, выскуливая каждый рваный толчок. Неужели, ему этого ощущения подчиняющих [и где-то в стержне своем, в просветах костей невозможно бережных] сухих ладоней всю жизнь не хватало, чтобы вдохнуть наконец и отпустить [все свое животное, выворачивая нутро наружу] окончательно? Чтобы кто-то думал и решал за него. Чтобы кончить, даже не прикоснувшись к себе, коротко и конвульсивно вздрагивая, больно въезжая лбом в оконную раму. Совсем в тряпку превратился. Сперма стекает вниз по внутренней поверхности бедра, огибая коленную чашечку. Олег предупредительно впивается в Игорево запястье едва не до хруста, не позволяя сбавить темп, и тут же успокоенно разжимает слабеющие пальцы, устраивая их под подбородком и жмурясь от последних втрахивающих в подоконник толчков. Наконец, дышит — снова слышит себя, по меньшей мере. Себя, и Игоря, и обрушивающуюся откуда-то сверху грохочущую ночь. Млеет. Затраханный, липкий от своего и чужого семени и пота, окончательно смятый навалившимся сверху весом. Мычит что-то в ответ, а сказать не может, сгибая и разгибая пальцы, еще секунду назад сведенные судорогой. Волкова хватает только на то, чтобы неосознанно и осторожно прижать к себе горячее содрогающееся тело, не позволяя Грому отстраниться окончательно, и приложиться переносицей к грудине. Мыслей нет, чувств тоже. Есть только Игорь под боком, большой, теплый, собственноручно задушенный, и ноющая в коленях боль. — Курить хочу, — признается честно, голос не узнавая, и целует под челюстью, притираясь носом к колючей однодневной щетине. Не меняя положения, панически почти тянется до смятой пачки, вставляет в зубы и с третьего раза попадает спичкой по фосфорной терке на бочине спичечного коробка. Раскуривает, а вдохнуть не может, во все глаза впиваясь то в один, то в другой кусок Громовского лица: в скулу красивую, в раздувающиеся крылья носа, в глаза эти его прозрачные... — и тут сигарета неожиданно начинает горчить так, что слезы по щекам катятся хуй пойми, от чего, ей-богу. — Игорень... — [и где ты это подцепил, ну, Волков, признавайся?] встряхивая башкой, Олег тушит полуистлевшую обо что-то там, где обычно пепельница стоит, виском врезаясь в щеку. На то, чтобы рассмеяться, сил не осталось. Голос у него сиплый и шепчущий. Два дурака. Не могли что ли по-человечески друг друга понять. Нет же, наяривали в кустах, как партизаны, зубами скрипели, морды друг другу поколачивали периодически, стервенея от переизбытка тактильного. — Трахаешься ты так, что мне кажется... — Олег щурится, ком в горле проталкивая. Что, в шутку сводишь, Волков? Сжатый кулак едва ощутимо мажет по предплечью. Все не так. Завтра скажет. Может быть. Перед тем, как уйти, смазано в ухо вложит два слова, как в испорченном телефоне, и будь что будет. — Завтрак с тебя, животное. Татарский Игорь знал базово [с тридцать слов от самого Волче]. Выражался криво, косо, абы как, но с чувством и тактом. Однако это всё и близко не стояло с тем, как говорил сам Олег. Что говорил. И когда Гром не понимал чего-то, то сначала опирался на собственные ощущения. На выражение лица, с которым тот говорит, на интонацию, и только потом уточнял перевод, сверяя с правильностью домыслов. Они, наверное, могли понимать друг друга и без слов вовсе. Это было что-то совершенно космическое. Необъяснимая связь. Наверное поэтому всё в таком стремительном вихре по итогу и закрутилось, снося всё на своём пути. На месте преступления два мёртвых тела. Смазанные следы на окне, перевёрнутая пепельница, разбросанная одежда. Ещё совсем недавно здесь было что-то страшное, возможно, даже противозаконное. Олег ластится, с такой нежностью и любовью, что Гром млеет к хуям собачьим. Снова и снова. Наверное и сам бы закурил, да воздуха больно хочется свежего, пробивающего, до самых костей пробирающего. Приподнимается, окно распахивая с треском оконной рамы на себя. Зовут тебя, Гром. Как мама в детстве не звала. Он буквально на мгновение ловит взгляд Олега, а внутри всё сжимается до звёзд зарождающихся. Дым только-только нос щекотать начинает, а Волче уже тут как тут. Жмётся, пока Игорь его ближе прижимает. Неудобно рёбрам совсем, о подоконник упираться, но он хоть в три погибели сейчас, главное с ним чтобы. — м? И от сказанного стыд щёки прошибает. Кусает сверху, следы покрасневшие оставляя. Даже кончики ушей облюбливает. — да ну тебя.. Будто бы и не было сейчас того Грома, что оглушал раскатами дэутом с Волковскими сиплыми стонами и охами. — угу.. Вот и привычные ласковые поглаживания поясницы вернулись. И дыхание едва слышное, чтоб не спугнуть морду рядом. Такой до ужаса многогранный Игорь, чего с первого взгляда и не скажешь, да что уж, даже не подумаешь о нём. Ещё и пяти минут не прошло, спина вся не обсохла, а он вот уже, сам в ответ ласкается, осторожничает, скалиться и не думает. Кивает осторожно, на пробу, а сам Волча подбирает, подминает, и руки его на плечи закинув до кровати топает. Ветер догнать пытается, обжечь языками холодными, но Гром одеяло срывает раньше, на Олега набрасывая. Сам принимает пару ударов холодных, едва перетряхиваясь, и в кровать ползёт, Олега утаскивая. Рядом второе нащупывает, на Волкова всё накидывая, и плед туда же, краешком себя укрывая. Жмётся близко, его к себе, к грудине ближе. Совсем, чтоб прирос, и остался так навсегда. Пусть так их и найдут, как в лучших исторических раскопках. В этот раз сон настигает врасплох. Последнее, что помнит Игорь, это его тёплое дыхание на груди. Засыпает приобнимая того со спины, с запущенными в волосы пальцами. И держит его так крепко, как будто это правда всё сон или галлюцинация, которая в один момент может просто резко прекратиться. Во сне они старше. Олег всё ещё выше. Смуглее. Его лицо обросло бородой, а хмурый взгляд всё с такой же нежностью и теплом. Они идут вдоль Финки, усаживаясь близ воды на камни. Олег горячий. Солнце резвится на его лице, целует шею, а в глаза подчёркивает блеск. Игорь гладит его коленку, подтягиваясь прикурить. Красивый сон. Нева спокойная, с моста почти не слышно шума дорог. Всё замедлилось, а вокруг них никого, т и ш и н а. Только Гром в поту просыпается. Тело горит, а по шее мурашки от холода [страха?], по плечам разбегаясь. Глаза распахивает. Страшно. Олег здесь? На месте, Игорь, на месте. Расплылся по кровати, растёкся киселём с ним рядом. Молочный такой, розоватый, с едва ощутимой сладостью. Гром нежится с ним рядом, гладит по виску, за ухом. Солнце яркое, только поднимается, в окна ещё не светит. Вставать совершенно не хочется, но внутри что-то подгоняет начать этот день как можно скорее. Игорь боится. У него совсем какое-то иррациональное чувство страха, боязнь вновь потерять того, кого любишь. Любишь. Сегодня эта мысль чистая и ясная. Переспав с ней она не просто не потеряла свой смысл, а приобрела новые краски. Игорь любил. Отца любил. Прокопенок. Игната любил. Сашу. Товарищей по учёбе. И всё это даже рядом не стояло с тем, как Игорь любил Олега. Поднимается, аккуратно плед с собой забирая. Забрасывает тот сверху, завязывая на шее спереди. К окну идёт, ме-едленно то приподняв, чтоб не скрипело, и на место. Достаточно проветриваний на сегодня. К тому же, персональная батарея осталась в постели, а до газовой плиты ещё нужно было дойти. Такими же талантами в кулинарии Игорь, конечно же, не обладал. Но и у него была пара козырей в кармане. Из холодильника выудил масла, ближе придвинул сахарницу, а с полки вытащил манку. Этим рецептом его угостил Сафар, за что ему потом вновь надо бы сказать спасибо. На сковороде обжаривает манку, под нос напевая Хилевский “я возвращаюсь домой”, с играющего в прокрученном ранее радио. Золотится уже, значит можно уменьшать огонь, вливая пару стаканов воды [конечно, молоко то не купить, тц] и несколько ложек сахара. Аромат уже на всю квартиру стоял, не меньше. Начинает мешать постоянно, параллельно с чайником, да кружками расправляясь. Ссыпает с банки “индийского” кофе, что теперь в железке москафе продавалось. Вид лишь слегка изменился с советских времён, а вкус остался всё таким же. Под конец уже кусок масла кидает, тут же перемешивая и крышкой накрывая. Кипяток льёт до краёв, молока то всё равно нет. Теперь то можно и назад воротиться. Подогрелся у плиты, пропах весь сладостью армянской. К Волчонку ползёт почти что, коленками в пол упирается, туловищем на кровать заползая. Не хочется сон сладкий нарушать, да и надо ли? Ну завтрак и завтрак. В обед съест, мир не схлопнется. Как гром средь ясного неба озаряет. Игорь замирает, звуков лишних не издавая, отползает медленно, поднимается. Спит? Ну спит же ещё? Надеется, пока сердце загнанным зверьём мечется. Ему нужно. Срочно. Важно. Ничего так не хотел за последние **лет, как это. Почти что на мысочках одних до шкафа идёт, обувную коробку вытаскивая. Открывает, внутрь не заглядывая, только лишь полароид один берёт. Целая пачка снимков, [уже тогда] на вес золота, и один в аппарат. На тихих обратно, в такой же последовательности. — Волч.. Руку вперёд вытягивает, сгиба локтевого касаясь. Гладит, ведёт до запястья, в ладонь скользит, пальцы своими сжимая. Душа ль находится под рёбрами? Или теперь там поселился ты? Делает глубокий вдох. Замирает. Щ ё л к.