нежно зажимаю нужные точки

Сон — смятое мгновение между пястьем, упирающимся в успокоительно горячую вздымающуюся грудь, шумом дождя и утренней выжженной сухостью простыней. Во сне Волков видит барханы и дюны, следует путем гандхарвов, вздымая шерсть на загривке и скалясь на синекожих богов с густо подведенными сурьмой глазами. Бледно-желтые лучи, на западе обрамляющие свинцовые тучи, догорают, сменяясь оранжевыми огнями лоскутного восточного базара, тонущего в горящей пыли, перешорканной запинающимися верблюжьими ногами, и пряном запахе табака и сычуаньского перца. Вот-вот на черном фарфоре низкого неба сетью мелких трещин разойдутся молнии, но пока что в тяжелом и теплом воздухе — безмятежность и густое пение цикад. «Танцуй со мной». Волков ушами прядет и башкой кивает лобастой. «Здравствуй, здравствуй!» — ветру, стрекоту, чьим-то горящим глазам: они то пронзительным желтым, то голубым [родным, дождливым, холодным] мигают, манят, пытаются со следа сбить. Не Индия уже, не сахарная пудра, но и не трассера еще, от которых чернильный сгущенный воздух горит [это базар, базар! эфирные масла и резное дерево], и не мины, низко пролетающие над местом дислокации недалеко от Хмеймима — этого сплетения звуков Волков еще даже понаслышке не распробовал, даже в мечтах своих полудетских — о кителе, о долге, о службе — не достиг. Олег перхает, от песка [ли] отфыркивается, вниз смотрит. Ни когтистых лап, покрытых густой жесткой шерстью, ни звона браслетов и узора из хны на смуглой коже разглядеть в сгущающемся мраке не может. Куда все подевалось? Только ткань, — рипстоп выпесоченный напополам с соленым потом, — при каждом движении в сгибах локтей шелестит неживая, грубая, и металлический запах крови, пороха и подпаленных птичьих перьев ноздри щекочет. Лямка вниз тянет. Ни страха нет, ни сожаления: хлынувший ливень обрушивается на плечи неоновыми огнями и тяжелыми сухими ладонями. Мышечная судорога проходится по плечам. Сквозь сон Олег обнимает крепче [выдыхает, Гром, в юбилейный дюжинный раз вы[м]ученно], медленно, как в зыбучие пески, проваливаясь сквозь белый хлопок наволочки и колючие торчащие черенки куриного пуха [самое нежное в щеке уязвили, нить прочертили там, где ее нет] туда, где уже нет ни образов, ни бесцельного бега — а провалившись, наутро уже и не вспомнит, что снилось. Контражур успокоительного Игорева дыхания солнечные лучи подменяют прохладой майского утра совсем незаметно для Волкова. Он и не шевелится даже, когда Гром поднимается и уходит. Спит, как убитый, и голова тяжелая, как якорь, как белый остов покинутого дома, после налета самума похороненный под высоким барханом, между двумя подушками лежит неподвижно: слишком много всего принес минувший день. У Олега — россыпь мелких темных родинок на животе, неяркое пятно света в межключичной впадине и подсвеченные и оттого кажущиеся прозрачными розовые уши. Весь он, несмотря на подсохший след крови под носом, губу разбитую [перманентно], дозревающие под коленями и на ребрах желто-зеленые гематомы с фиолетовыми тычинками и шрам после вырезанного аппендицита, — пусть и не греческая и не мраморная, но статуя. Жилистое, живучее, крепко сплетенное, расцелованное ветром тугое тело. Просыпающиеся над темными дугами сведенных бровей ямки и хищнический надлом носа. Весь он — выхолощенное, дышащее, хорошее молодое животное, еще не узнавшее ни кнута, ни пашни. Глаза — несколько секунд мутные совсем, как у разбуженного ребенка — открывает медленно-медленно, в углубившемся цвете зрачков голос и прикосновение купая. Пальцы сжимает в ответ рефлекторно. — А ты че… — мычит, едва губы разлепляя, уже после щелчка и щеку помятую, щурясь, от подушки отрывает, кулаком подпирая. Руку не отпускает, тянет Грома на себя осторожно, не позволяя потерять равновесие: аппарат [ретро шайтан-машину, на которую ментяра следственную съемку на месте преступления ведет] рассмотреть ужас, как хочется. — Доброе, Игорь, — полушутя, Олег даже по батьке Грома назвать сначала порывается, охваченный странной торжественностью подвешенного в утренней золотой пыли момента. Игорь пойман с поличным: зенки спрятать не успевает. Где-то в интонации одной у Олега суффикс затерялся — это им обоим без лишнего понятно. — Красивый, — кто, Волков? Корпус пластиковый, слегка шероховатый, по которому онемевшими на кончиках пальцами пробегаешься перед тем, как на вытянутой руке бесцельно ухватить твердое плечо, то ли мышцу, то ли происходящее на предмет достоверности экзаменуя? Гром? Окончательно заставляет проснуться запах: ну точно Индия — перченая и сладкая, — гулаб джамун и кофе. Олег поверх руки Игоревой на кухню зыркает: чинно все, благородно, не дымит ничего, не подгорает, газ пенной шапкой накрыть пытается. Ну точно, сон. Только тянет что-то в груди тревожно. Волков решается, не задумываясь. — Есть еще пустые в кассете? Зарядишь один? — в висок целует и по скрипучим половицам пятками ударяет, скатившись. Хочется ночное оцепенение сбросить скорее. Олег не торопится, колючий затылок ерошит и шею тянет в стороны, на внешнюю сторону бедра приваливаясь и пялясь в голубоватый экран выцепленного [с пола] мобильного. Одно новое сообщение — надо же — от неизвестного номера. Позже прочитает. Джинсы, разгибаясь [неожиданно тяжело, с тихим «с-сука» — Игорь, это тебе], на плечо закидывает, проходится, спящий еще и оттого легкий, помятую сигарету в зубы вставляет, подмигивая — не Грому уже, так, чайкам над голубеющим Исаакием за окном. В таком виде к чугунной ванне и уходит, фильтром причмокивая и особо не утруждая себя переставлять ноги. Деловой. Игоря врасплох застать — отдельный вид Волковского удовольствия, в котором Олег себе никогда не отказывает. Налетает сбоку, выгадав слепую зону, краснющий от кипятка [дымящийся почти], с горящими следами ногтей и мочалки на спине и бочинах, в липнущей к влажной коже джинсе. От горячей воды мышцы не так сильно тянет, и кровь в висках бодрее стучит. В зубах — бычок давно затушенный, об который Олег клык почесывает. Не расстался до сих пор только потому, что до Грома первым делом дошел. — Ну-ка, пойдем. Давай, Игорень, быстрее, раз-два, раз-два, раз-два-три. В темпе вальса… — на самое ухо мантры шепчет сбивчиво, усыпляя [маршевостью] бдительность. В шею дышит ментоловой свежестью, голым животом и пряжкой к пледу притираясь. Вот так моргнешь, Гром, — а Волков уже ладонь под шерсть колючую просовывает, поперек груди схватывая и спиной утягивая за собой. Только сам в сторону сковороды чугунной косится малодушно, сглатывая вязкую слюну. — Ты это потом. Пойдем-пойдем, Игорь Константиныч… Эдакий ментяра локомотив: с места двинул, инерцию словил [и край уха губами] — и хрен затормозишь. Тяжелый. С охом и вздохом вымученным Олег Грома у трюмо в прихожей останавливает аккурат так, чтобы тот во весь рост под раскосые плашки трех мутных зеркал подставился, во всей красоте своей цветущей, широкоплечей отражаясь. — Стой так. Я осторожно. Раз, два [в темпе вальса], на три — нет, еще не щелчок, но Олег действительно снова врезается в Игоря уже с полароидом в руках. Щекой к щеке примазывается, о щетину однодневную почесываясь, экзаменует, подбородок Громовский пальцами ловит и заставляет опуститься слегка, с отражением сверяясь. Нет, не то. Волосы [свои уже, мокрющие] взбивает и бычок за ухо закладывает. Щурится придирчиво, со знанием дела, острый, напряженный — осечка недопустима. Вот и вид теперь у Олега божеский, но нет, все еще не то, хотя уже лучше. Ебало у Грома сложное слишком, вот что. Волков выдыхает, смиренный чем-то, капитулировавший окончательно, и сутулится слегка, снова ухо находя: — Игорень, ну люблю. [Игоря врасплох застать — отдельный вид Волковского удовольствия, в котором Олег себе никогда не отказывает] Щелчок. — доброе, Волч. И хоть проснувшийся давно, но голос всё равно захрипел [заурчал почти что] предательски. Щурится от солнца [лика татарского], улыбается едва, шайтан-машину протягивая. Прикосновения Волковские, как рукой над костром водить. Тепло, интересно, периодически обжигает, но всё равно продолжаешь. Хмурится слегка, когда тот постель покидать спешит. Ну и куда намылился? Но хвост уже пистолетом, а команда получена. Зарядить. Правда опосля немножечко. Сначала на Олега смотреть. Уже даже не коситься совершенно, а открыто, прямо, с вызовом. Теперь Игорь мог себе это позволить. Казалось, что все их бетонные [берлинские] стены пали, без возможности на реконструкцию [слава богу]. Нехотя, да и не без труда, но он всё-таки встаёт, разминаясь на ходу, да за кассетой ещё одной идёт. Вставляет, у подоконника подвисая, прибирая остатки вчерашнего. И то ли увлечён так сильно, то ли в думы слишком погрузился, но Волчьих лап по полу не слышит совсем. Тот и правда врасплох застаёт, когда Гром хабец в пепелку последний кладёт, резко напрягаясь. Первая реакция защитная. С волками жить, по-волчьи выть. Челюсть напряг, мышцы закаменели, но отпускает с такой же скоростью. — ну Олег. Не нравится ему. Ой как не нравится. Чует, что что-то тут не то. Чует, но всё равно послушным оловянным солдатиком шагает следом. Даже в сторону подаётся, когда тот ухо прихватывает. Улыбается, за бок щипает горячий, пока дышится медленнее, но глубже. Заворожён [приворожён?] он крепко, глаз оторвать не может. По началу и не понимает совсем что за смена дислокации происходит, и как они вообще здесь оказались. А что. — ну не-ет. Скулит жалобно совсем, но видит настрой уверенный рядом, и понимает, что без шансов. Точно не в этот раз. Да ну и как Ему отказывать?! Да и вон как старается. Себя марафетит, хотя право, зачем. Он плод любви великой, слепленный ангелами, целованный Богом. Произведение искусства. Картины, что прятались. Рукописи, что сжигались. И скульптуры затерянные в песках и на дне морском. Гром в руках его податливый, мягкий, разогретый в руках пластилин и размятая глина. Сгибается слегка, ссутулясь, на Волкова щурится, изредка кончиком носа то в плечо, то в шею утыкаясь. Не нужны ему карточки эти, ему здесь, сейчас, в моменте надо. Ну раз надо, Игорёнь, то получай. Разбавляй серую хмурость на лице свекольными мазками. Не верится. Спишь, Гром. Точно спишь. Ещё с того момента, как с кровати поднялся. Действительно ведь. Еда не пригорела, кофе не рассыпалось, Волков. Гром смотрит на него так, как никогда и не на кого до этого. И если до этого он чётко давал себе понять, что всё произошедшее и случившееся никогда не забудет, то это. Это было выше собственных сил. Аппарат щёлкает вместе с сердцем Громовским. Нате. Был вот Гром, и нет его. Карточка с характерным прокручивающимся хрустом вылезает, тёмная-тёмная, постепенно совсем приобретая какой-то цвет. Только вот Игорь стоит всё это время, и непрерывно на Олега смотрит. Злится ли? Возмущается? — Олег. Голос ещё серьёзный такой, подстать выражению лица вновь приобретённому. Вроде и не понимает ни черта. Не хочет. Отказывается. Не верит. Волков в шутку это, наверное, для словца красного. А для Грома ведь это всё всерьёз. Дело уже нихуя не буквально ни жизни, а смерти. — ты это. Головой мотает, да отмахнуться не получается. Спиной назад, но с места не двигается. Хмурится только пуще прежнего. Задел Волков. Живое совсем, пульсирующее, вновь сукровицей с кровью вперемешку сочащееся. Оно всё вытекает, на пол брызжет, Грома заливает. Тёмное, густое, лапами своими крепкими хватает за глотку, вдохнуть не позволяя. Игорь любит. Друзей своих любит. Отца. Прокопенков. Сашу. И Волков Игорь. — люблю. С такой серьёзностью, будто клятвой на крови в верной дружбе, не иначе, ну или в любви до гроба. Хотя в Громовском случае только такая, и никак иначе. Другого не дано, человек крайности. Всё-таки отступает, уже разворачиваясь, но замирает. Щёку больнюче закусывает, руки в кулаки сжимая. Вдох. Выдох. Ноздрями одними. Олега за шкирятник хватает, в себя вжимая крепко. В поцелуй, от которого [от него ли?] голову кружит, и коленки подкашиваются предательски. Но он в сцепке с Волковым, никуда не денется. С собой, с ним, если и погибать, то теперь только обоим. — люблю. Уже рвано, жадно, на выдохе, в поцелуе, как ещё недавно бьющий по Волковскому телу кипяток. Не вытрезвляющий нихуя, наоборот, пьянящий. Гром кусается, бьётся о зубы, и скулит, жмурясь, что есть мочи. Больно. Так больно, что кричать хочется. Зажимает Олега в обе руки, пока карточка на пол слетает. Окрасившаяся уже, проявившая их обоих. Молодых. Горячих. Любящих. Гром тихо совсем подрагивает, горечь во рту и огонь на глазах ощущая. Слёзы щипят, стараясь за[д]тушить пожар в грудной. Где-то в яремной его уже подрагивает плечами одними, всхлипывает едва слышно. Голову прячет, глаза, чувства собственные, предательски наружу вырвавшиеся. Сам не знает что нашло. Просто так сильно, так крепко, что сил больше не было сдерживать и терпеть. — прости, пожалуйста. Извинения сейчас совсем правильным кажутся. Так надо. Так должно быть. У него такого с детства не было. С момента, как отца не стало. И как всё ебуче символически складывается, чёрт бы его драл. Яичница та его со скорлупой. День рождение отцовское. Это. Пальцами мажет по спине, скаблит ногтями лопатки, на прочность и правду проверяя. Ну не снится. Не снится же? Нет, вон он. Дышит рядом. Говорит что-то. Тело горячее. Пахнет собой. Волков его. Его Волков. Виновато головой мотает, губы жмёт, и руки расцепляет, по глазам красным проходясь. — пойдём, там это. Так глаз не поднимая в сторону указывает. Карточку с пола поднимает, на сервант аккуратно укладывая. Потом в коробку [а лучше в тайник] спрячет, от греха [глаз] подальше. Олег то здесь, рядом. Он никуда не денется, они вместе теперь. — кофе стынет. Дел вагон с маленькой тележкой, а он тут в нежности телячьи играется. Да и когда, блять, если не сейчас! Вечно несётся куда-то без продыха. Не спит ночами, не ест ни черта, хвала небесам [Волкову], что кормит [пока ещё не с ложечки даже]. Топает до раковины в кухне, под ледяную башку опуская. Сёрбает ей же, утирается в сгибе локтевом. — угостишь? Из-за плеча глядит, на пачку вопросительно кивая. Кажется надо. Кажется правильным будет сейчас.