нежно зажимаю нужные точки

Под взглядом Игоревым страшно. «Люблю» это его — не слово, а резковатый химический запах старых фотокарточек, пауки-сенокосцы в гипсовых вензелях потолка и холодные добротные клепки на язычках потертой отцовской куртки. Это шипровая отдушка в шершавом от крахмала белом хлопке, привкус крови на жестких губах и ощущение пульса в затылке под пальцами. Сколько там Игорю? Всего на четыре года старше, а сколько всего под бровями носит — ворох невыраженного. Шквалистый ветер. Взгляд щенячий. Такого Игоря хочется любить до беспамятсва. Олег под довлеющей синевой небесной, грозовой, соленой влагой налившейся, под хваткой душащей — смелый. Любит, не зассал, Гром, видишь? Целует в ответ неожиданно мягко, прихватывая нижнюю губу, в щеку, извернувшись, лизнуть умудряется, а в конце, на вздохе сиплом, умоляющем о пощаде, смазывает разорванный поцелуй зубами на шее рядом с багровеющей отметиной. Сердца онемевшего не чувствует, бережно-бережно, до фантомной щекотки в мягких локтевых сгибах утыкая в сильнее поджимающийся живот раритетный полароид. — Игорь, ну что ты… Бордерлайн. Сейчас, не тогда. На этот раз по-настоящему. Доигрался. Олег только на секунду отстраняется, чтобы аппарат на пыльное трюмо водрузить, уже едва ли задумываясь о результате тщательно спланированной фотосъемки. За одну только мысль держаться получается: Игоря за плечи поймать скорее, ладони на горячие виски, ниже, охватить, огладить всего, душой наружу ощерившегося. Гром мальчишка совсем, и Волков до хрипа грудного готов поклясться: — Мой, — губами на лбу и носом в волосах. — Вечером приду к тебе еще, хочешь, Игорь? Слышишь, что говорю?.. Телек вместе смотреть будем, м? А кофе и солнце на небе полуденном действительно стынут. Игоря Волков припирает к раковине глаза в глаза. Не рыпайся, мол, дай за тобой поухаживать. Пачку Олег открывает с хорошо скрытым внутренним содроганием, не глядя и не пересчитывая, и мягко касается фильтром нижней Игоревой губы, помогая вставить в зубы. — Вдыхай? — щурится, зараза, чтобы чертинки смеющиеся в глазах скрыть, и губы обветренные кусает, наслаждаясь Громовским фейсом. Зажигалки, суки ебаной, опять под рукой нет. Хищнически гипнотизируя жадной статикой своего присутствия, громкого и [уже] слегка прокуренного дыхания, давления горячей кожи и костей, Волков нашаривает справа на столешнице спичечный коробок с голубым самолетиком в красной конфетной оправе, размякший от влаги с одной стороны и разъезжающийся по рыхлым швам от напора непослушных пальцев. Олег то на него, то на Игоря взглядом перебегает стремительно, хмурясь, сильнее напирая тазобедренной и пробуя одну за одной несколько спичек. — Нет, подожди… — чик-чирик, раз-два, сера в ноздри ударяет кровянисто, резко, вспышкой между одной реберной клетью и другой. В глазах Олеговых посветлевший янтарь отвечает коротким отражением огня победно, радостно. — Теперь вдыхай. Пальцами бы щеки коснуться, но касается взглядом одним, ведет по солоноватым дорожкам слез, убеждается в том, что новых нет. Торчит на месте, как привороженный. Волков хотел бы быть нежным сейчас, по собственной инициативе, да вся его нежность — тупое острие ножа. Лет пять назад Серый, правда, учил его человеческому. Стыдно, за школой, между преступными сигаретами. Объятиям. Олег, пунцовый, сбитый с толку, не мог расслабиться, зажимался всем телом, мышечным спазмом оседая и горбясь под замком из тонких запястий. Рыцарь из него был хуевый: одни кулаки, никаких манер или галантного благородства. А у Разумовского были — Волков помнит сквозь зубную боль — полые птичьи кости. Пловец хороший из него получился бы или легкоатлет, но тронуть все равно было страшно — рассыпется [но нет, н е т, Волков медленно, но верно начинал понимать, что трубчато-перепончатое ветер сгибает и о землю бьет только понарошку]. Эффект зловещей долины, мать его. Кровь в жилах стынет. А под горячими [смиряющими, жи-вы-ми] ладонями Игоря хотелось рассыпаться. Как сказать — непонятно. Остается скулить, вилять хвостом, до пыльного костного хруста ударяя по собственным бочинам, и провожать подсыхающую на обожженных солнцем громовских щеках влагу жадными глазами. Мысль о том, что нужно уходить, Волкову не нравится. Он бы прямо сейчас, не задумываясь, и грудью на снаряд лег бы, и отсосал бы, не отходя от кассы, и с подоконника шагнул бы — только не в дверь. Дурной. Восемнадцатилетний. Не знает, какую страшную власть ему вложили в руки, и оттого плечи его легкие-легкие, не скованы прожженной какой-нибудь мыслью, и желваки на крепкой подвижной шее ходят играючи, когда башка к плечу клонится. Пачкой «Друга» — родная почти, истрепавшаяся на углах от зубастой мелочи в волковских карманах — хлопает задумчиво. Три. В бронхах что-то холодное, вязкое — нет, не смола — оседает. Одну Олег достает и закладывает вместо бычка за ухо — сам закурить не спешит, решил, что сигарету в другую пачку переложит потом. На черный день. Сейчас ему достаточно пассивно засасываться дымом вперемешку со рваными ошметками Игорева нутра в воздухе. Олег голодный. Отходит ненадолго к окну, что-то высматривая на изнанке крышки, и карандашный огрызок среди газет с тещиными анекдотами и полуразгаданными кроссвордами на последних страницах выцепляет. Что-то ловит, давит и растирает во внутреннем уголке глаза. Потом слышно, как слоем фольги внутри пачки шуршит, отгибая ногтем подложку, и грифелем отрывисто чиркает по картону там, где при случайном взгляде на священные внутренности «Друга» будет не видно. Олег что-то [давно] решил для себя. Пачку лукаво-сонамбулически забывает у пепельницы: у Игоря сохраннее будет. — Я еще не видел, чтобы ее так… — улыбается одними уголками губ, щурясь и кивая уже на чугунную сковородку. — Угостишь? Не дождавшись ответа, Волков сам грохочет, вынимая из сушилки две глубокие тарелки с синим кантом и дизайнерскими сколами на ободке. Потом Игоря за руку ко столу тянет, усаживая напротив, и что-то подкручивает в радио. Последние аккорды Машины Времени сменяет Агузарова, и Волков морщит нос, подбирая ногу под себя и по-животному голодно стуча ложкой и напирая на стол локтями. — Погода сегодня хорошая, да, Игорень? — взгляд пристальный-пристальный. Вспомнил, сука. Ничем чуйку не проймешь, знай зубы скалит, но сонно, по-доброму, волнуется по-своему. Волковское [мой] сохранит в грудной нашивке никогда не доставая. Волковской [м о й] вырежет в сердце железом раскалённым. Вновь «собачкой» с приборной кивает, бездонно и бездумно на Олега глядя. Губами прижимает фильтр, успевая коснуться пальцев. Волче уже мутит огонь, почти что из подручных средств, типа камня с палкой. Волче вообще рукастый и сообразительный, было бы нужно. — да давай. Рука в воздухе повисает, когда Олег просит дать ему ещё один шанс. Хоть два, Олег. Хоть, сука, десять. Вспышка яркая. Запах по сосудам чувствительным и в самую глубину, по глотке до души. Там как раз газа набралось достаточно, чтоб Грома к хуям собачьим разорвало от любви щемящей. За что ты ему такой живой достался? За какие вещи, за что сказанное. Неужели Гром правда успел сделать хоть что-то хорошее за жизнь, что появился ты? Или ты послан был? Ведь тем утром его и быть там не должно было. Может всё-таки отец не оставил? Может так. Вот оно, то самое послание с тем, что нужно двигаться дальше. Олег Волков был его будущим. Олег Волков стал его жизнью. И внутри сидело стойкой, твёрдое чувство того, что это не влюблённость. Это она, сука — любовь. И любит Игорь до коликов в животике, до срывающегося голоса, до дрожи в пальцах, до нехватки воздуха. Всё Игорево — Его теперь. Отныне и навек. Надо ли правда оно такое. пользованное, побитое, местами гнилое. Что есть, Волч, что может. Игорь тянется. Глубоко так, сильно, уверенно. Давится, но не выдыхает. Заполняет ещё, больше, чтоб до самого конца. Чем больше, тем лучше. Прижечь бы внутренности изнутри, оголились, кровоточат. Игорь буквально истекает кровью. Наружу изнутри. Выдыхает послушно. По струнке смирно, Гром. Дыши. Моргай. Чувствуешь, как горящей лавой по венам сочится? Пользуется тем, что Олег отходит. В раковину стряхивает, склоняется над той, плечами и шеей похрустывая. Пальцы гнёт, чтоб в старости тряслись и ныли. Ещё затягивается, ощущая головокружение лёгкое. Сжимает ободок со скрипом, жмурясь с силой. Всё, Гром, давай, возвращайся. «спасибо, пап». «спасибо.» Гром тушит чуть раньше, чем сигарета начнёт неприятно жечь огрубевшую кожу на руках. Шипит под напором, кидая всё в ту же спичечную ёмкость из-под котелка. Улыбается, почти и не натянуто даже, отпуская себя и произошедшее. — ну. не знаю, на любителя, наверное. но вдруг. Вдруг и в этот раз, Олеж, тебе понравится что-то, что обычно большинству и не снится в страшных снах. Тянет тебя на всё поганенькое, и Игорь, вот, исключением не стал. Рад до рыка грудного, на луну уже рядом выть готов. На всё и даже больше. Волков на кухне Громовский уже совсем свойский. Да что уж там кухне, во всей квартире. Всё чаще говорит о том, что и где на самом деле лежит, а не там, где Гром последний раз видел [в двухтысячных, ну или до рождения ещё собственного]. И сохраняет как-то порядок в беспорядке, удивительный. — м? Отвлекается под Агузарову, ложку о зубы отстукивая. Морщится, холод неприятный ощущая. Удивительно, зубы то мёртвые, а чувствуют не хуже живых. То ли видел делает, что не понял, то ли правда не догнал. — так ты вечером придёшь, да? А теперь думай, Гром, думай. Сколько тебе нужно времени на дорогу туда, на разборки, на обратную? Давай, ма хороший, прикидывай хорошенькой, чтоб не дай боже ошибиться хотя бы на минуту. Олег всё поймёт. Олег всё знает. Было рот открывает, чтоб в десять условиться, но прикусывает кончик языка, по столу кулаком ударяя. Больно, сука. Но не так больно, как от собственной параллели в голове проскочившей. — в девять давай. Девять красивше. Девять к бесконечной восьмёрке ближе. По кармически так вообще мощнейшая энергия, которой, правда, ещё управлять научиться нужно, иначе сильнее окажется, и переломает. Но это всё отступление от главного и важного. В девять ничего не случится. Девять, очевидно, не десять. В девять всё будет хорошо. — жду потом развёрнутый отзыв. на стряпню получившуюся. Усмехается, морду кривит страшно довольную, когда Олеговскую довольную замечает. Так они и решают расстаться до ночи. Волч на тренировку собирается, а Игорь по делам своим важным, сука, бумажным. В дверях совсем долго прощаются. Игорь жмёт Олега к себе, оглаживает широко лапами по спине ссутулившейся. Ближе, ближе, бли-иже, Волч! Нагибает, зацеловывает нежно лицо всё, шею, плечи. Кусает через футболку между плечевым и шеей, замирая так на время без движения. Ну ей богу, будто бы не несколько часов, а сутки или недели/месяцы/годы. Выпускает нехотя, взглядом за окно вбиваясь. Город давно зовёт своими раскосыми лучами, среди кучных облаков. И Игорь не в праве, не в силах давать отпор в этот раз. Из тайника пушку в кобуру оперативную, отцовскую ещё. Символизм, блять. Всё то у тебя отцовское, Гром. И таксистка [треуголка] эта, и кожанка, и кобура ментовская, и даже пушка батина, Гром. Да что уж о мелочах всё. С понятиями его по жизни широко шагаешь, а глаза отцовские до ужаса. Вдох. Выдох. [и мы опять, блять, играем в любимых, да] До красной на элке, помогая с баулами [клетчатых сумок] бабушкам, ворчливым и недовольным дедушкам, а так же косясь на шумных детей в тамбуре, отмахивающихся от сизых облаков на остановках. Сиську потягивают одну на семерых, под звонкий девичий смех, с периодическими вставками напускного недовольства, когда на тормозах случайно к ним жмутся. Волнения нет, пока что. Вокзальные часы показывают четыре. До возвращения добрых пять часов. За глаза и за уши. Давай, Игорь, всё получится. Конечно, Игорь, получится, ты ж один, а их хуй знает сколько, и хуй знает с чем они приедут на эту сделку. Если это ещё и кто-то свой, то человек опытный, знающий. У ментов, нормальных, чуйка в таких ситуациях орёт на всю Ивановскую. И Игорь, как мент настоящий, занимает самую выгодную в его понимание позицию. Открытая обзорная площадка перед глазами, куда, скорее всего, совсем скоро все и прибудут. Сам среди густых кустов зашкерился, оглаживая пальцами выпирающую из-под футболки кобуру. Благо хоть рубашку сверху догадался накинуть, чтоб не так палевно было. Игорь, вообще-то, стрелять не собирался. Но волыну всё-таки взял, так, на всякий. Слышит выхлопную недалеко, а потом звук шин скрипящий, да пыль сбивающий уже вне асфальта. Из машины тела почкованием выползают, и из-за оседающей дымки можно уже смело насчитать пятерых. Под завязку значит. Но чуется, что этот человечек не тот, что нужен был Грому. Значит, ждём вторую машину. Минута. Семь. Девять. И вторая не заставляет себя ждать, представляя равное количество лиц на противоположной стороне. Среди них, к собственному сожалению, Игорь и правда узнает одного. Видел того пару раз в участке и учебке, но внимания не обращал. Хорошо тип проработал всё, ноль подозрений. Вроде и всё хорошо так идёт, как по маслу. Ща Гром вязать их начнёт, за передачей как раз, но чуйка, та самая, правильно-ментовская, начинает не на шутку орать и сбоить. Гром принимается рассматривать местность, пытаясь отыскать источник звука, на который он до этого внимания не обращал, погружённый в дело. К величайшему сожалению понимает. Все планы [коих то и не было], тут же летят в пизду. — Приду, — Волков со всем согласный, приподнимается и глушит нажатием кнопки сброса мобильный в заднем кармане. Табурет чиркает по полу расшатавшейся ножкой с человечьим вздохом. Олег знает точно, кто и что, а главное — где и когда. Лбом на лоб бараний, Гайдуковский — решить уже и костьми бросить в привычной бетонной выгребной яме, не тянуть до Москвы. Этим вечером. В Красном. Если что-то и рухнет сегодня, то это залитый солнцем город на плечи, — не Олег. Не Игорь. Не на асфальт, иссушенный гудящими колесами и тушами стремительно погоняющих ветер облаков. В девять. Дол-го. Знал бы ты, Гром, почему тебя так просто отпускают. Волков не торопится, заключая сделку с совестью: времени много — хоть дважды подыхай и заново рождайся, из кожи вон лезь и панцирь новый на голом мясе отращивай попрочнее и понадежнее. Без рубцов и уродливых паучьих сочленений. Чтобы в девять в мерцающем свете лампового телевизора, при приближении к которому волосы на висках и загривке дыбом встают и потрескивают [от подкатывающего к горлу страха узнавания ли] Игорь новые кровоподтеки и ссадины со старыми спутал, ресничные тени со слепящей [спящей] нежностью смешивая. Чем сильнее, тем проще обмануться. Слова прощания так и остаются мягким беззвучным ударом по затылку и расслабленной шее, когда Гром сгребает в объятия. Спазм в сплетении солнечном расплавленным оловом по подключичным впадинам и межреберью проходит, заставляя Олега сдаться на несколько пропущенных [вызовов] ударов, расходящихся сильной вибрацией по грудине. Волков — животное. Оголенный нерв, спазматически расходящийся надвое витой кабель. Чует что-то, на Игоре и Игоревых руках крупным невидимым узлом завязанное. Не любовь. Другое. [Да я знаю! твои глаза, как чистые воды Алтая…] Долго. Щекой на губы Волков напирает не требовательно даже, а отчаянно-ненавидяще. Пальцами в жестких выгоревших волосах путается, за ушами гладит, на затылочную кость нажимая. Ловит нижнюю Игореву губу своими изредка в смазанных покусывающих [перегавкивающихся] поцелуях. Горячим лбом на лоб напирает, от бессилия проклиная мысленно. Слишком честный. Не по форме, грудиной дышащей, человечьей — поперек несправедливости. Олег уверен: Игорь и сверток этот блядский, где бы он ни был спрятан (думаешь, ментяра, Волков не искал сонными глазами несоответствия, пока ты на кухне мялся?), в руки не возьмет. Совесть собачья, служебная — не ментовская, нет, на этих-то Волков успел насмотреться вдоль и поперек, — не позволит. Такие, как Игорь, на одном дыхании и через огонь, и в воду… — Молока купи, если время будет. И за дверь, в прохладную глотку парадной, пахнущую свежей эмалью на чугунных решетках и приятной [суховатой на поджавшемся нёбе] затхлостью, мажущей по лбу и влажным губам случайным майским сквозняком с улицы. Так в самом деле правильно. Олег же понимает все: работа такая. Сам-то не старушек через проспект переводить намылился, а против закона Игорева… Разумовский как чувствует, подлавливая входящим, когда Олег отсчитывает за два куска мясного пирога с учётом пятирублевого долга. Олег не голодный, хуй знает зачем до краёв запихаться хочет. Брови темные хмурит, пустую стойку у самой двери бочиной подперев, и отвечает отрывисто, оглушительно перетирая тесто онемевшими челюстями и облизывая пальцы. Знает, что на том конце провода поморщились, нервически кусая губы. Разумовский, неузнанный, далекий, как случайный импульс на провисшей линии передач, вызывает легкий приступ раздражения. Как Волков себя чувствует? В Москве сейчас… [На Красном…] На Красной? [Белый, оглушительно белый шум] На ВДНХ сок апельсиновый продают. Свежевыжатый. Что Волков делает? Что? Морду едет бить Гайдуку, помнишь такого, Серый? Или своей подставляться, не понял еще до конца. За тебя. По памяти старой, дрессура Павлова. — Разум, потом все, — наотмашь отсекает Олег, с круглоглазой Тамарой, натирающей кассовый аппарат сизой ветошью, взглядами славливаясь. — Не могу: тренировка… Да, попробуй, надо. Нечего в четырех стенах… Десятый автобус. Девять станций метро вверх. Обратный отсчёт запущен. Восьми минут дома [свыкнуться бы] хватает, чтобы задышать по-новому. Связку ключей перед зеркалом в ванной в кулаке примеряет. Хорошая лапища, саданешь — мало не покажется. Волков лоб растирает горячий, семь шагов через два высоких порожка делая [заметался бы, если мог бы, если бы метраж позволял], и утыкается лбом в ковёр. Красно-коричневыми, как кровь подсыхающая, узорами цветут ошметки чьей-то чужой жизни. Смех не вспомненный, запах забытый, заботы чужие, будничные. Олег чертит пальцами по вензелю, как когда-то в глубоком детстве. Где и когда это было? В «Радуге», в далеких степях Центральной Азиии, здесь ли?.. Везде эти ковры одинаковые, на какой ни глянь, в какой ночи [безлунной ли, бездонной ли, пережатой низким питерским небом ли] воспаленным взглядом по ворсу не поведи. Мобила в кармане взрывается, прошивая вибрацией входящего сообщения. Это уже не в Сережиной манере. До боли во взмокшей шее бодая жесткую щетину, Волков скашивает глаза вниз, читает: «Кр. Через час. Найдешь» Долг. Данность. А просит тебя кто? У Игоря мутки не чище… — Делать-то что? У цветущего иранского медальона в центре ковра спрашивает, что ли. У призраков прошлого. Кто-то на кухне форточку захлопывает тихо-тихо, а потом еще раз легко совсем, с шорканием, свое неудовольствие выражая. Свежим номером «Вечернего времени» хрустит и истертым целлофаном на пульте. Олег во все глаза — и через коридор. Окно настежь. Нет никого. Не было никогда. [Ни прощения, ни креста, скукой пахнет нищета. Нет, всё не исправится, так всё не испра…] В полосатый черно-белый пакет «Marianna» с силуэтом в золотом овале Волков запихивает, методично складывая по швам, кожаную безрукавку: при случайном ударе ножом мясо крепче перехватит или и вовсе нетвердую руку вернее в сторону отведет. Дорога до красной — [то колеса автобусные, то троллейбус рогатый, то собака, по рельсам гремящая] полусон. Олег в тамбуре торчит, английские курит, щурясь на драных торгашей с мягкими сумками и [грачи прилетели] дачников с баулами и весенней рассадой. После перегона, стуча по спущенной на платформу дощечке, в проем запрыгивает гибкое жилистое тело. Бритоголовый, скуластый, в замызганной полевой форме без нашивок и опознавательных. Ненамного старше Игоря, вместо правой — обмотанный тряпьем костыль, срастивший пол и подмышку. Олег поделать ничего с собой не может, во все глаза, за день налившиеся темной выжидающей задумчивостью, смотрит на гремящий надтреснутый пластиковый стаканчик, который солдатик к груди поджимает, кивая на дотлевающее в Волковских зубах курево. Вторая Чеченская? Афган? Где ж тебя так, молодого… Фильтром вперед в темную от въевшейся грязи ладонь вкладывает и зажженную спичку тянет, не глядя. — Ну, брат, храни… — голос у солдатика сиплый. То-то оно… [Аллах, Аллах. Бог не вместится в слова Нет, нужно покаяться, всем нужно по…] На мозолистых костяшках — зеленоватые наколки, выпавшие почти, как у старика: кресты, звезды, насечки кривые. Шестнадцать-то хотя бы было во время первой ходки, когда чернила под кожу иглой ширял?.. Жар кости прошибает. Олег запускает хабец в мелькающую за окном зелень и уходит, не боясь напороться безбилетным карманом на контролера. Не передумал. Ни закона, ни здравого смысла не испугается. [Стремясь всем показать в чём сила Трава сама себя косила] — Это что? По пустой кирпичной коробке голос Волковский эхом разносится, цепляясь за хлопающие на ветру под сводчатым потолком куски холстины. 213 корпус. «Да здравствует пролетариат». Кишки железные, из станков вывернутые, арматура гнутая — рёбрами поверженного атланта, груды битого кирпича. Леха и еще два хмыря скалятся в ответ приветливо. Если пойдут все разом, стенкой, Олег пропал. Волков сходу начинает медленно заворачивать вбок, примеряясь, рассматривая будто, а сам гайдучьё в ровнехонькую колонну перед собой выстраивает, шишкастый затылок за затылок. Посмотреть есть на что. — А «здрастьте» где? Мамка твоя, — левый, худосочный, с ушами вразлет, пыльный мешок, по лапам связанный, локтями и задницей костлявой сильнее к земле прижимает. Крупный, живой, скулящий. Задохшийся почти. — Припоминаешь? [Улица опрокинулась, течет по-своему…] — Заскучали, Даирыч, — в окружении свиты своей Колька само благодушие. — Ты ж трубу не снимаешь. — Ща сниму. Олег не помнил, в каком кармане зажигалка. Рука, на крайнего коренастого замахнувшаяся, сжав в кулак холодный металлический корпус, знала точно. На глаза шоры опустились: ничего, кроме предплечий, блокирующих удары, и красных кабаньих глаз напротив. Смеется кто-то гомерически, со скулежом и дыханием сбитым смешивая. Правило простое: ударил только раз — ударят тебя. Проигрывая в весе, Олег метелит боковыми, смелеет, амплитуду наращивая. Не пытаясь сосчитать, не по-спортивному. Плотно сбитое мясо под воющими костяшками пистолетной отдачей отвечает. Олег в харю изворачивающуся метит, но дотянуться не может. — Чурка бешеная, — Гайдук сплевывает под ноги, пытаясь сунуться из-за спины отбивающегося. Один раз, два Волков выкручивает его, в очередь возвращая, но теряет концентрацию и в солнышко от бугая пропускает. — Что, Волков, родственничек зовет, а? Звезды из глаз. Густая зеленка кирпичные стены и морды ощерившиеся разъедает, сбивая с толку. Не видно ничего почти. Слышно только, как мешок под пальцами смеявшегося костлявого тихо-тихо рычит. Вместо слов Олег из последних сил с локтя коренастому пробивает напоследок. Скулеж обрывается на секунду. Колька добить его не торопится. Время растягивается лакричным сгустком в переносице. Волков воздух хапает по-рыбьи, о кирпичи задники берцев сбивая, дистанцию увеличивает быстро. — Хорошая псина, — Гайдуков зубы щерит желтые, переступая через проволоку и пальцы-обрубки разминая. Увальневатость всю свою теряет на раз. Стойку Волковскую читает, прихватывая за ворот так, что Олег землю под ногами теряет и протаскивает ботинки по острому, в печи пережженному. Лбом ко лбу: — Шабашку-то обсудим? Колька момент как махорку смакует. Олег чувствует: держит мертвым хватом, а корпусом обмяк, расслабился. И тут точно мешок пыльный с его башки спадает. Живучий, тварь. Зубами скрипит зло вместо ответа, пяткой от булыжника отпихиваясь, и костью на кость наезжает, руки противника сверху блокируя. Застает врасплох. Одной рукой перехватывает лапы гайдуковские, накрывая запястья, толкает от себя и закладывает ботинком между ухом и шеей. [Больно. Гром, сука, твоими стараниями…] Колька товарищу отмашку дает и с низкой дистанции по-бычьи лбом в живот врезаться метит. Только Волков готов уже. Надо же, ожил — спасибо, блять, Игорень. Коренастого технично отваживает и Гайдука в полете хватает под локоть, поднимая руку вверх и с изворотом уходя за спину. Зажимает шею, второй рукой фиксирует голову. Прогибает, скалясь. Зажигалка у расквашенного красного носа задорно щелкает, когда Колян быковать начинает, пытаясь разогнуться. — На месте нахуй замерли, — Волков глазами по лицам гайдучья перебегает бешено. Костлявый с мешка снялся почти, напрягся, желваками под тонкой кожей заходил по-рачьи. Олег исподлобья глядит на него дико, голова на шее напряженной мелко подрагивает. — Собаку отпустили. Быстро, блять, а то рука дернется. Кудри у Кольки пшеничные, Есенинские почти, низко со лба красного свисают, мокрые от пота. Жалко будет. — Осади. — А ты слушай сюда, сука, — это Гайдуку уже, под огонек, как на свечке лагерной, пока торчащие из холстины задние лапы развязывают. Псина еще с мешком на голове с места дергает. Хорошая. — Серого тронешь или продолжишь хуйню про сарай нести — шкуру подпорчу по-настоящему, чтобы не пиздел. Понял? — Понял, Даирыч, понял, — очень уж у Кольки голос довольный. Глядит куда-то перед собой налитыми кровью зенками. Олег голову вскидывает. Попал. Тощий перышком в руке поблескивает, ближе подобравшись. Лыбится по-зечьи, как тот в поезде. Против ножа ни один спецназовский прием не работает, хуйня все это. Тренер учил… Олег огоньком по футболке мажет, грудью вперед на землю гайдука швырнув. Коренастый отвлекается, с матом летит рукав товарища тушить, из куртки на ходу вываливаясь. А вот тощий с перышком кидается наперерез. Нельзя дистанцию сокращать. Руками махать — смешно. Волков наудачу примеряется голенищем ботинка по запястью. Нож выбить не получается, удар мажущий пропускает, под челюсть кулаком метя, уворачиваясь, на землю падая. Ползком, бегом — к дыре оконной, на звук моторов вхолостую пашущих. Плечо огнём горит. — Слышьте, пацаны? — кровь по морде размазывает, в проеме замирая, — а это со мной уже. Машин не видно. Вниз, в траву высокую. А там будь что будет. Гайдук и второй к двери кидаются, сбоку подрезать хотят, пока тощий примеряется следом спрыгнуть.