нежно зажимаю нужные точки

Средь шайки-лейки замечает тело, сука, до боли [щемящей, в грудине ноюще] знакомое. Глаз алмаз, Гром, жги! На Фемидовскую чашу падают вещи, которые невозможно взвешивать. Игорь матерится вслух. Злобно челюгу сжимает, пальцы в кулак собирает, но не собственные мысли. Так просто всё не решить, нет. Олег мелькает изредка, но так, сука, метко. Думай, родной, думай. Дело – важное до усрачки, но там.. Там Волков, за которого он сам себе поклялся теперь жизнь отдать, да и перевес совсем не в его пользу. Игорь с опаской смотрит, со страхом бешеным. Каждый удар читает, а сам уже и помнить о деле перестаёт. Взгляд лишь изредка вскользь бросает, боясь пропустить что-то поистине важное. Придумал! План получался не шибко красивым, но должно было.. Просто, сука, обязано было сработать. И если Игорь может что-то сделать, то сейчас самое время. Отцовский пистолет руку к земле тянет. Холодом обжигает. Жаром. Игорю конкретно так дурно. На кон сейчас ставится всё, что у него есть. Всё, что может быть. В этот раз без долгих прелюдий и ожиданий. Выстрел выходит громче запланированного. Не в небо, птиц распугивая, нет. Вперёд, в ноги стоявшим. Ах да, план. Достаточно прост. Понимая человеческую психологию, хотя бы на обычном базовом уровне, Гром смекает, что подобное их сделку прервёт. И более того, заставит затаиться. Но для пущего эффекта.. – МИЛИЦИЯ, ВСЕМ ОСТАВАТЬСЯ НА МЕСТАХ! Куртец морду прикрывает, а сам в кусты глубже. Удивительное рядом, и оно не за горами, но это действительно срабатывает. Тот, что приехал первым, начинает нервничать быстрее всех. Мент пытается по звуку сориентироваться, прикинуть, покумекать, но пташка уже начинает покидать гнездо. Отлично! Только на одно рыло меньше. С ментовской, сука, стороны. Человечек Игоря за плечо хватает. Проебался. Всё. Пиздец. Тушите свет, пакуйте вёсла. Вырывается, в коленную бьёт. Руки грызёт остервенело, когда тот схватиться пытается. Группировка. Удар. В нос бьёт, за столько то лет ударом отточенным, а сам пропускает с левого [точно ведущая, тяжёлая] в висок твёрдым, тупым. Кастет. Серьёзно, блять? Нашли себе нахуй бандитский Петербург в девяностых какой-то. Гром пушкой в чужую грудь упирается, пальцами брови касаясь. Вязкая. Тёплая. – съебался, убью! – ДА АНТОН, БЛЯТЬ! Всё это время Антона [по батюшке не тот самый гандон, случайно?] окликивали в другую тачку. – я тебя найду, сука. Шипит через ухмылку, тут же болезненно губы кривя. Чё, гандон, больно? Попиздовал нахуй на все три, а то и четыре! – ага, за решёткой порешаем. Плохо. Нет, ХУЁВО! Теперь один из них знал Игоря. Он его видел. С одной стороны, у Грома не было каких-то опознавательных признаков, с другой.. высокий, статный, плечистый, взгляд буравящий, а над бровью, кажись, теперь шрам. Вдаривают по газам аккурат с тем, как Гром возвращается взглядом на замес. Лишь бы что-то важное не случилось. Лишь бы без фатального, лишь бы.. И какого хуя ты вообще забыл здесь, Волче? Следил ли? Скрывал от Игоря что? Скрывал поди, морад татарская. А ты, Игорь! Ну сам же хорош, ей боже, чё на пацана гнать сразу. И вообще, знаешь как говорят? Примеры то со старших, блять, берут. Взял бы его с собой, и ничего бы э-т-о-г-о не случилось. Того гляди, вообще бы лучше прошло. Вы б на пару таких Бони с Клайдом бы им показали, что матери родные не признали б. Точно галлюцинации, но с такого расстояния слышит. Голос родной. Громкий. Басящий. Волков нутро своё выворачивает на кого-то. Что ж ты родной душу так рвёшь, чем же они тебя так.. Эх, Игорь. Тебе, в самом деле, лучше не знать кто [из-за кого] он здесь сейчас так икру мечет. Что ж, первая часть операции по спасению, теперь уже не Петербурга [страны?] в целом, а Олега, СУКА, Волкова, прошла.. успешно? Игорь ещё раз через кусты поглядывает, довольно пару раз сам себе кивая. Срослось, получилось. Шины засвистели, педаль газа в пол. Нужно будет у Игната появиться на днях. Ой ну и наслушается же он теперь нотаций щучьих.. У Грома обзорная лучше, чем у тех педиков щемящих его Волка. Вероятнее всего и выстрел они слышали отчётливо, как и моторы ревущие. Дали ли дёру? Времени на очередной ожидание нет. Игорь начинает пробираться к Волкову, постепенно спускаясь с пригорка вниз. Совсем скоро внизу сам оказывается, теперь уже не так ловко ориентируясь. На слух полагается, на чуйку. Давай, родимая, ещё немножко. Шуршание рядом оказывается совсем резко, Игорь напрягается, педали в пол втаптывая, и стойку принимая. Не Олег, нет, хотя похож.. Псовая. Глаза бешеные, страхом пышущие. Вот и Гром на колени совсем медленно [ой привычно уже? : ] опускаться начинает, на корточки присаживается, и руки вперёд тянет, голову чуть склоняя. Сам не лезет, даёт обнюхать себя, и только погодя аккуратно головы касается, ласково совсем, с любовью. – ну что, дружок, где Олега потерял? Пёс плачет почти под лаской чужой, хвостом едва вилять начинает по земле. Голову опускает, но не ложится, всё-таки опасность, вполне вероятно, могла ещё не миновать. – ну я этих ублю.. я им покажу, дружок. будут знать наших. пойдём только, а? нам Олега найти надо. очень. понимаешь? Понимает, Игорь. Смотри глаза какие умные. И имени его знать не знает, но ты ж пропах их насквозь, в тебя Волчья шерсть слоями наложилась, частички кожные с собственными перемешались. Нюхает псина. Носом мокрым тычется в икру, и с разворота назад ныряет. Игорь сразу же за ним бросается. В руке всё ещё пистолет сжимает, готовый, пожалуй, и пулю сейчас пустить в живого человека. За Олега на всё готов. За. Ради. Наперекор всему и ради всего [ н е г о]. Как думаешь, у него к Разумовскому такое же? Но ты ладно, не сейчас это всё, не бери в голову. Вообще даже не связывай одно с другим, это ж точно мимо. Точно не из-за него. Трава проклятая. Песок этот, почти до коленок уже осевший. Хвост видит. Мелькает перед мордой напряжённой. Палец на курок. Рывок. – Волков! Не кричит. Шепчет громко. Глаза буквально на секунду блестят радостью, пока Гром не подмечает все изменения на любимом теле. Пока так, самое видное. Подлетает к Волкову, а собака на ноги Игоря бросается, царапается, скулит жалобно. – подожди, дружок. сидеть. место. Любовь творит чудеса. И с собакой творит. И с Громом. Пальцами кровь с лица стирает как может, чтоб меньше её было. Будто бы не случилось ничего. Стволом к вене на шее Волковской притирается, и вздрагивает замирая. Забылся. Совсем уже голову потерял. Ну как же ты так, Игорёнь. В кобуру убирает, щёлкает, и взглядом на Волкова серьёзным-серьёзным глядит. – потом. ты мне лучше.. Головой резко мотает. – нет. дома. Обхватывает Волкова, в объятия утягивает, а у самого вот-вот сердце остановится. Руки трусит, в голове гудит. – я бы никогда себе не простил, если бы.. Даже озвучить не может. Даже сказать страшно. Не то что представить подобный возможный исход. Ему потерь в жизни хватило. Отца до сих пор пережио, рана гноилась за столько лет уже пройденных [потерянных]. Больше не планировал не при каких обстоятельствах. Из-под земли бы, но вытащил эту морду дурацкую. – вот вечно же ты.. Шепчет в шейный, в ухо шпарит. Даже боли никакой на лице уже не ощущает. Был ли там вообще удар этот? Так, мутит лишь слегка, да глаз побаливает почему-то, с неприятным подёргиванием в переносице. Точно шрам останется, зуб даёт [на отсечение, ага]. – как вляпаешься, Волков, так с головой. Вот не тебе сейчас говорить, конечно, Игорёнь. Хотя с другой стороны, все твои эти выходки вообще какими-то детскими играми сейчас казались, когда вжатый вот, окровавленный, побитый, и весь из себя горящий рядом он был. Нужно было срочно домой возвращаться. Молоко ёбаное у дома купить, мыть его сто часов в ванне, а потом обрабатывать каждую рану. И целовать бесчисленное количество раз, пока губы собственные чувствовать не перестанет. – люблю [убью!] тебя. Больно. Сука, так больно. Пальцы с силой сжимает, за ткань чужую хватаясь на спине. – никогда больше. слышишь? со мной теперь. только со мной. понял? За голову обхватывает руками обеими, со всей серьёзностью в морду татарскую глядя. Идиот. Придурок, блять. Но всё равно единственный. Всё равно свой. надо брать всё в свои руки. И Игорь берёт Олега за запястье. Нет. Ниже. Пальцами с его сплетается, шаг уже было в сторону делая. – ты.. Псина на месте лежит, всё это время увлечённо разговор слушая, впитывая, запоминая. Глазюками верными смотрит, вновь хвостом начиная вилять. – да давай, морда, подъём. домой едем. все мы. И на Олега вновь смотрит. Домой, Волков, слышишь? Не забывай. Всё Игорево – твоё. Всё. Как и сам Игорь. Теперь помимо молока мясо нужно было, кость какую. Да и тащить то его некуда, Игорь в этих стенах не бывал почти. А теперь придётся. Не сможет больше двух суток дома не появляться. Или.. чёрт с ним, придумает что-нибудь.  Окрик слышал – не спутаешь. Выстрел – земля в пятки ударяет при неудачном приземлении: «Где?» Воображение зубы ощерило. Олег всерьез сдавать начинает. По затылку точно пыльным мешком прилетело: осади, мол, мальчик, уже не надо рыпаться, — и по мышцам вместо рвущего плоть напряжения разливается оцепенение, тяжелое и вязкое. Как будто не с ним это все и — уже — не сейчас. [Ату, ату его!] Со следа сбившийся, Олег взвивается на месте, черные дырья окон оглядывая. Мир комом смялся: стены-стены-стены, оранжевое и серое, неживое и ржавое. Слова и символы: про Ельцина, про блядей, про Русь, про маму-анархию — тошнотворно-пестрым, кислотным, мироточащим. А крик Игорев где, откуда? Был ли? Кинематографист смазывает краеугольный кадр: — Убью. Волков – в сторону, прочь от хлопнувшегося рядом тела. Гайдуковский товарищ — не человек, а так: треск веток и хруст бетонной крошки за спиной. Убьешь, как же, родной! Догони сначала. Олег петляет, за плечо зыркая. Пыль до самых ноздрей поднимается, на испарину налобную липнет. Тело легкое-легкое, боли не чувствует. Сердце бычье, кровь сгустками толкающее, тоже стервенеет от внезапной невесомости: кабаном только тощий с ножом по следу ломится. Ни мордоворотов с пушками, ни Гайдука-бугая, ни голоса щемяще-родного, в затылке поселившегося. Ничего смертельно опасного. За арку полуразрушенную по лабиринту, через бетонный блок перемахнуть. Вдох — присвист, как от пулевого — выдох. Дальше, пальцами на резком повороте теплый красный кирпич прочесав нарочно. Думает: курить бросит, если... Если. Лбом, тормозя, едва не впечатывается, вдох пропуская и поворачиваясь на пятках лицом к гайдучью. Попался, серый: впереди — стена глухая и амбарный замок на высоких воротах, хода нет: отгородили мертвую часть Красного. Мордой к морде: — Правда убьешь? Пацаны еще оба, но уже с проступившей на лицах калькой грядущей жизни [в розницу литрами… путь в никуда]. У братка гайдуковского — вена на лбу вздувшаяся, кожа желтоватая, натянутая, как барабан. Зуба одного не хватает. Волков не напуган, в смятении скорее: голос по-прежнему за ушами стоит волной вязкой. Но кровь горячая, злая, ей виднее, как за жизнь вцепиться покрепче. Олег шаг вперед делает и в стойку встает на автомате уже. Что-то не дает ударить первым. Костлявый напротив застыл, даже перышком, на солнце весело расходящимся бликами, не играет. Олег видит, чувством шестым осмысляет точно: на этот раз не блефует, правда уйти хочет. По-хорошему. Хулиган башкой, как болванчик, покачивает, отступая: слышно, как банда Гайдучья когти рвет по переходам. Чей-то сорванный голос эхом воронье с проводов поднимает: — Валим, валим. Бинго. [Ату, ату, так их!] Костлявый дергается в нерешительности, плюет под ноги, обещая: — Потом, — и в обратную, ножичком щелкнув. — Э, братки! Суп с котом. Как же. Закончилось все, выдохнуть можно. Плечи перетряхивает, как от озноба. Волков оседает. Желваками гуляет, глазами в небо вперился, кривится от смеха накатившего и где-то в глотке наглухо застрявшего. Оглушительно живой, в пыли весь, в крови и поте – ошметком жизни на острие вершины треугольника. Пастушья сумка и подорожник костяшки горящие лижут прохладой мимолетно-нежной. Облака белые-белые. Оглушительная, солнцем и зелеными мухами звенящая тишина. Смешно почти: «потом». Разборки эти по-детски глупые и жестокие. Одно понятно: до Москвы не дотянутся теперь. И совесть Волковская чиста была бы, если бы не… Спазм в грудине на ноги поднимает, назад, по [своему же] следу волоча, туда, где случилось все. Красный-красный кирпич солнца до тошноты шкварит, тонкими схватывающимися нитями по солоноватой коже чертя. Ветки предплечья царапают – не иначе, от них в межреберье так больно. Олег вздрагивает крупно, ладонью на мокрый нос и горячее дыхание натыкаясь. — Игорь, — глазам своим поверить не может. Псина [спас, не додавили, сволочи] — это ладно. Олег сейчас и сам заскулит, жалясь, раскаиваясь. Последнее из его измятой грудины окрик Громовский вышиб. Олег не верит. От голоса [в дюжинный, нет, в юбилейный сотый раз] внутри надламывается все. Сделать шаг навстречу не получается: на каждом ботинке — по сизифову камню. В Тартар скатилось все окончательно. Опять. Нет, снова. Вот вечно же он… — Ты как… — пальцы Игоревы на лице он уже как нечто безоговорочное принимает, во все глаза [в глаза грозовые, потемневшие] глядя, считывая жадно: целый ли? Нет, обоих потрепало. От ощущения металла теплого [руками согретого ли] у артериальной в легких все перешибает напрочь, но Волков не дергается даже, только воздух тянет громко, загнанно, от железного привкуса, разделенного надвое, впервые задыхаясь, и в воротник вцепляется в ответ до треска, пытаясь то ли равновесие сохранить, то ли еще ближе оказаться. Пушку он эту давно предвосхитил [ну, встретились, сволочь родная, тише теперь, ти-ише]. И Игоря таким знал всегда. Со встречи первой самой. — Клянусь, это последний раз. — память старая, рубцы загрубевшие. Запястье, медленно опустившееся, только вскользь тронуть успевает. Так важно сказать сейчас [пока объятия марлевой повязкой на притупившуюся боль накладываются все туже и туже], разбивающееся о ребра сердце успокоить. — У них кишка тонка: не сунутся больше. А после выпуска… Дело закрыто, товарищ Гром. Только комом в горле мысль о будущем встает, и суставы рук все разом скрипом исходят, отказываясь гнуться. Олег челюсть на «люблю» сжимает, зубами и языком по упрямому «с тобой» ударяя в ответ. Там, где кобура, цепляется листом банным, дрожа от адреналиновой тяги [крепкой самой], от досады, от признания этого больнюче-неуместного, иглой цыганской по хребту прошедшегося: — Так я с тобой – [я тебя тоже] — и хочу, Игорь. Везде. Чем моя шкура дороже твоей, ты скажи мне? Врезать бы… — тело Волковское только сейчас в руках оседать начинает. Пальцами, судорогой сведенными, одеревеневшими, Олег по мышце шейной водит, до лица прикоснуться боясь. Голос от давно вынашиваемой обиды петуха дает, пропадает, бессильным рыком скатываясь. Олег кашлем заходится, в сторону башкой мотнув и щекой к уху прижавшись. Стоило только надавить на Грома сильнее, и не было бы этого удара в бровь пропущенного. Пистолет не заговорил бы. — Утром чесалось, знаешь, как? За молчание твое, партизан ты ебаный… Врезали уже, тебя не ждали. К концу мысли Олег уже без сил совсем. Пальцы — судьбы — переплетены. — Просто пообещай, что… — и сам себе головой отрицательно мотает, жмурясь и голову тяжелую-тяжелую, непослушную роняя. Никаких ультиматумов, никаких обещаний. Никаких слов больше не нужно. Закончилось все. Жалко только, что Гром его таким запомнит наверняка. Олег от безысходности на псину из-за плеча глядит, безмолвным свидетелем призывая, и лыбиться начинает [пусть и уголком одним, бледновато, кривенько] невольно: — Ну ты, еще один… — в ответ на голос хрипловатый, лучащийся щен сильнее хвостом пыль дорожную начинает выколачивать, но на потянувшиеся пальцы остроносой мордой напереть не спешит. — Врагу не сдается наш гордый варяг. А, дружище? И больше не важно ничего. Домой едут. Слышишь, Волков? Собаки с полуслова хороших людей чувствуют. Слышит. В лицо напротив вгрызается всем существом своим, а сам сказать ничего не может. Проверяет как будто: не обманываешь, Игорень? Не послышалось, как ты там сказал, «домой»? Олег в эту секунду мальчишка потерянный [найденный впервые за все свои восемнадцать] совсем. Под бровями, тонкой вертикальной морщинкой у переносицы хищно сошедшимися, — детское замирание и давно дремавшая тоска бродяжническая, неприкаянная. «Домой» — это шипение перекиси и зеленка, это чайник со сколом вскипающий и тонкая паутина под потолком в туалете. И весь город, окаймленный поеденными жуками вензелями, за преградой из, кажется, дореволюционного еще стекла. «Домой» — это там, где пачка забытая. Губы вздрагивают предательски и поджимаются. Штопаться всем троим сейчас надо бы, раны зализывать. Волков пальцы разжимает, подныривая под тяжелую Громовскую руку и устраивая ее на своем плече всем весом. Дурит скорее, назло спазмам мышечным в двух раненых солдат-товарищей играя, лишь бы только не под прицелом испытующих глаз. — Раз домой, то скорее надо, Игорь Константиныч. Дома теперь ждать будут. Привыкать пора. До перрона [украшенной информационным стендом плиты бетонной, брошенной среди вересковой пустоты] Олег молчит, терпит, зубы сцепив и испарину тыльной стороной ладони растирая. Что с рукой Громовской, что без нее — тяжело, гаденько: на славу гайдучье приложилось, да и сам дурак, падать надо было точнее, группироваться, удары блокировать. На месте, не стерпев, сгибается, руками упираясь в колени, дух переводит, как после забега на длинную дистанцию, а потом и вовсе на корточки садится, джинсу на коленях натянув и по внутренним карманам шарясь. Ворот и плечи жилета вверх подскакивают до волос на затылке по-воробьиному взъерошенных. Мобила, мелочь на дне самом, пачка примятая [закурил бы, только в горле и так дерет от сухости], зажигалка [спасение его сегодняшнее, тяжелой крышкой под пальцами задумчивыми и сейчас огонек высекает вхолостую на раз-два, как огниво]. А вот еще забытое совсем… — Ну-ка иди сюда… — разгибается пружинисто, подлетает, едва ноги не отдавив и перед мордой Громовской носовым платком, точно белым флагом, машет. Оба расписные, хлеще хохломы: хорошо еще, если в вагон пустят, а как по городу потом, до магазина, по двору мимо глаз знакомых... Олег уголок сложенной треугольником ткани слюнявит и Игоря за подбородок ловит, на пробу по скуле проходясь. — Я осторожно… Болит? Псина, рядом неизменно вьющаяся, хвостом брючину цепляет, отвечает Волкову по-своему. Голосина звонкий, весь спектр человечьих эмоций бессловесно охватывает: от вопросительного скулежа до заедающегося возбужденного лая. Олег за щеном глядь — и на попятную, платок Игорю в пальцы сунув судорожно: — Бабусь, че у вас там? Как появилась, откуда — черт знает. Со стороны пологого склона неспешно ли. Ростом Волкову по пояс, с клетчатой хозяйственной сумкой на колесах. Улыбается подслеповато, луковично, глядя из-под ярко-синего платка с цветастой каймой, прошитой блестящей нитью: — Дык вот… пирожки домашние есть, милый: с мясом, с и-ичком домашним, с капустой... По десять рублев… — есть женщины в русских селеньях… Или как там? Вот уж божий одуванчик, и бровью не повела, девяностыми наученная ли. Олег деньги по всем карманам прогнать успевает, отсчитывая. Благодарит белозубо, про вид свой [не говорящий даже, а голосящий вовсю об одном] забывая напрочь, маслянистый сверток к груди прижимает счастливо, Игорю конус с жареным арахисом всучив: — Мальчик, ату-ату, хоро-оший мой… — это уже пса, в ногах успевшего улечься и длинный розовый язык вывалить, зовет тихо, себе под нос, газетой шурша и от крайнего пирожка большой кусок отщипывая. — Ну, лови. Щен торпедой взвивается, ловит, в сторону добычу оттаскивает задорно, а через секунду уже снова глядит выжидающе, голодно. А Волков, морда — на Игоря: — И ты бери, не стесняйся. Потом — на корточки и псину тщедушную к грудине прижать, когда ползущая элка сигнал первый вдалеке испускает, прогоняя зазевавшиеся оранжевые жилеты с путей. Домой едут. За это «домой» Олег любому проводнику, который слово поперек сказать захочет, в шею вгрызется намертво — остались еще силы для последнего рывка. В вагоне пусто. Косые солнечные лучи на деревянных скамейках сидят вместо пассажиров, и редкие лбы над газетными листами сонно нависли. Волков Игоря к самому крайнему окну одним взглядом выразительным тянет. — ..я еще думаю: если по зубам прилетит, кальций нужен… А кальций в молоке, понимаешь?  После той ситуации они стали только больше разговаривать с Олегом, всё ещё обходя два пункта: Саша и Разумовский. Оба параллельно пытались решить как-то эти вопросы, стараясь не впутывать друг друга. Игорь договорился с ней о том, что их время, то, первое, прошло. И попытка не увенчалась успехом. Долго извинялся, предложил остаться друзьями, и ещё куча слов, которые лишь налётом делали легче девичьему сердцу. Саша видела, что он влюблён. Видела, всё прекрасно, по-женски, понимала, только никак не могла застать его с новой подругой. Казалось, что всё свободное время он только и делает, что проводит с Волковым. Она даже с радостью согласилась появляться по необходимости, дабы присматривать за Пёсой в периоды отсутствия Грома в квартире по несколько дней. Прокопенков этим напрягать не хотелось.. А она преследовала в этом и свою цель, то самое утоление интереса. Кто же та, что оказалась лучше? – Пёса? Игорь, ну ты бы хоть кличку собаке придумал.. Игорь тогда супился хмурясь, и взгляд отводя. – это и есть кличка, Саш.. Самому Волкову он в обход сообщил о том, что попросил присматривать за Пёсой друга. И как-то всё это было брошено во время очередной слежки, так что легко принялось и закрылось. Они слишком были увлечены друг другом, чтоб обращать на такие мелочи большее внимание. Дни, к сожалению, их увлечений не разделяли. И, вместо того чтоб тянуться, сыпались песком меж пальцев. День за днём, неделя за неделей. Пара скуренных блоков, почти подчистую выпитая банка с чайными пакетами, и добрую сотню раз смятая постель. Олег пах выпечкой. Пах теплом. Уютом. Пах домом. Щетина на лице становилась гуще и грубее, а уголки губ тянулись в улыбке, стоило Грому того вновь к себе подтащить. – задница битая будет, Волч, сюда иди! Гонял его вокруг дивана, часто не выдерживая, и заскакивая на тот. Кусался, хватался, а потом бесконечные и долгие объятия вперемешку с поцелуями. Они любили. Так сильно и крепко, что счастье заполнило всё внутри, приятным свечение наполняя и без того делая солнечные дни Петербурга ещё ярче. Игорь смирился. Он перестал думать по этому поводу. В какой-то момент, раскуривая одну на двоих на подоконнике, он так Олегу и сказал: – я просто хочу любить тебя, мне.. знаешь, больше ничего не нужно. Конечно же, его жизнь почти никак не изменилась. В неё всего лишь добавилось человеческое питание, невероятное количество тепла и любви, которое он получал просто за собственное существование. Ну не удивительно? Волков был внимательным. Он всегда запоминал всё, что говорил ему Гром. Тот же наоборот, частенько забывал о чём-то, бросаясь на Олега с поцелуями, как только тот напоминал. Два счастливых дурака не наблюдающих часов. И пусть весь мир подождёт. Дыры в сердцах обоих уже почти затянулись. У Грома теперь был шрам на брови, и как не комично бы не было, но сильно больно напоминающий молнию. Волч частенько проводил по нему перед сном, а Игорь щёку изнутри кусал виновато, только вот глаза напротив были мягкие совсем, родные. Даже когда Волков вдруг решил Игоря с собой на выпускной позвать, тот готов был всеми правдами и неправдами. – мы ж семья, Волч, как я могу не.. Видели бы вы тогда глаза Олега. Ощущали бы вы то, что чувствовал в тот момент Гром. Семья. Такая нужная им обоим. Такая необходимая, будто бы даже больше, чем воздух. Игорь правда теперь так жил и чувствовал. Внутри, конечно же, сидело волнение, гаденько такое совсем. Там ведь, на выпуске то, и Разумовский будет, и вести себя как-то нужно будет.. ну, по-особенному. На людях, конечно же, вольностей они себе не позволяли. Может поэтому то Игорю и поганенько было слегка. Серёже вот можно было. Серёжа к нему жвачкой расплавленной, как на подошву тянулся. И Игорь каждый раз дышал медленнее, тяжелее. Виду не подавал как мог, но знал, что кареглазый чувствует всё прекрасно. Ради такого Гром даже костюм надевает, ну как это.. И Олега в самое лучшее. Самое-самое. Тот когда с ванны выходит, приходится натурально челюсть с пола подбирать. Нет, конечно же привычная одёжка Олега это вау, но это.. Кто-то совершенно иной перед ним, новый, но не менее любимый. Они даже задерживаются, потому что Игорю интересно. Очень! Он крутит Волкова в гостиной, вертит. То по бедру рукой мазнёт, то ворот рубашки подденет, след от губ горячих оставляя. – блять, хочу тебя.. В шею уткнётся скуля. – просто п и з д е ц. Но времени нет, да и Пёса уже на улицу просится. Игорь на какой-то сумасшедшей грани. Готовый уже просить о том, чтоб по возвращению он так в этом всём и остался. Но шерстяной за брючину кусается, уже с силой Грома к дверям отводя. – да иду я, иду.. И на Олега так жалобно-жалобно, рукой подмахивая, пойдём, мол, ещё опоздать не мешает. Студенты все радостные до ужаса, счастливые. Пара понурых лиц среди всех, прям как капля в море. Но среди этих нескольких был и тот, что руку Грому тянет, натянуто так улыбаясь, ублюдски совсем. – Сергей. Сергей Разумовский. – Игорь. Гром. Это была их официальная встреча спустя столь долгое время. Да, видели конечно друг друга, да что уж там, далеко и не раз. – я пойду пока.. вам же ко вручению ещё готовиться. Игорю не нравится Серёжа. Игоря раздражают его пёстрые рыжие волосы. Разбросанные по лицу веснушки. Острый нос, похожий на птичий клюв. То, как он своими глазками светлыми на Волкова смотрит ему не нравится больше всего. Игорь, правда, старательно списывает это на годы дружбы. И думать даже не желая о том, что там может быть, либо могло быть когда-то, что-то ещё. Напоследок руку на плечо Олеговское кладёт, пальцами то чуть сжимая, пока в глазах так и плещется это кричащее “прости, это всё что я могу”. Гром у входа курит. Это кажется чем-то прям супер необходимым и важным. К тому же, его с радостью угощают сигаретами “местные”, попивая попрятанное под пиджаками и в сумках. Только после этого он наконец-то входит в залу, занимая место у входа. Зал потихоньку набирается, людей становится всё больше, а мест, конечно же, меньше. К собственному удивлению с колонок едва слышно играют до боли знакомые строчки. [долгий век моей звезды сонный блеск земной росы громкий смех и райских мёд в небесах] Игорь видит Олега на сцене. Олег видит его? Если да, Волч, то читай по губам. – голоса зовут меня..