нежно зажимаю нужные точки

Вычеркивать на листе настенного календаря дни, оставшиеся до лета, как когда-то давно, Волков решил спонтанно. Еще свежо было воспоминание о том, как в начале июня часть обитателей «Радуги», еще не потерявшая связь с «большой землей», уезжала в принимающие семьи по программе адаптации. Коридоры пустели, звеня тишиной и спокойствием. Под воспитательским надзором оставались проблемные и не очень удачливые. Олегу до ярких искрящихся пятен перед глазами нравилось это ощущение безбрежности, пусть и покалывающее в носу чувством неразгаданной досады, но все-таки позволяющее [остро] вдохнуть полной грудью. Май заново обрастал косым графитовым забором, тесня пустоту в конце листа. Последние тренировки в Доме Детства и Юношества. Тренер крепко жмет Волкову руку, беря с него «слово мужика». Словятся еще. Олегу спорт бросать нельзя. Волков приходит даже на предэкзаменационное занятие по русскому языку. Класс пустой почти: Екатерина Паллна отпустила всех желающих. Под настежь раскрытыми окнами — футбольное поле, как зеленая арбузная корка, трещит, расходясь по швам, звонкими ударами по мячу и веселым визгом. Глянец парт горит под локтями, исходя дрожащим маревом. Женька с Вовчиком на галерке затеяли морской бой. Полосы на матросских гюйсах — пляшущие на ветру тени от жалюзи. По рубашкам белым, по рукам, по лбам столкнувшимся... Оля, оранжевая, как персик, с мягкими вихрами за ушами и золотым пушком на щеках, пытается смазать пятно автозагара на шее, ссутулившись над крошечным круглым зеркальцем. Олег щурится на мел в учительских руках, согревая ладони на шероховатых тетрадных листах. А Екатерина Паллна даже не журит его, когда молчание в ответ на простейший вопрос про приставки неожиданно затягивается: — Ну а планы-то... на год какие, Волков, расскажешь? — очки в опустившихся руках складывает, пачкая дужки мелом, и глядит сквозь подслеповатые лучащиеся мимические морщинки. — Все молчишь или сбегаешь с уроков-то, деловой, дай хоть посмотрю на тебя. Олег смущенно почесывает заросшую щеку, подбирается на месте, до хруста расправляя спину: — В армию хочу, — скалится белозубо, словив парочку снисходительных девичьих смешков. Кое-что не прибавляет только, схоронив в грудине. [— как Игорь] . Давно решено все, на красной пачке завязано. Волков успел насквозь пропахнуть Игоревым духом, как никотином: впитал его до мелочей вместе с привычкой чайные пакетики сушить и по квартире в бельевой [одолженной] майке [а то и без нее] от кухни до дивана курсировать. — Я люблю тебя, как умею, — в белом хлопке в рубчик [рубец на сердце], на прямых руках тянется ближе. Ловит Игоря за локоть и пробегается пальцами до запястья, чтобы поднять выше, направить и мягко припасть губами к сигаретному фильтру, не отнимая его у родных пальцев. Улыбку исподлобья смазывает дым. — Не знаю, как еще мог бы. Счастье Волковское оттого и было почти абсолютным, что не требовало перекраивания и приручения — не считая упрямых попыток отвернуть сдвинутый на лоб кепарик козырьком назад. Просто со временем Олег начинал видеть больше, и в его голове выстраивались новые причинно-следственные: к «люблю» приплюсовалось «тебя» [запах, твердолобость, шрам на брови, хрипло басящий на ухо голос], а потом и больнее всего ударившее о зубы «я», поставившее точку. Они просто были друг у друга. На что-то глаза приходилось закрывать, на что-то — щуриться болезненно, через оскал почти. С Громом эта наука давалась легко, как по маслу. [Люблю. Люблю тебя. Я люблю тебя. Как умею.] Мутный квадрат зеркала, по краю облепленный наклейками-вкладышами с гоночными авто и Терминатором, глядит на Олега лихорадочным открытым взглядом. Гладковыбритый, причесанный, в костюме этом, который для одолженного слишком хорошо пришелся в плечах, Волков кажется взрослее и мягче. Даже тени на лице от лампочки-груши светлее. — Рукава не короткие? — плечами поводит, считывая непривычное натяжение ткани на спине. Волнуется что ли? Сказал бы кто, что он вообще на выпускной пойдет, Олег пару месяцев назад не поверил бы. Но теперь у него была семья. До выпуска даже. Как у любого более удачливого сотоварища — поверить в это было труднее всего. Но нет же, его и Игорь, и Пёса на пороге ванной встречают радостно. Волков лыбится потерянно совсем, пытаясь подловить момент, подходящий для чистосердечного. Они притираются друг к другу скользящей пиджачной тканью, как два героя сраной бондианы без лицензии на устранение. И целого мира мало. — Сегодня работаем под прикрытием, — смеется, под пиджаком ментяру за бочину прихватывая. Это сначала Волкову весело. Вынести Игоря, взлохмаченного, празднично пахнущего шипром, с широким ремешком отцовских часов на запястье, обжигающим кожу прохладой — невозможно. У Олега дыхание пережимает не только от губ на шее: ему кажется, что Гром уже нащупал неозвученное в районе груди. — Осади. Потом... — умоляет почти, терпит, сцепив зубы. Если признается в ответ, уже ни за что не уйдут. В костюме не просто тесно. В нем невозможно дышать. Волков ловит Игоря за запястье, отодвигая край рукава, и кивает на циферблат Востока на восемнадцати камнях. Пёса демонстрирует безоговорочную солидарность. Уже в движении [Пёсу Игорь не ослушается] Олег тянет ментяру за лацкан пиджака, слюняво обжигая дыханием и почти сомкнувшимися зубами колючую щеку. Потом, достаточно отомщенный, задерживается у кухонного рукомойника, с нечитаемым выражением лица промакивая лоб салфеткой, пока граненый стакан ледяной до краев наполняется. Морщится, когда ободок по зубам ударяет, в последний момент одергивая себя, чтобы морду рукавом не утереть. Встречи Разума и Грома Олег вроде как боится и хочет [сука, как же сильно он хочет эти пальцы на своей глотке, будь ты трижды проклят, Игорь Гром] одновременно. Все проходит гладко, насколько это вообще возможно. Сережу Олег, нутром чувствуя напряжение, держит на расстоянии нескольких шагов, но и Грома с этим запахом его шипровым тоже не подпускает слишком близко. Все и так давно понятно, без лишних слов и жестов. Всем троим. — Не пропусти только, — вольную дает с легким сердцем почти. Сережа, несмотря на торжественный белоснежный костюм и не сходящую с тонких губ улыбку, выглядит таким несчастным, что хочется выть. — Выйдешь за меня? Волков смаргивает оцепенение: — Что? — Я не думаю, что смогу... — Разумовский кивает в сторону обрубка крошечной сцены. У кого угодно в голове два плюс два не сложилось бы, услышь он такую просьбу от человека, неделю назад рвавшего международный контекст в крупнейших конференц-залах Москвы. У кого угодно, но не у Волкова. Олег тянет Разума в сторону шведского стола [персиковый сок, канапе и пирожные — ну роскошь], сводя в шутку: — Уверен, что теперь не захочешь засветиться в архивах школы? — на фоне сине-красных связок шаров громоздится трибуна и прямоугольная директриса в высокой шапке из обесцвеченных, завитых «на химию» волос. Зыркнув в ее сторону воровато, Олег расстегивает верхнюю пуговицу и отводит фалду пиджака в сторону. — Какой контраст, ты подумай... Плотно сидящую на груди рубашку обнимает ремешок ментовской кобуры. Вместо ствола — фляга. Серый глядит во все глаза, ахает, сильнее бледнея и исходя нервными красными пятнами, но от водки не отказывается, жмурясь и утыкаясь носом в сгиб локтя. Не для смелости. Разумовскому горь-ко. Волков всегда знает, как будет лучше. Даже сейчас, когда все, во что хотелось бы вцепиться мертвой хваткой, утекает из-под пальцев, как прибрежный песок... Олегу хочется думать, что он милостив: приложившись к горлу в свою очередь, он предлагает Разуму оставить флягу у себя. Ему же, задумчиво перекладывая канапе с одного подноса на другой, где-то между рассказом про кукурузу и общежития МГУ втолковывают о том, что на факультете физической культуры и спорта смотрят только на рейтинг при прохождении вступительных испытаний. В зале приглушают свет, музыка звучит тише. Волков стопорит неловкое движение навстречу, заставляя Разумовского шагнуть назад и послушно [загипнотизированно почти] хлопнуться на скамью у стены: — Ты посиди здесь, ладно? — и рвет когти ближе к подъему на сцену. Олега спасает то, что он третий в списке по алфавиту. [«...Волков Олег» — вспышка — влажное рукопожатие — синяя корочка зажата подмышкой]. По правую и по левую сторону от директрисы вырастает все больше и больше счастливого, беспокойно толкающегося локтями народа. Олег старается не слушать, глазами находит Игоря, выдыхает. Отдает честь, из аттестата изобразив козырёк фуражки. [Г, Д, Е...] — Орехова Юля... Заминка. На сцену впархивает рыжая с крупными-крупными подрагивающими локонами. — Пономарев Гриша. [На заре голоса зовут меня. На заре небеса зовут меня. На заре На заре На зар-р...] [...О, П, Р] — Разумовский... Волков делает два шага вперед, уже присматриваясь, как бы вынырнуть из-за директорской руки. «Зарю» на полуслоге прерывает резкий вой пожарной тревоги, переходящий в девчоночий визг: спринклеры на потолке взрываются ледяным потоком. Напор воды слабый — так, весенний дождик. Но разноцветный мокрый фатин опадает вниз, как лепестки цветущей яблони, и забытые пластиковые стаканчики вот-вот наполнятся до краев. Стремительный вихрь выпускников, жмущих аттестаты к животам, рвет к дверям. Кто-то из администрации пытается выключить технику. На колонки набрасывают серые и коричневые пиджаки. Волков быстро соображает, подхватывает забытый аттестат Серого, спрыгивает со сцены и, цепляясь за Игорево плечо, тянет его за собой: — Шоу, да? В коридоре сухо. Никого не намочило толком: даже укладки девичьи целы, растрепались только слегка за эти слишком стремительные двадцать или тридцать секунд. Лица, правда, скисли. Хотя кто-то во всклокоченной, жмущейся толпе энтузиазма не теряет, хохочет, зараженный азартом «погони». Пацаны шутки травят и предлагают запрещенкой погреться всем подряд. От охранников, мимо промчавшихся, быстро разносится сплетня: кто-то защитное стекло грохнул и на тревожную кнопку нажал. А вот почему спринклеры сработали изолированно, только в зале — загадка, ответ на которую известен разве что недавней пожарной инспекции. Но Волков все равно украдкой в Игоря вглядывается, пытаясь понять масштаб катастрофы. У Грома чуйка. У него всегда все на лице написано. Ирина Геннадьевна, сотрясая стены звучным голосом, устраивает перекличку. Не досчитываются четырех человек: кто-то уже курить свалил, а кто-то изначально не стал задерживаться на сцене для общей фотографии. Больше здесь ловить нечего. Отхватив гуляющий по рукам рулон бумажных полотенец, Волков вываливается на улицу. Жарко. Солнце еще высоко. Десять минут — и обсохнут. — Ну, хвастаюсь, — тянет в непривычной тишине аттестат Грому [сначала красный, а потом, спохватившись, меняет на заслуженный синий прямо в лапах Игоревых], а следом за ним скомканный кусок бумажки подает. — Не перепутай. Хотя Олег на самом деле сильно не расстроился бы, если бы Игорь утер лицо вкладышем с оценками. Всем видом пытается показать, что абсолютно безразличен к происходящему. Осадочек, правда, остался. За душой свербит. — Мамедыч тут недалеко? Игорень, погнали? — Олег, забывшись, уже из одного рукава выскальзывает наполовину, стопорясь от ощущения натянувшихся ремней. — Черт, я флягу где-то... Морда хулиганская. Брови домиком складываются почти. Волков губы кусает, через нос выдыхая шумно, и делает отмашку рукой, застегиваясь наглухо. Руки в карманы — и на поребрик легко-легко, скрипнув лаковой кожей. — Марьванна нашла уже, наверное.  Вот всё вроде бы хорошо, но прикрытие у них совсем гаденькое, хотя Гром старается. Правда старается! И посыпаться всей этой легенде прекрасной [Игорю самому] не даёт вой сигналки, с последующими каплями не с неба и не дождя. Игорь поднимается, шпалой посреди тел показываясь. Волкова вспышками видит. Вот слева. Вот справа. Скользит через толпу, пробирающуюся к выходу, вот тебе и пожарная эвакуация, как бы сказал старый добрый ОБЖшник: все погорели. – твоих рук? В шутку. Ползёт за Олегом послушно, тому то всяко виднее как лучше. В совпадения Игорь не верит. И наверняка знает, что мысли собственные сходятся с ещё одним человеком, тем, что рядом. Подкрепляется всё словами охранников брошенными, а дальше уже таблица первых классов, с их избитым и излюбленным дважды два. Знать не знает то, почему бы рыжий такое учинить решил, но в любом варианте не поддерживает. Хмурится, под взглядом Волковским. Чё, мол, пялишься внимательно так? Знаю всё, не дурак. Ещё и собственные догадки подкрепляются позднее. Уже когда на улице аттестат ему протягивается. Красный. Олег, вообще-то, очень даже мог бы ему свой такой подать, да приоритеты по-своему расставлял. Значит, чужое. И Игорь знает чьё. Но рыжий вновь на задний план откатывается. О каких рыжих вообще может идти речь, когда он э-т-о, блять, Олеговское лицо видит. Верный аттестат изучает вдоль и поперёк. Молчит долго. Пальцами чё-то водит. По листку в лапе этой же. Кивает раз. Второй. Мычит что-то. Голову резко взад поворачивает, по бокам ещё зенками пробегаясь, да рывком в лоб целует. Руку на плечо кладёт, в этот раз не спеша убирать. – молодец. хорошая работа. Гордость какая-то внутри аж распирает за труды чужие. Да и как же, чужие, родное оно всё, Громовское теперь. Ещё влажные волосы Волковские ерошит, тихо посмеиваясь. – даа-а, не знаю даже, как и награждать тебя за такое. идеи какие-то? Игорь бережно в подкладку внутреннюю убирает, расстёгивая пару верхних пуговиц. Жарко. Подсохшие лоб вновь поблёскивает, а Гром вновь кивает, рукой отмахиваясь в сторону. – пойдём уже, а? если у тебя тут.. ну, дел не больше. Думает, что плохо звучать может. Что Олег подумает ещё о чём-то таком, о чём сейчас, вообще-то, думать совсем не стоит. – жарко до чёртиков. холодненькой хочу. Вот и взглядом Олега обжигает, все эти его ремни, да рубашку рассматривая. В зенки. На руках. В зенки. На воротник. В зенки. Идти начинает, шаг шире делая. Вдох. В ы д о х. Напекло просто, с кем не бывает. Сыграем в любимых, Олег? Разговор про Разумовского рано или поздно состоится. П-о-з-д-н-о. Подчёркивает Игорь, как можно дальше это всё убирая. Ему не хочется думать об этом. Ему не хочется знать о том, что у них было. До смешного, ведь дело и не в ревности даже, просто.. Просто чёрт его дерёт этого Разумовского. У Игоря – чуйка! И Игоревская чуйка его никогда не подводит. Он знает, что рядом с рыжим беды ждать стоит. И ладно, если б это на всех распространялось, но нет же. Он буквально за километр орёт о том, что с ним рядом быть [опасно, блять, для жизни]. Та самая, сука, надпись на электрощитах, мол [ебанёт] осторожно [не] электрическое напряжение. На светофоре из пятёрки вырвиглазной синей на полной громкости играет хитяра будущая, ещё лето всё потом звучать будет. [самый самый человек дорогой самый нежный, самый родной] Свистит с места срываясь, а Игорь на Олега смотрит, совсем другие строчки вспоминая. Взглядом встречается, пока строчки в голове сменяют одна за другой. Башкой вновь подмахивает, с места не хуже той пятёрки срываясь на только-только поменявшийся зелёный. Сюда. Прямиком вправо, резко влево, и в двор позеленевший, шумный такой. С открытых окон музыка играет разношёрстная, люди к лету готовятся, окна моют. Почти что в кусты Олега утаскивает, ощущая совсем зверски острую необходимость прикоснуться. Будто бы вечность целая за плечами у обоих теперь. За руку хватает, к шее прижимаясь, прячась от мира в его новом, лучшем. [предлагаю не прятать и уж точно не прятаться если верить киношникам, мы загружены в матрицу фонари зажигаются, я держу тебя за руку] – случайно падали звёзды, в мои пустые карманы.. И оставляли надежды, да, Игорёнь? [эта грустная сага никогда не закончится мне не надо и надо, ты - моё одиночество я не драматизирую, я держу тебя за руку] Рядом только кошки дворовые, да мамаши с колясками вдалеке. Почти что Рай на земле, но почти – не считается. Целует в шею, в отместку ли за домашнее, либо просто изголодавшись. Такими темпами Волкова внутривенно пускать придётся, с тем, как растёт потребность в нём. Игорь такое впервые переживает. И спроси его сейчас кто: захотел бы повторить, сотри я всё это сейчас? Он бы и секунды не задумывался. Давно уже всё для себя решил. – ну ладно-ладно, идём.. Пальцами за ремень цепляется, под ним оглаживая кожу горячую через рубашку. За край задравшийся подползает, со свистом носом втягивая. Ужасно. – что дальше, Волч? нет, погоди, не так. в этом.. ну, ладно, край в следующем месяце к Прокопенкам на дачу едем. работы по горло, а у них ещё там рядом магазин, а самое главное.. карьер. Глаза блестящие, радостные. Счастье в таком простом измеряется, понятном. В играющих лучах солнца на Волковской морде. В смехе детском со стороны площадки. В аттестате у грудины. В том, что у них вся жизнь впереди на и для двоих. – дальше учиться? или на работу планируешь? Они вот с Олегом обо всём говорили. Порой о вещах, которые в нормальные головы даже на пьяную не приходят. Обо всём, но не самом важном, пожалуй. И не из причин каких-то, не из плохих побуждений, нет. Просто как-то всё не думалось. Как-то не приходилось. Ещё четыре минуты, а перед лицом родная будка. Точно не собачья, Игорёнь? Мясом вон как пахнет. А с радио мелодичное, громкое, летнее-летнее. [я на тебе как на войне а на войне как на тебе но я устал иду домой] Ну вот, летние мотивы сменились чем-то более приземлённым и актуальным сейчас. На злобу дня, да, Волч? А, ой, простите, это мы так, крутанули слишком резко шар с предсказаниями. — Сафа-ар! — Игорь! Олег! Руки жмёт крепко-крепко, улыбается широко-широко, и содовую льёт из маленькой морозильной камеры прямиком. — ну золотой души человек, ну я не могу, ну что с тобой делать! Всё-таки давится жарой уже проклятой, наконец-то пиджак снимая, да на плечо забрасывая. Игорю, басящему в шею Земфиру, пока венечный ракитник по плечам осыпающимся желтым мажет, память где-то на подкорке сознания монумент воздвигнет, наверное — с такими же сердечками в глазах, как у медного на Сенатской. — Чистосердечное? — отрывисто высекает Волков, спотыкаясь на третьем слоге, и Грома за загривок ловит. Несколько секунд двинуться навстречу не дает, оттолкнет вот-вот, кажется. Все на свои места встает, когда Олег, приноровившись, рывком расстегивает верхнюю пуговицу рубашки и плечами поводит — жар-ко, тонкий хлопок под пиджаком к пояснице прилип. Он тут же в отместку к Игорю в карман брюк ныряет, сдерживая смех за сцепленными зубами и дыханием сбитым, с присвистом. Кожа под пальцами через тонкую ткань подклада горячая. — И где тут звезды, Игорень?.. [Тебе, я чую, нужен воздух Лежим в такой огромной луже…] Из глаз посыпятся скоро. Но Олег упрямый, щекой к щеке притирается, сердцебиение и дыхание считывая точнее пульсоксиметра. [Сатурация ниже нормы? Интенсивное воздействие извне неинвазивно? Дышите глубже, т-вщ. Через нос.] Когда Игорь о будущем спрашивает, в горле сухо, а пальцы, голодные, выверенно-нежные, вовсю под пиджаком на широкой спине и на влажных вихрах за ушами… Олег только согласно [успокоительно почти, отросток сучий] кивает башкой в ответ на слова про карьер и про дачу. — Слушай, присядем сначала? Волков вида не подает, но внутренне обмирает, когда ветер размазанные по горячему воздуху обрывки строчек из Агаты Кристи доносит. Не до магазинов деревенских больше. Пока Гром всей правды не знает. Сафар, кудесник настоящий, не только от перегрева спасает, но и отвлекает на раз-два. Капли содовой скатываются по подбородку и дергающемуся кадыку. Из киоска радио орет [прямое включение со стадиона имени Качалина], голос Самойлова перебивая — и сложный Олеговский ебальник понемногу светлеет, возвращаясь к человеческому односложному состоянию. Волков даже тянется к Мамедычу за рукопожатием во второй раз перед тем, как оттащить Игоря к серой скамейке в тени сирени. Грохнувшись на щербатое дерево, дух переводит, и только потом начинает. — На Балтах в порт грузчик требуется, — Олег говорит серьезно и обстоятельно, открыто щурясь на прозрачные льдинки Игоревых глаз. Деликатный до одури, когда это так не к месту: ему одному давно известную истину слой за слоем разворачивает по слогам, как луковицу, [щурясь сильнее] чтобы не защипало [от содовой ли]. Вместо костюма, остро подчеркивающего силуэт выверенным математическим равенством натяжения ткани и блеска горячей кожи, возникает серая спецовка. Она Олегу тоже к лицу. Как и щетина [когда времени на бритье не останется], как и, стало быть, соленый ветер с большой воды в волосах: Волков вырос за три минувших месяца невозможно, раздался в плечах, ровнее держит спину. Даже сейчас, когда один лаковый ботинок неджентльменски на колено бочиной укладывает и шнурки экзаменует. [Пусть и не медбрата в кипельно-белом, пойманного среди Таймс-сквер в тиски объятий, как у Эйзенштадта, а ментяру махрового, родного, по синим стрелкам выглаженного в поцелуй утянуть, — пусть, впрочем, и на площади какой-нибудь, под Гвоздем самым или на Дворцовой в гуще толпы — серый форменный кепарь в кулаке сжимая и не замечая широких расхлябанных лямок, сползающих по плечам, обтянутым белой футболкой, и капель пота по шее сильной и у висков] Картина же! Нет, песня. Ода обветренным губам и заусенцам на загрубевших узловатых пальцах. Им. Любящим. Денно и нощно на благо общества трудящимся, спины надрывающим и грудью на нож бросающимся. — Понимаю, не слишком престижно, но платят хорошо, — [вот Серый бы, думается со внезапным горьким смешком, не оценил бы]. — Оформление по договору подряда на год… По датам до следующего весеннего призыва выходит. Все в паузу вопрошающую скатывается. Последнее — на пробу, вскользь, невзначай. [Вот так совпадение! Ровно до следующего!..] Год на откуп. Много ли? Мало тебе, Игорь?.. Олег знает: мало. Пусть по первому теплу уставщина и (ред.) строевая жестче, пусть по иссохшему глинозему сильнее стаптываются берцы и под палящим солнцем быстрее выцветает форма — а с ней и ресницы густые, макушки обритые и багровеющие уши вразлет, — но призываться осенью Волкову не хочется страшно. Дело не только в погодных. [Море, возьми меня В дальние дали Парусом алым Вместе с собой. С собой! С собой! Возьми с собой!] От унылого концерта по заявкам Олег снова лицом каменеет, но быстро встряхивается, против шерсти по затылку мазнув: — А там… В армии уже, месяц отпуска, ну ты знаешь, и… С аргументацией Олег так и не находится. Он, если по-хорошему, и сейчас уйти мог бы, кое-как растерзав пару обязательных экзаменов в начале июня: по датам еще успевал под конец призыва с остальными детдомовскими. Туда-сюда пару шагов, а потом со спины возникает, корпусом кренясь и покачиваясь: — Игорень… Волков хищник. Канифоль на натянутой струне расплавленная. Лёгким тычком в спину заставляет подняться и сам скамейку перешагивает. До первой попавшейся арки доводит Грома без слов и долгих направляющих касаний, а потом, по сторонам не зыркнув даже, затылком в крашеный кирпич впечатывает, в плечи вцепившись и с таким остервенением [до всхлипа и спазма челюстного] язык в Громовский рот проталкивая, что понятно становится: не бросит. В армию не пойдет, только пальцем помани. Волкову за Игоря страшно. Чует что-то. Панцирь Громовский, который он со временем нащупал [Игорь ли позволил?], на поверку не толще яичной скорлупы оказывается. По хлопку двери парадной обрывая поцелуй, Олег уже совсем привычно взглядами славливается перед тем, как шаг назад сделать. Он Грома читать давно умеет, скрывать, что в чтении упражняется, — нет. Оттягивая карманы, медленно спиной к противоположной стене отступает, пропуская профессора с затертым рыжим портфелем подмышкой, а сам от смазанного движением силуэта напротив глаз не отводит. — Давай наверх, — эхо сипловатый, дрожащий шепот подхватывает, когда шаркающие шаги еще не стихли. Волков, разгоряченный, по тишине вместо послезвучия понял: домофона нет, — и на черную лестницу, сырую и узкую, после вековых переделов и перекроев дома ведущую к одной или двум квартирам, они с Игорем действительно попадают беспрепятственно, а по пути Олег шепчет на ухо самое извинительно, за рубашку цепляясь до треска: — Я передумал. Мне не нужны мосты. — [глядеть на них, пока баржи с гулом проходят мимо, сжигать] — Прямо сейчас поедем домой. Хочешь? — тишина эта и тень вокруг — дозволение. Откровение почти. Волкову изначально весь этот разговор среди улицы заводить не хотелось, да все равно пришлось бы рано или поздно. И опять мысли к прежнему скатываются. Беспорядочные. Олег от содовой остервеневше-пьяный, напуганный что ли. — А ты ждать меня до-ма будешь, Игорек? Ну там, на календарик придрочешься, дни до дембеля вычеркивая...