Горящие крыши

      Лань Сичэнь делает глубокий вдох, вбирая в себя чистый горный воздух. Вокруг кипит работа: адепты готовятся к приему приглашенных учеников, которым предстоит провести здесь полгода под началом его дяди, Лань Цижэня. В это время года в Облачных Глубинах всегда оживленно, но сегодня суета кажется особенно заметной. Орден Гусу Лань ежегодно созывает гостей на обучение, однако сроки каждый раз разнятся — всё зависит от занятости наставников и, разумеется, от самих адептов. Учеба может длиться три месяца, полгода или даже целый год. На этот раз выбор пал на шесть месяцев, поскольку случай — как не преминули напомнить стоящие перед ним старейшины — выдался исключительный.       — Мы ожидаем вашего присутствия на церемонии открытия: вам надлежит приветствовать молодых господ вместе с вашим дядей. Будьте особенно внимательны к молодому господину Цзинь и ко второму молодому господину Не.       Лань Сичэнь невозмутимо кивает. В отличие от Лань Ванцзи, он мало знаком с Цзинь Цзысюанем, зато к Не Хуайсану давно привык. Бедняга наверняка изведется от нервов, ведь это его первая поездка в Облачные Глубины, но Сичэнь присмотрит, чтобы тот освоился. Он считает это своим долгом перед близким другом, Не Минцзюэ — позаботиться о том, чтобы его младшему брату было здесь хорошо. Впрочем, за этих двоих Лань Сичэнь не переживает. Его волнуют совсем другие гости:       — А что насчет молодого господина Цзян, девы Цзян и главного ученика ордена Цзян? Могу ли я поприветствовать и их?       Старейшины возмущенно хмыкают. Им явно не по душе, когда Лань Сичэнь напоминает им об их поведении.       — Вам суждено стать нашим главой ордена, — осторожно произносит один из них. — Мы не вправе указывать, что вам дозволено, а что нет. Мы лишь даем советы.       Лань Сичэнь улыбается. «В самом деле? А по вам и не скажешь», — проносится у него в голове, но он тут же обрывает себя: не время для обид. Тем более что разлад почти подошел к концу.       — В таком случае, — произносит он с неизменной улыбкой, — я поприветствую их со всем почтением, как и остальных молодых господ.       Слава о Трех Лотосах Юньмэна гремит по всем землям. Цзян Ваньинь, наследник Пристани Лотоса, прозванный Пурпурным Лотосом, прославился как самый юный заклинатель, сумевший вырастить духовного зверя. Более того, он стал первым, кто подчинил себе сразу троих. Тот факт, что он столько времени способен подпитывать их своей энергией, служит лучшим доказательством невероятной мощи его золотого ядра. Говорят, на своем мече он может облететь весь Юньмэн без отдыха, было бы время.       Цзян Яньли, Белый Лотос, ничуть не уступает брату, хотя конференция в Цинхэ и подпортила ее репутацию. Мастера в один голос хвалят ее искусство зачарования — поразительно сложное для столь юных лет! Она умеет вплетать заклятья в ткань так искусно, что их почти не разглядеть. Ее работа — истинное воплощение красоты: магические знаки изящно вьются вокруг вышивки. Но Яньли не ограничивается лишь нарядами; простой люд обожает ее за помощь в быту — она зачаровывает даже самую простую утварь, облегчая жизнь обычным крестьянам. Поговаривают, будто и еда ее рук обладает чудесными свойствами, но если это и так, орден свято хранит этот секрет.       И наконец Вэй Усянь, Красный Лотос Юньмэна — пожалуй, самый известный из троицы. Еще бы, ведь он сумел сформировать золотое ядро в девять лет — рекорд, который не побил никто. Даже Лань Ванцзи, чье ядро сформировалось в десять, остался позади. Одного этого хватило бы для всеобщего признания, но Вэй Усянь на этом не остановился: он занял пост главного ученика и прослыл самым быстрым адептом ордена (хотя в скорости Цзянам и так нет равных). Видимо, унаследовав таланты матери, он уже вовсю ставит смелые эксперименты над канонами совершенствования, изобретая концепции, которые не под силу и многим зрелым мужам.       Сичэнь, как и Лань Ванцзи, издалека следил за успехами друзей и искренне ими гордился.       — Орден Цзян сейчас на пике своего могущества, — замечает он. — Было бы крайне опрометчиво и дальше продолжать это противостояние.       Старейшины пристыженно молчат. Трудно спорить с очевидным: за последние десять лет Юньмэн Цзян совершил невероятный рывок. Раньше они считались великим орденом лишь формально, будучи одними из слабейших, известными лишь своей скоростью да мягкосердечным главой.       Всё начало меняться, когда супруги Вэй вернулись в Пристань Лотоса.       Слава о гении Цансэ-саньжэнь гремит повсюду: ныне она признана величайшим мастером артефактов за последние сто лет. Большинство ее открытий служат ордену Цзян, ведь она — супруга Вэй Чанцзэ, правой руки главы. Остальное же уходит с молотка за баснословные деньги. Она прославилась даже в искусстве совершенствования клинков — ее мечи ценятся не меньше изделий великих оружейников. Опираясь на технический гений Цансэ и, как догадывался Лань Сичэнь, под влиянием своего адепта Мэн Яо, орден Цзян сошел с проторенной колеи. Для начала они наполнили мир учебниками по совершенствованию. То были не фальшивки, полные опасных ошибок, а подлинные наставления, которые обычно дают новичкам в первые месяцы обучения. Этого хватало, чтобы научиться чувствовать ци и, при наличии таланта, слегка ею управлять. Секрет крылся в приложенном тесте на талисманной бумаге: стоило пытливому ученику пройти его, задействовав духовную энергию, как на листе проступала карта и приглашение в орден с обещанием принять любого, невзирая на его происхождение.       И орден Цзян всегда держал слово.       Разумеется, с таким подходом их численность взлетела до небес. Они росли так стремительно, что едва не сравнялись с орденом Вэнь, чьи земли вдвое превосходили владения союзников. Любой другой орден надорвался бы под тяжестью расходов на содержание такой оравы учеников, не дающих немедленной отдачи, но Цзяны выстояли благодаря патентам Цансэ-саньжэнь и своей сети постоялых дворов.       Эти дворы опутали густой сетью весь Юньмэн и окрестные нейтральные земли — теперь даже самая глухая деревушка не оставалась без защиты. Система позволяла надзирать за каждой пядью земли: в каждом таком дворе жила семья адепта Цзян — либо того, кто не сумел сформировать ядро, либо старейшины, ушедшего на покой. При малейшей угрозе опытные заклинатели тут же прибывали на помощь. Большинство этих дворов приносили стабильную прибыль, умножая казну ордена. И пусть некоторые заведения в глуши были убыточны, общая экономическая мощь Цзян оставалась непоколебимой.       Лань Сичэнь гордится тем, что сумел склонить старейшин к созданию похожей системы. Поначалу те упорствовали, считая ниже своего достоинства перенимать методы соперников, но Сичэнь напомнил: идея с учебниками и сетью опорных пунктов родилась при исключительных обстоятельствах. Он не приписывал авторство себе — это было бы ложью, — но сама концепция возникла десять лет назад во время их общего разговора с Мэн Яо и Не Минцзюэ. Тогда это казалось лишь невинной детской фантазией, и в жизнь её воплотил именно орден Цзян… Однако этот факт помог убедить старейшин Гусу, что в подобном заимствовании нет бесчестья. Впрочем, Лани возводили не трактиры, а храмы — это больше соответствовало их духу. Сичэнь надеялся, что настанет день, когда орден выпустит и собственные пособия для рекрутов. Пока же им с дядей удалось лишь добиться проведения вступительного экзамена для мирян, но без начальной подготовки у простолюдинов не было ни единого шанса. Главный довод старейшин оставался неизменным:       — Нас могут счесть подобием ордена Цзян: стяжателями, жаждущими власти и готовящимися к войне.       Лань Сичэню пока нечего было на это возразить, кроме своего внутреннего убеждения:       — Цзян Фэнмянь вовсе не тот тиран, каким его рисует молва. А нам не пристало полагаться на досужие толки.       Стремительное возвышение любого ордена неизменно порождает страх и поиск тайных причин. Юньмэн Цзян и впрямь выглядели так, словно ждали удара: не для того, чтобы покорить мир, как порой казалось в случае с орденом Вэнь, а скорее как те, кто готовится к затяжной осаде. Ходили слухи, что адепты Цзян регулярно проводят учения по эвакуации и каждый месяц испытывают охранный барьер на прочность.       — Пусть в Облачных Глубинах сплетни под запретом, — старейшина привычно погладил бороду — точь-в-точь как делал дядя Цижэнь в моменты раздумий, — было бы верхом легкомыслия игнорировать то, о чем шепчутся за нашими стенами. Мы обязаны быть готовы ко всему, чтобы защитить свой орден.       — При всем уважении, Цзэу-цзюнь, ваша симпатия к Цзян лишает вас беспристрастности. Помня о вашей крови, мы советуем вам проявлять в этом вопросе особую осмотрительность.       Этот укол больно задел Сичэня, но он привычно ответил улыбкой. Он решил для себя, что старейшины говорят так лишь из заботы о нём. Так было проще это пережить.       — Я благодарен за ваши мудрые наставления и непременно приму их к сведению, — заверяет он.       — Вы поступаете верно, соблюдая приличия с гостями из ордена Цзян, — вставляет одна из старейшин. — Но, будьте добры, проследите, чтобы ваш брат не попался на их удочку снова. Когда он вернется с ночной охоты, напомните ему: он должен выказывать ту сдержанность, что подобает наследнику клана Лань.       — Мы впустили Цзянов в свой дом лишь потому, что обратное сочли бы верхом невоспитанности, — предупреждает старейшина У. — Но впредь мы не потерпим ни вмешательства в дела нашего ордена, ни дурного влияния на наших адептов.       Сичэнь смиренно кивает — он понимает это лучше других.       — Весьма великодушно с вашей стороны дать адептам Цзян шанс присутствовать и не винить их за ошибки их родителей, — осторожно говорит он.       Кто-то из старейшин благосклонно улыбнулся, кто-то лишь недовольно хмыкнул. Этот довод Лань Цижэня в свое время пришелся им не по вкусу, и Сичэнь, повторяя его, лишь подливал масла в огонь. Однако спорить они не смели. Возразить Сичэню или Ванцзи означало бы признать, что они и самих Двух Нефритов судят по грехам их отца и матери, а не просто «оберегают» их. Вспомнив об истинной цели этой встречи, Лань Сичэнь перешел к главному:       — Также я должен известить вас, что в этом году Лань Ванцзи тоже будет посещать лекции.       Он внимательно следил за их лицами, пытаясь предугадать, кто поддержит его, а кто решит воспрепятствовать. Старейшины разделились почти поровну — скверно, но ожидаемо.       — Ваш брат обычно посвящает эти месяцы медитации в уединении, что благотворно сказывается на его золотом ядре. Зачем что-то менять? — спросил один из них с явной тревогой.       Лань Ванцзи всегда был… иным. Он стойко переносил любые физические тяготы, но толпа изматывала его за считанные часы. Именно поэтому, когда Облачные Глубины наводняли чужаки, он предпочитал затворничество. Ванцзи и так знал все каноны назубок, а медитации в тишине и впрямь превратили его в сильнейшего заклинателя своего поколения. Пожалуй, во всем ордене Лань не было адепта способнее. Но Сичэнь понимал: в этом году брат ни за что не захочет прятаться. Для него это единственная возможность увидеть Вэй Усяня после четырех лет мучительного молчания. И задача Сичэня — сделать так, чтобы старейшины не встали у него на пути.       — Вы сами сказали: этот год особенный. Мы принимаем наследников, за которыми будущее всего мира заклинателей, и было бы крайне опрометчиво упускать шанс наладить с ними узы дружбы.       Старейшины замолчали, обмениваясь долгими взглядами и взвешивая все «за» и «против», будто читали мысли друг друга. Сичэнь порой искренне недоумевал, как им удается приходить к согласию, не проронив ни слова.       — Да будет так, — произнес старейшина Сянь. — Но проследите, чтобы он вел себя сдержанно. Особенно с этим Вэй Усянем.       — Юный Лань Ванцзи возглавляет дисциплинарный совет — пусть этот титул останется за ним и на время обучения. Так он будет обязан подавать пример остальным. Полезное напоминание о его истинном долге.       Лань Сичэнь кивнул. Эта новость не принесла ему радости, но пока брату не запрещали присутствовать, Сичэнь считал это победой. Обсудив еще пару формальностей, он откланялся. Напоследок один из старейшин с улыбкой заверил его: от Двух Нефритов ждут не меньше, чем совершенства. Слова звучали ласково, но Сичэнь почувствовал их тяжесть.       Лишь отойдя на приличное расстояние, он позволил себе расслабиться и тяжело вздохнуть. Участвуя в подобных советах, он начал понимать, почему дядя так быстро поседел, а отец и думать не хочет о возвращении к делам. Сичэнь чувствовал себя опустошенным. Слава богам, Ванцзи несколько дней назад отправили на ночную охоту — по крайней мере, он избежал этой экзекуции. Бедный младший брат никогда не умел ладить со стариками, предпочитая спорам тактику глухого, упрямого молчания.       Сичэнь искренне надеялся, что Ванцзи сумеет с толком провести эти полгода, которые ему стоило таких трудов выбить.       Чем занять себя теперь? В Облачных Глубинах вовсю шли сборы, но его личное участие больше не требовалось. Все распоряжения были отданы, отчеты подписаны еще неделю назад, и теперь адептам со слугами оставалось лишь следовать приказам. Лань Сичэнь внезапно оказался совершенно свободен.       Сичэнь раздумывал, не навестить ли отца. Тот в последнее время стал менее строг к правилам своего затворничества и всегда радушно принимал сыновей, когда тем требовалось душевное равновесие. Сичэнь любил рисовать вместе с ним или музицировать, но сегодня вдохновение покинуло его, уступив место глухому раздражению. С таким настроем к родным лучше не соваться. К тому же Сичэнь опасался, что в порыве чувств начнет изливать отцу обиды на старейшин… И хотя отец, как никто другой, понял бы его боль, лишние волнения могли подорвать его и без того хрупкое здоровье. У затворничества Цинхэн-цзюня были свои веские причины.       Забывшись, Сичэнь сам не заметил, как ноги привели его не в собственное новое жилище, а в дом, где прошло его детство — в покои дяди. Здесь всё оставалось по-прежнему: идеальный порядок и тишина. Комната Ванцзи была заперта, а его собственную бывшую спальню теперь занимал рабочий кабинет.       Там, за ворохом бумаг, трудился Лань Цижэнь… и не он один.       — Сичэнь-гэ!       Сичэнь обернулся на звонкий голос. Из-под стола высунулась задорная девчушка, сжимая в руках их с Ванцзи старые игрушки. Увидев брата, она тут же побросала их, чтобы поздороваться; старый тряпичный кролик Ванцзи оказался комично замотан бинтами до самых ушей. Сичэнь искренне улыбнулся и помахал ей.       — Малышка Циннин, ты снова безобразничаешь в кабинете дяди?       Циннин посмотрела на него огромными доверчивыми глазами, мигом перебралась из своего убежища на колени к Лань Цижэню и с непоколебимой уверенностью пятилетнего ребенка заявила:       — Я помогаю! Папа сказал, чтобы я за ним приглядывала.       Обычно перед началом учебы Лань Цижэнь всё время проводил за подготовкой свитков. Девочка важно взяла дядю за запястье, будто проверяя ток ци.       — Жить будет! — вынесла она вердикт.       — Очень мило с твоей стороны, Лань Циннин. Поблагодари Лань Юаня за то, что приглядывает за дядей.       — И я приглядываю! — настаивает Циннин. — Я сегодня сварю ему лечебное снадобье!       Сичэнь бросает на дядю тревожный взгляд: когда Циннин в прошлый раз взялась за «зелья», она ловила по всем горам ядовитых змей. Невозмутимый кивок Лань Цижэня подтвердил догадку Сичэня: дядя не столько лечится, сколько караулит девчушку, чтобы та снова не вляпалась в неприятности. Пока Циннин с самым серьезным видом расписывала состав будущего лекарства, Лань Цижэнь негромко спросил племянника:       — Как прошел совет со старейшинами?       — Вполне успешно, — отозвался Сичэнь с усталой улыбкой.       Ему не хотелось вешать свои заботы на дядю, который и так отдал десять лет жизни борьбе с этими стариками. Дядя наконец-то получил возможность просто учить детей, как всегда и мечтал. Было бы нечестно вновь втягивать его в дрязги и трудности управления орденом.       — Лгать запрещено, — с упреком напомнил Лань Цижэнь.       От этой цитаты Сичэня пробрал озноб. Он приложил все усилия, чтобы сохранить самообладание и не оглянуться по сторонам — не дай бог кто-то из старейшин застукал его за нарушением правил.       — Мне удалось настоять на своем, — поправился Лань Сичэнь.       — Вот и славно. Поговорим об этом подробнее, когда я освобожусь.       У Сичэня щемило сердце. Он был бесконечно благодарен дяде за поддержку и готовность наставлять его на пути главы ордена… но в то же время он всем сердцем желал старику того заслуженного покоя, который тот наконец обрел.       — Спасибо, дядя. Но не спешите. Я вижу, дел у вас сейчас невпроворот.       — Циннин, пора возвращать тебя родителям, — ворчит Лань Цижэнь.       — А можно сначала к лекарю? Мне позарез нужны травы для снадобья!       — Можно. Но при одном условии: ты пообещаешь мне, что будешь готовить его вместе с матерью и отцом, а не в одиночку.       — У них не получится, они всё время возятся с малышом!       — Ну что ж, тогда под моим присмотром.       — Ты тоже умеешь варить снадобья?! — пораженно выдыхает она. — Неужели ты знаешь вообще всё на свете?       — Вовсе нет. Но я стараюсь постичь как можно больше. Помнишь правило?       Циннин без запинки цитирует правило о стремлении к знаниям, и Лань Цижэнь ласково гладит её по макушке.       — Извини, Сичэнь, я провожу её до дома. Скоро буду.       Сичэнь провожает их взглядом, чувствуя, как теплеет на душе. Сколько бы дядя ни ворчал на Циннин, он всем сердцем любит эту малышку. Окинув взором кавардак, который девочка устроила в кабинете, Сичэнь принимается за уборку. Расставляя по местам старые игрушки Ванцзи, он вдруг замечает лаковую шкатулку. Пальцы сами тянутся к крышке. Внутри — письма, разложенные в безупречном порядке, и на каждом рукой матери выведено напутствие.       Письма разделены на три стопки. Две — для него и брата, с посланиями к будущим дням рождения: семнадцатому для Ванцзи и двадцать первому для него самого. Время для них еще не пришло… Но в третьей стопке лежат конверты на особый случай. «Когда ты полюбишь», «когда тебе будет грустно», «если в сердце закрадется сомнение», «если покажется, что выхода нет». Самым зачитанным, почти истрепанным, было то, на котором значилось: «когда будешь по мне скучать»… Сичэнь нежно коснулся бумаги, гадая, стоит ли ему открыть его сегодня.       В итоге он сдерживается, проявляя благоразумие: ни одно из условий для вскрытия конвертов не соблюдено, а значит, он не имеет права их трогать. В конце концов, именно из-за этих писем всё и стало… так непросто с самого начала.       

***

      Четыре года назад...       — Объяснись.       Голос дяди звучал сурово; он не повышал тона, но слова отчетливо долетали до спальни Лань Сичэня сквозь закрытые двери. Сичэнь почувствовал, как Ванцзи вздрогнул, и крепче прижал его к себе, надеясь, что они смогут поддержать друг друга.       Голос Лань Юаня был тише, но Сичэнь уловил каждое слово:       — Уверен, главе ордена уже всё известно. Старейшины наверняка предоставили вам подробный отчет о случившемся.       — Я хочу дать тебе шанс на искренность. Если ты не будешь честен со мной сейчас, я не смогу защитить тебя на завтрашнем совете.       Сичэнь узнал эти интонации — дядя не говорил так уже давно, с тех самых пор, как Лань Сичэнь был совсем крохой. Чтобы приучить племянников к правде, Лань Цижэнь всегда давал им возможность признаться в содеянном до того, как последует кара: добровольное признание сулило смягчение приговора. Сичэнь всем сердцем надеялся, что Лань Юань не упустит этот шанс.       — Всё именно так, как вам доложили. Это я доставлял письма госпожи молодым наследникам. Я действовал самовольно и намеренно скрывал это. И продолжал бы в том же духе, если бы старейшина У не перехватил письмо раньше Лань-эр-гунцзы.       Лань Чжань, терзаемый раскаянием, шмыгнул носом на плече брата.       — Ты не виноват, диди, — прошептал Сичэнь, почти слово в слово повторяя то, что сказал ему Лань Юань, когда старейшины вызвали его к себе.       Дядя и сам признавал: виноваты не столько Ванцзи с Сичэнем, сколько обстоятельства. Нельзя вечно нарушать правила и надеяться, что тебя не поймают — рано или поздно тайны сплетаются в липкую паутину лжи, из которой не выбраться. Но Сичэнь не смел вспоминать те наставления, ведь перед глазами тут же вставал разочарованный взгляд Лань Цижэня. Сичэнь чувствовал себя предателем, который ударил в спину, принимая эти письма, пусть даже причинять боль дяде он хотел меньше всего на свете. Умысел не имел значения; рана была нанесена, и это было фактом.       — Мы оба понимаем, что это ложь! Лань Юань! Я знаю, что ты не из тех, кто в одночасье решит растоптать наши законы! Это всё Цансэ-саньжэнь? Она забрала письма после встречи с Лю Хуа? Она подговорила тебя?       Голос дяди срывался от боли и ярости.       — Старейшины разделяют это мнение? — невозмутимо спросил Лань Юань.       — Нет! Но они уверены, что твои частые поездки в Юньмэн заставили тебя забыть о правилах. Они во всём винят пагубное влияние Цзянов...       — Что ж, пусть винят. Я не изменю своих показаний.       — Это скверная история, Лань Шунь! Тебе было запрещено даже приближаться к Лю Хуа, пока она была в затворничестве! Как письма попали к тебе в руки?       — Моя жена нашла их, когда наводила порядок в доме после кончины госпожи. Она принесла их мне и хотела доложить по форме. Но зная, какие отношения связывают её со старейшинами, я сказал, что сам улажу этот вопрос. И солгал ей. Я решил передать их молодым наследникам втайне, минуя совет и главу ордена. Я боялся, что вы либо сожжете их, либо навечно спрячете в Запретном отделе библиотеки.       Лань Сичэнь не верил своим ушам: Лань Юань лгал с поразительным хладнокровием. Дядя же едва сдерживал ярость:       — Ты не смеешь судить о том, как бы я поступил!       В наступившей тишине слышался лишь его надрывный кашель.       — Вы недолюбливали госпожу, — негромко произнес Лань Юань, когда приступ утих.       — И ты счел, что моя личная неприязнь заставит меня лишить племянников весточки от матери? Что ж, «благодарю» за столь лестное мнение о моем благородстве.       — Мое мнение о вас тут ни при чем. Я не доверяю старейшинам. Вы бы поступили по закону и доложили им о находке. Они бы наложили запрет, и вы оказались бы между молотом и наковальней. Вам пришлось бы либо подчиниться, либо пойти против правил, как это сделал я. А если бы вы выбрали сторону госпожи, что тогда, глава ордена? Вдруг старейшины объявили бы вас недостойным опекуном и отобрали бы мальчиков, как когда-то отобрали их у отца с матерью?       От этих слов у Сичэня похолодело внутри; Ванцзи в его руках замер. Неужели их и правда могли разлучить с дядей? Что сделать, чтобы этого не допустить? А если худшее случится — сможет ли он, Сичэнь, убедить совет оставить брата на его попечении?       — Не пытайся выставить это как защиту, Лань Юань. Ты не вправе гадать, как бы я поступил, ведь ты сам лишил меня этого выбора. Быть может, мне удалось бы отстоять письма еще в самом начале.       — Вы уверены? При всем уважении, глава ордена, вы один против двенадцати искушенных в интригах старцев. Они бы разыграли привычный сценарий: пообещали бы рассмотреть вопрос позже или выкатили бы условие — скажем, отдавать письма только по достижении зрелости и только по официальному запросу. Стали бы вы спорить с таким «разумным» предложением?       Дядя промолчал. Лань Юань издал странный звук, похожий на сухой, полный презрения смешок.       — Тогда они бы постарались, чтобы оба молодых господина выросли с чувством жгучего стыда за свою мать... настолько сильным, что им и в голову бы не пришло подавать такое прошение.       Дядя недовольно хмыкнул — он всегда так реагировал на упоминание их матери.       — ...А если бы они всё же решились, им бы просто ответили, что письма, увы, утрачены.       — Ты не вправе так утверждать. Откуда в тебе эта привычка — в любом их жесте видеть худшее?       — Они довели мою жену до искажения ци в пятнадцатилетнем возрасте, Цижэнь! Я знаю, ты благодарен им за помощь в первые годы твоего главенства, но открой глаза! Они манипулируют тобой, преследуя свои цели. Они загоняют тебя в ловушку и творят с тобой и Цинхэн-цзюнем то же самое, что когда-то сотворили с моей женой!       — Пустые слова! У недуга не бывает одной-единственной причины. Ты же гений медицины, неужели мне приходится напоминать тебе об этом?       — Я говорю это именно потому, что я гений, Цижэнь! И я специализируюсь на искажении ци! Старейшины, может, и не единственная причина, но определенно главная!       Лань Юань сорвался на крик. Ванцзи, весь дрожа, крепко зажал уши ладонями.       — Почему я жду от них только подлости? Да посуди сам, глава ордена! Как думаешь, позволят ли они теперь нам с женой продолжать исследования искажения ци?       — Теперь — уж точно нет! Ты сам доказал им, что на тебя нельзя положиться!       — Я ненадежен — пусть! Но не притворяйся, будто мой поступок не лишит мою жену будущего, оставив ей лишь место няньки в детской! Я знаю: завтра после суда накажут меня, но достанется и ей, хотя, согласно моим показаниям, она совершенно ни при чем!       — Разве?       Лань Юань замялся, но когда заговорил снова, в его голос вернулась привычная холодная невозмутимость.       — Я не изменю своих показаний, глава ордена.       — Что ж, тогда завтра я буду бессилен защитить тебя перед советом, — отозвался дядя.       — Я приму любую кару, которую они назначат.       — В твоей стойкости я не сомневаюсь. Но каково будет моим племянникам? Ты втянул нас всех в эту грязь, Лань Юань. Неужели оно того стоило? Неужели письма этой женщины стоили такой цены?       — Теперь это уже не имеет значения. Что сделано, то сделано, — обреченно ответил Лань Юань.       Сичэнь слышал, как хлопнула дверь. Вскоре вошел дядя. Он долго смотрел на братьев, а затем тяжело вздохнул.       — Подслушивать запрещено, — произнес он скорее по привычке.       — Мы не слушали, — буркнул Ванцзи; ладони, всё еще плотно прижатые к ушам, были лучшим тому подтверждением.       — Мы не нарочно, дядя, — добавил Сичэнь.       Лань Цижэнь снова вздохнул и опустился на край кровати. Он мягко отвел руки Ванцзи от его лица и приобнял двенадцатилетнего племянника. Сичэнь понял: это приглашение. Несмотря на свои шестнадцать лет, он прильнул к дяде, ища у него защиты от жестокого мира взрослых.       — Прости нас, дядя, — прошептал Ванцзи.       — Мне горько от того, что вы сочли нужным лгать мне, — сурово отозвался Лань Цижэнь. — Я полагал, вы не сомневаетесь: я желаю вам только блага.       Сичэнь промолчал — возразить на это было нечего, дядя был в своем праве.       — К чему нам готовиться? Каким будет наказание? — спросил он вместо оправданий.       — Не знаю, Сичэнь, — честно признался дядя.       — Неужели Лань Юань не ошибается? Нас и правда могут забрать у вас?       Лань Цижэнь помедлил с ответом, и эта затянувшаяся тишина ледяным комом отозвалась в сердцах братьев.       — Ваши ошибки — это мои промахи. Вина ученика всегда лежит на учителе, — наконец произнес он. — Не исключено, что старейшины увидят в этом крах моих воспитательных методов.       — Вы ни в чем не виноваты, — отчеканил Ванцзи, несмотря на то что голос его дрожал.       — Ванцзи...       — Ни в чем, — упрямо повторил он.       — Брат прав. Мы сами решили скрыть правду. Ответственность лежит на нас, а не на вас, — добавил Сичэнь, хотя от страха перед неминуемой карой у него по-прежнему сосало под ложечкой.       Дядя ласково коснулся его макушки.       — Ванцзи, Сичэнь... Правила — это каркас, на котором держится порядок в поднебесной. Я понимаю, как велик соблазн преступить их, когда вера в справедливость старших пошатнулась или когда вас прижали к стенке, как Лань Юаня. Но посмотрите, к чему привел этот порыв: он породил лишь новые беды. Сражаться нужно в рамках закона — только так победа будет истинной. Если же вы видите, что старые устои несовершенны, ваш долг — изменить их или дополнить, чтобы мир стал честнее. Но вы не должны сеять хаос.       — Письма матушки... — негромко спросил Ванцзи.       Лань Цижэнь зажмурился, будто от резкой вспышки боли.       — Я докажу вам, что на меня и на закон можно положиться, — пообещал он, хотя сама мысль о предстоящей борьбе заставила его содрогнуться. — Я добьюсь того, чтобы письма вашей матери остались у вас.       И он сдержал обещание.