Глава 5: Трагедия пятилетней давности
5 мая 2026 г., 09:00
Пять лет назад...
Новости о нападении разносились по Башне Кои приглушенным шепотом. Слуги узнали грязные подробности случившегося раньше, чем Цзинь Цзысюань услышал о смерти матери. Он заперся в своей комнате, в ярости на отца, в ярости на Мо Ваньжун, которую считал своим другом, и еще больше — на Вэй Чанцзэ, его сестру Сысы и ее жену Мэн Ши за то, что они не сумели вернуть мир, который он знал, к прежнему порядку. Мянь-Мянь пыталась вразумить его: — Что они могут сделать против решения главы ордена Цзинь? Если он хочет взять Ваньжун в наложницы, никто не сможет ему помешать. Ее доводы были разумны и здравы. Но Цзинь Цзысюань не желал их слушать: — Почему не может? Вэй Чанцзэ — ее единственный живой родственник по мужской линии, верно? Он может ответить «нет» на предложение о браке, ей нужно его разрешение, чтобы выйти замуж... — У нее есть еще два дяди, Цзысюань... Но это не имеет значения, потому что ее берут в наложницы. Для этого разрешение не требуется. И даже если бы требовалось, что бы он сделал? Она уже беременна; если она не найдет мужа, ее репутация будет разрушена, ее ребенок станет рожденным вне брака! Наложничество спасает ее от позора. К тому же Вэй Чанцзэ — правая рука главы ордена Цзян; отказ поставил бы под удар союз между двумя орденами. Ты думаешь, Мо Ваньжун стоит войны? Война уже шла прямо здесь, в самом сердце его дома, во всем, кроме названия! Мать была в ярости на отца. Она говорила, что он сделал это только ради мести Вэям за то, что случилось в Пристани Лотоса много лет назад. Цзинь Цзысюань не понимал: но ведь это был несчастный случай! Неужели отец может мстить целому клану за случайность? Не был же он настолько мелочным! Мать ушла в ярости, заявив, что найдет способ это остановить. Она чем-то угрожала отцу, а отец угрожал ей в ответ! Такого никогда не случалось раньше, сколько бы раз отец ни изменял матери и ни позорил ее. Цзинь Цзысюань не понимал. И не хотел понимать. Ему нужны были люди, которые жаловались бы вместе с ним и были бы так же оскорблены происходящим! Тем, что его мир рушится из-за решения отца взять себе в наложницы свою любовницу — семнадцатилетнюю беременную Мо Ваньжун! В тот же самый день он узнал, что такое по-настоящему разрушенный мир. Как обычно, когда он был расстроен, он отказывался от еды — аппетита не было, желудок сводило, а от гнева подташнивало. Вместо этого он сидел в комнате и писал письма Мэн Яо и Цзян Яньли, надеясь найти в них лучших друзей. Поколебавшись, он написал и Лань Ванцзи. Он не знал, захочет ли тот выслушивать его жалобы, но обычно Лань Чжань проявлял понимание, когда Цзысюань говорил о своей ненависти к грязи — пусть даже это ограничивалось ответом, что он тоже терпеть не может, когда люди прикасаются к нему или пачкают его одежды. Ему не нужно было ничего, кроме подтверждения от друзей, что он прав в своем негодовании. Занятый своим горем, Цзинь Цзысюань пропустил ужин и не заметил гонца, влетевшего в зал с известием о том, что делегация госпожи Цзинь была атакована на обратном пути в Башню Кои. Это случилось недалеко от постоялого двора ордена Цзян; они прибыли на место первыми, но всё равно слишком поздно. Все были зарезаны, даже слуги... Даже Вэй Ваньюэ, которую госпожа Цзинь пригласила в надежде, что та вразумит дочь. Тело госпожи Цзинь не нашли — только ее меч и отрубленную ногу в золотой туфельке. К счастью, Цзинь Цзысюань в тот день ничего этого не слышал. И не видел принесенную отрубленную ногу своей матери, белую, крошечную. Но на следующее утро, когда он наконец вышел из комнаты, он услышал, как об этом шепчутся слуги. Тогда он подумал, что это ночной кошмар. Он вернулся в кровать, спрятался под одеялом и попытался немедленно уснуть. Но не смог. С бешено колотящимся сердцем он выбежал из комнаты и бросился в покои матери. Ее там не было. Когда она уезжала на несколько дней, она всегда оставляла ему письма: по одному на каждый день разлуки. Вчера он получил письмо, но сегодня утром на его столе ничего не лежало. Значит, она должна была быть здесь, она уже должна была вернуться! В этот момент им овладела паника, и он побежал в кабинет отца. Конечно, отец развеет эти слухи. Он скажет, что всё в порядке и что возвращение матери просто немного задержалось в пути. Отца в кабинете тоже не оказалось, и когда он спросил проходившую мимо служанку, где тот, женщина испуганно прошептала: — Он навещает узников. — Узников? — бесстрастно повторил Цзинь Цзысюань. Каких узников? Неужели поймали тех, кто напал на делегацию его матери? Значило ли это, что всё произошло на самом деле и его матери больше нет? Цзинь Цзысюань думал, что его мир рухнул в тот миг, когда Цзинь Гуаньшань вошел в Башню Кои с юной Мо Ваньжун под руку, заявив, что берет ее в наложницы. Он ошибся: то было ничто по сравнению с чувством, захлестнувшим его в момент осознания, что мать может быть мертва. В ту же секунду его семья, его положение, уверенность и безопасность, надежды на будущее — вся его жизнь рассыпалась в прах. Он абсолютно не представлял, что делать. Его разум онемел от страха и потери, лишившись слов и идей. Он знал лишь одно: то, в чем он нуждался прямо сейчас. Ему нужно было, чтобы мать крепко обняла его и сказала, что всё будет хорошо. Но этого не случилось. Вместо этого он стоял и слушал, лишь наполовину осознавая слова, обращенные к нему. Только много позже, когда его нашел Цзинь Цзысюнь, он снова обрел способность понимать человеческую речь. — Мне жаль, Цзысюань, — сказал его двоюродный брат. — Я знаю, каково это. Цзысюнь потерял отца, когда ему было всего пять. С тех пор его воспитывали наполовину мать, наполовину дядя — Цзинь Гуаньшань и его жена. Госпожа Цзинь. Цзинь Цзысюань не хотел быть как Цзинь Цзысюнь. Он не хотел, чтобы его воспитывал кто-то другой, кроме матери. Он не хотел, чтобы на него смотрели с жалостью и делали ему поблажки, потому что он сирота. Он не хотел, чтобы матери не стало. Это не могло происходить с ним. Просто не могло. Цзинь Цзысюнь выглядел грустным, будто действительно понимал — по крайней мере, настолько, чтобы позвать на помощь Ло Цинъян. Мянь-Мянь не помогла; она пришла вместе с заплаканной Мо Ваньжун, которая уже была в белом, прижимая руку к тяжелому животу. Цзинь Цзысюань осознал, что на нем нет белого, и почувствовал стыд и неловкость. Одежда внезапно начала колоть и раздражать его, как грязь. Но у него не было сил пойти и переодеться, ведь сделать это — значило признать, что матери больше нет. Он не хотел, чтобы матери не стало. Поэтому он снова просто стоял и слушал, как Мо Ваньжун говорит: — Это не они, клянусь, Цзысюань, они бы никогда... — Он заключил под стражу Вэй Чанцзэ, его сестру Сысы и даже Мэн Ши, — объяснила Мянь-Мянь, увидев растерянность на лице Цзинь Цзысюаня. — Ну, адепты ордена Цзян оказались там первыми, когда тела еще не остыли, разве это не подозрительно? — вставил Цзинь Цзысюнь. — Все из-за системы постоялых дворов! — огрызнулась Мо Ваньжун. — Я пыталась сказать об этом А-Шаню, но он не слушал! Он говорит, что я ослеплена, потому что они — моя семья, но мои дядя и тетя никогда бы не принесли мою мать в жертву вот так. Даже если они злятся на меня! Они искали ее годами, мы наконец-то снова стали семьей и… — Она разрыдалась. Даже Цзинь Цзысюнь смутился при таком проявлении чувств. Он нерешительно попытался похлопать её по спине, но Мянь-Мянь прогнала его взмахом руки. — Твоя… твоя сводная сестра в порядке? Ей уже сообщили новости? — спросил Цзинь Цзысюнь, сам не свой от неуверенности. — Я не знаю! От этого Мо Ваньжун зарыдала еще громче, бесконечно извиняясь. Цзинь Цзысюань не знал, что делать. Ему и самому хотелось плакать. Вместо этого он лишь оцепенело моргал. Мянь-Мянь, кажется, поняла, что ему плохо, потому что в какой-то момент она посмотрела на него, и выражение её лица изменилось. — О, Цзысюань. И она обняла его. Мянь-Мянь никогда его не обнимала, это было неподобающе. Мать говорила, что ей нельзя этого делать, потому что Цзинь Цзысюань помолвлен с Цзян Яньли и не должен прикасаться ни к какой другой девушке. В представлении Цзинь Цзысюаня Мянь-Мянь была не «девушкой», а другом, но Мянь-Мянь всегда слушалась госпожу Цзинь. Именно за это госпожа Цзинь её и любила. Именно поэтому Мянь-Мянь никогда его не обнимала. И в этот миг осознание обрушилось на него со всей силой. Мянь-Мянь никогда бы не посмела ослушаться госпожу Цзинь, если бы только… если бы только… — Моя мама мертва, — прошептал он, и слезы наконец хлынули из глаз, словно прорвало плотину. Объятия Мянь-Мянь не были похожи на мамины. Он не чувствовал себя в безопасности; её руки были слишком тонкими, чтобы укрыть его целиком, и хотя от неё пахло сладостью, этот запах не шел ни в какое сравнение с духами его матери. Это не был запах пионов и родного дома. Это не было теплым и мягким убежищем. Всё, что делали объятия Мянь-Мянь — это удерживали его осколки вместе, пока он рассыпался на части.***
Цзинь Цзысюань не слишком весел, когда добирается до города Цайи. Этот город стоит на берегу озера, так что здесь всё кажется липким от влаги. Это лучше, чем пыльные дороги, по которым они ехали, но не намного. Во рту всё равно остается неприятный привкус. Мянь-Мянь предложила за несколько часов до этого поехать вперед и забронировать постоялый двор, чтобы он мог отдохнуть перед подъемом в Облачные Глубины, и он ей за это благодарен. Он так устал и издерган, что не хочет оставаться на улице ни минутой дольше необходимого, даже ради покупки сувениров. Он просто хочет добраться до гостиницы, получить комнату, прочитать сегодняшнее письмо и спать, пока не пройдет тошнота. Он купит подарки на обратном пути, обещает он себе. Его маленькому сводному брату, Цзинь Сюаньюю, наверняка понравились бы какие-нибудь игрушки. Но если он покупает подарок для А-Юя, то стоит найти что-нибудь и для своей Второй матери. Он ненавидит называть её так даже в мыслях, и еще больше ненавидит то, что это стало рефлексом. Но окружающие — включая отца — настояли на этом. После «трагедии», как они это называли, они заявили, что скорбящему мальчику это необходимо. Цзинь Цзысюань никогда так не считал и не сочтет. Слишком странно думать о Мо Ваньжун, которая была его другом и всего на пару лет старше него, как о матери. Это эгоистично, но он рад, что ей тоже не позволили поехать в Облачные Глубины. Вероятно, чувствуя вину из-за трагедии, Мо Ваньжун никогда не заставляла его называть её матерью наедине, но они редко оставались одни, а когда родился Цзинь Сюаньюй, ребенку нужно было слышать, как окружающие называют её матерью, чтобы он сам выучил это слово. Никто, кроме Цзинь Цзысюаня, не мог называть её матерью при нем. Поэтому ради А-Юя и потому что зрелище того, как А-Жун называют по имени её собственного сына, было жалким, он заставил себя подчиниться. Будет здорово не называть её «Второй матерью» вслух целых шесть месяцев. Чтобы загладить эти мысли, Цзинь Цзысюань всё же решит найти ей хороший подарок. Что-то вроде тех инструментов для предсказаний; он видел деревянный диск со звездными картами и восемью триграммами. Ей бы это пригодилось, так как она любит гадать с помощью тех крох заклинательских навыков, что успела развить за годы жизни с Цзян и Не. Конечно, для наложницы Цзинь Гуаньшаня было бы недостойно иметь вещь из дешевого дерева, так что он наверняка сможет заказать такой же инструмент из более благородного материала. Когда Цзинь Цзысюань доходит до постоялого двора, Цзиньчжу хмурится. — Слишком большой, трудно охранять. От этих слов по спине Цзинь Цзысюаня пробегает холодок. «Всё будет хорошо», — думает он. Он будет держать меч под рукой, Мянь-Мянь со своими подругами будет спать в соседней комнате, а Цзиньчжу будет скрываться поблизости. Им обоим он доверяет, по крайней мере. Мянь-Мянь ему как сестра, которой у него никогда не было. Её подруге Цинь Су тоже можно доверять, так как её мать дружила с его матерью. А Цзиньчжу прислала лучшая подруга мамы, госпожа Юй. Специально чтобы защитить его от любой возможной угрозы. Он будет в безопасности. Он не знает, откуда может ждать беды в дороге, но рисковать не станет. В конце концов, истинного виновника нападения на делегацию его матери и убийства Вэй Ваньюэ так и не поймали. Его встречает хозяин гостиницы, но Мянь-Мянь стоит неподалеку; она подбадривающе улыбается и кивает ему, и он кивает в ответ. Главный зал не соответствует стандартам Цзинь Цзысюаня: тут чисто и нет пыли, но всё равно кажется липким. Ему не нравится ощущение вязкости дерева, когда он кладет руку на стол. По крайней мере, у него есть своя подушка, на которой можно сидеть — маленькое удобство, которое делает его чуть менее раздражительным. Он не мог ничего есть уже два дня. Голод сменился тошнотой и осел тяжестью в желудке. Он знает, что должен поесть — спонтанная инедия не рекомендуется, и он может оправдывать это развитием золотого ядра лишь изредка, — но он просто чувствует, что не сможет проглотить ни кусочка. К счастью, Мянь-Мянь знает о его дурной привычке, так что ему не нужно озвучивать свою слабость вслух. Кто-то приносит ему чай, и в нем лежит серебряная ложка — доказательство того, что в жидкости нет яда. Он предпочел бы выпить его в безопасности своей комнаты, в одиночестве, а не выставлять свой позор напоказ перед адептами ордена. Но он не может. С тех пор как не стало его матери, ему не разрешается есть без присмотра. Риски слишком высоки. И все же он бы предпочел, чтобы свидетелями были только Цзиньчжу и Мянь-Мянь. — Трактирщик почтён вашим присутствием, — мягко говорит ему Мянь-Мянь, объясняя, почему она не устроила всё так, чтобы он мог уединиться. Цзинь Цзысюань морщится. Мянь-Мянь всегда думает о простых людях, когда он об этом забывает. Он знает, что тоже должен, и благодарен человеку за то, что тот освободил заведение для ордена Цзинь в столь короткие сроки. Но смысл остановки в Цайи заключался в том, чтобы отдохнуть перед Облачными Глубинами, а это не работает. Он чувствует еще больший стресс от необходимости есть на виду у незнакомца. Не помогает и то, что один вдох аромата чая возвращает тошноту. На мгновение Цзинь Цзысюань начинает остро осознавать всё: зловонный запах озера, липкость дерева под ладонью, не совсем белоснежную чашку у губ и собственную одежду, пропитавшуюся дорожной пылью. Дыхание перехватывает. Теперь Цзинь Цзысюань стоит перед выбором, который ему слишком хорошо знаком — и за который ему всё еще стыдно: либо проявить грубость и сказать, что чай плох, либо заставить себя проглотить его, рискуя тем, что его вырвет, и он унизит повара еще сильнее. Его может и не вырвать — это случается не всегда, — но если это произойдет, сцена будет в десять раз позорнее для всех присутствующих. Он ненавидит это. И он прекрасно знает: чем больше он зацикливается на этой мысли, тем выше шанс, что так и случится. Даже если эти мысли направлены исключительно на то, чтобы убедить себя в безопасности и вкусе напитка, всё бесполезно — эффект будет обратным. Уговоры никогда не помогают в борьбе с его недугом. Наверное, лучше отказаться от питья, чем позорно согнуться у ног хозяина, верно? Он уже готов выбрать путь труса — потому что не хочет, чтобы его репутация в новом городе была подмочена его фобией, — когда Мянь-Мянь приносит с кухни что-то еще. Это суп, и аромат специй пробуждает старые воспоминания. Это суп Яньли. В те редкие разы, когда он бывал в Пристани Лотоса, он ел его достаточно часто, чтобы узнать. Там также есть закуски и несколько пирожных в форме лотоса. Он точно знает, что их ему всегда удается проглотить, даже когда на него пялятся зрители в ожидании сцены. Он ел такие во время свадебных торжеств Вэй Чанцзэ и Цансэ-саньжэнь. Цзян Яньли помнит об этом, несмотря на все прошедшие годы. Затем мысль пронзает его окончательно, и он осознает: Цзян Яньли здесь. Ну, конечно, она здесь, ведь он обещал ей поехать учиться в Облачные Глубины, когда она тоже туда отправится… но она здесь, на постоялом дворе! Это гораздо раньше, чем он ожидал. Он оглядывается, но не видит её знакомого лица, однако замечает Мянь-Мянь, которая кивает с напускной торжественностью. Её улыбка, впрочем, говорит сама за себя: она знает, что он всё понял. — Спасибо, — говорит он и откусывает кусочек пирожного. Ему удается выпить и чай трактирщика, запивая им суп Яньли. Весь рот горит от специй, но это приятное чувство. И хотя он уже достаточно взрослый, чтобы понимать — Цансэ-саньжэнь солгала ему, сказав, что специи «очищают рот», он не может не находить утешения в самой этой мысли. Поэтому он с благодарностью принимает жжение на языке. Тошнота постепенно отступает, и он понимает, как сильно проголодался в дороге. Раз их молодой господин начал есть, всем адептам делегации теперь тоже позволено сесть и пообедать. Один за другим они перестают сверлить его взглядом, ожидая скандала и опасаясь худшего. Благодаря этому становится удивительно легко есть, и еще легче — незаметно выскользнуть из зала, когда трапеза окончена. Ну, Цзиньчжу и Мянь-Мянь это заметили, но они не в счет. — Цзян Яньли здесь? — спрашивает он, как только они оказываются вне пределов слышимости. — Да, она и её братья хотели отдохнуть перед подъемом по ступеням к Облачным Глубинам, — отвечает она. Цзинь Цзысюань улыбается: действительно, лучше, чтобы Цзян Яньли берегла силы, когда это возможно. Он до сих пор не уверен, что это за болезнь, которая её подтачивает — он так и не узнал названия, но никогда не забудет страх, охвативший его, когда она упала в обморок прямо посреди турнира на Совете в Цинхэ. Им повезло, что её дядя, Вэй Чанцзэ, был рядом и успел запрыгнуть на арену, чтобы вынести её, иначе она могла серьезно пострадать. Осторожности никогда не бывает много, и он не хочет, чтобы с его близкими случился несчастный случай. Снова. Цзиньчжу, однако, не так рада, как он: — Им не стоит оставаться в трактире слишком долго, пока вы здесь, Цзинь-гунцзы. Если что-нибудь случится, они первыми попадут под подозрение. Цзинь Цзысюань знает, что она права, но это не значит, что ему приятно слышать это замечание. Мянь-Мянь замечает его нахмуренные брови и предлагает компромисс: — Они не останутся, но мы можем поздороваться, поблагодарить их за обед и проводить. Я скажу, что вожу вас по этажам, чтобы вы могли выбрать лучшую комнату и проверить её на чистоту. В это оправдание поверят все. Если мы будем вести себя осмотрительно, никто не узнает об этом, кроме нас четверых. — Четверых? Мянь-Мянь объясняет им, что её подруга, Цинь Су, была с ней, когда они наткнулись на эту группу. Ей можно доверять не только потому, что Мянь-Мянь она нравится, но и потому, что она дочь близкой подруги госпожи Цзинь — госпожи Цинь. После того нападения госпожа Цинь редко навещает Башню Кои с дочерью, а когда приезжает, всегда держится поближе к служанкам-близнецам, присланным Юй Цзыюань. Так что Цзинь Цзысюань давно её не видел, но он знает, что Цинь Су — хорошая заклинательница. Её мать позаботилась о том, чтобы она умела постоять за себя, напуганная мыслью о том, что на её семью на дороге могут напасть так же, как на госпожу Цзинь после той трагедии. Он обещает в будущем уделять Цинь Су больше внимания и хотя бы поздороваться ради старой памяти, и открывает дверь, лишь для того, чтобы оказаться лицом к лицу с самой Цзян Яньли. Они оба отступают на несколько шагов, удивленные присутствием друг друга. Его рука рефлекторно тянется к рукояти меча. Он не единственный, так как Цзиньчжу оказывается перед ним в мгновение ока, готовая к бою. — Ого, остынь, Павлин! — смеется Вэй Усянь, будто сам не встал между Цзян Яньли и Цзинь Цзысюанем точно так же, как Цзиньчжу. Иногда Цзинь Цзысюань близок к мысли, что он действительно мог бы ценить Вэй Усяня, но потом парень открывает рот, и все возвращается на исходную точку. Он отчетливо помнит, как госпожа Юй говорила ему, что семья Вэй навсегда останется его союзником после трагедии, унесшей его мать, но в это иногда трудно поверить. Он закатывает глаза, уже раздраженный тем, что ему приходится говорить через него, если он хочет, чтобы его слова дошли до Цзян Яньли. Даже если она наполовину скрыта фигурой брата, он видит, что она стала еще красивее, чем в его воспоминаниях. Ему нравится розовый румянец на её щеках; он слишком хорошо помнит, какой бледной она была в Цинхэ перед инцидентом, и научился бояться такой бледности на её лице. Он ищет слова для комплимента (черт, через письма общаться проще), когда Цзян Чэн вступает в поле его зрения и полностью закрывает её собой. — Тоже рад тебя видеть, Павлин, — приветствует он, недовольный. Честно говоря, он почти уверен, что Цзян Чэн никогда не выглядит радостным, неважно на кого он смотрит. Совсем как его мать Юй Цзыюань. Цзинь Цзысюань больше привык к такому поведению, так как Юй Цзыюань часто навещала Башню Кои, чтобы проведать его после трагедии, так что с Цзян Чэном он справляется лучше, чем с Вэй Усянем, по крайней мере. — Цзян Ваньинь. Вэй Усянь, — отвечает он, настаивая на использовании их имен. Приятно видеть, как они хмурятся в ответ. Когда Цзинь Цзысюань еще был помолвлен с Цзян Яньли, он обнаружил, что роль «лучшего будущего зятя» заставляет их закипать. Они ничего не могли с этим поделать или на что-то пожаловаться, и это сводило их с ума. Так что он старается вести себя именно так. Часто у него не получается, потому что Цзинь Цзысюань не мастер флирта, а его мозг склонен уходить в отпуск каждый раз, когда Цзян Яньли смотрит на него своими прекрасными глазами, но он всё равно пытается. — Спасибо за еду, — выдавливает он Цзян Яньли. Звучит глупо. Спасибо за еду? Серьезно? Это всё, на что он способен? Иногда он практически слышит в голове голос матери, распекающей его за отсутствие красноречия. Особенно по отношению к Цзян Яньли. К счастью, она, кажется, не в обиде и даже дарит ему слабую улыбку. — Я рада, что тебе понравилось, — отвечает она шепотом. — Суп а-цзе — самый лучший, — хвастается Вэй Усянь. Цзинь Цзысюань не может ни отрицать этого, ни превзойти этот комплимент, поэтому просто кивает в знак согласия. Он хотел бы обменяться с Цзян Яньли еще парой слов, но «три лотоса» поворачиваются к Цзиньчжу, пытаясь расспросить свою старую служанку. — Как дела в Башне Кои? — спрашивают они её. — Как Иньчжу? — Как А-Юй и А-Жун? Цзинь Цзысюань едва успевает вставить слово, пока Цзиньчжу отвечает им. Он всё же заверяет, что его маленький сводный брат растет здоровым. — И пусть только попробует иначе, потому что если нет, я поеду в Башню Кои и похищу его вместе с матерью обратно в Пристань Лотоса! — клянется Вэй Усянь. Цзинь Цзысюань не говорит, что это было бы хорошей идеей — хотя сам так и думает. Он бы страшно скучал по Сюаньюю, но Мо Ваньжун несчастлива. Ей удавалось удерживать благосклонность Цзинь Гуаньшаня четыре года подряд, но в прошлом году тот начал скучать… И, ну, поползли слухи, что он снова ищет женской компании, как в старые добрые времена. Хотя другие слухи твердили, что по странным причинам у него больше «не получается», так что Цзысюань не знает, где правда. Да и не ищет её. Он старается вообще не думать о половой жизни отца, но это трудно, когда об этом трубят на каждом углу. Если честно, ему стало тяжело с того самого дня, когда отец счел нормальным лечь в постель с девочкой едва старше самого Цзысюаня, обрюхатить её, притащить в дом и сделать наложницей. — Мне жаль, А-Ли, А-Чэн, А-Сянь, — наконец заявляет Цзиньчжу, выведав всю нужную ей информацию. — Но вам нельзя здесь больше оставаться. — Мы понимаем, — отвечает Цзян Яньли с печальным, покорным кивком. Цзинь Цзысюань не знает, что сделать, чтобы прогнать боль из её глаз. Он уже готов совершить глупость и заявить, что они могут остаться, к черту политику, но тут Цзян Чэн выпаливает: — Да кто вообще захочет оставаться в этом грязном клоповнике? Цзысюань понимает, что это просто глупая колкость, но его сердце всё равно екает от паники. Насколько именно тут грязно? Мянь-Мянь бросает на Цзян Чэна гневный взгляд, а тот лишь закатывает глаза. — Ага, нам лучше свалить, пока нас кто-нибудь не заметил и не обвинил в том, что мы заразили павлина какой-нибудь сыпью! — смеется Вэй Усянь, но тон его слишком сухой, чтобы звучать искренне. — Была рада снова увидеть вас, Цзинь-гунцзы, — говорит Цзян Яньли, проходя мимо него. Цзян Чэн уже пакует их вещи на заднем плане. — Пожалуйста, если вам захочется чего-то домашнего, не стесняйтесь заходить к нам в Облачные Глубины. Я что-нибудь приготовлю, — обещает она. Она истинное благословение, думает Цзинь Цзысюань. Люди часто судачат о её заурядной внешности — но они, очевидно, слепы. Они так ошибаются — и Цзысюань рад этому, потому что это значит, что никто её не уведет. Однажды он найдет в себе мужество попросить её руки, на этот раз по-настоящему. Не потому, что их матери этого хотели, а потому, что он любит её и надеется на взаимность. Но пока он не уверен в её чувствах, несмотря на ту шуточную свадьбу в детстве, да и политика — штука сложная, а у отца случится удар, так что он молчит. — Это не лучшая идея, А-Ли, — наставляет Цзиньчжу. — Было и так довольно дерзко готовить для нас обед. Лучше, если никто не будет знать. — Всё в порядке, мы что-нибудь придумаем. Я могу заходить к вам и забирать еду, — предлагает Мянь-Мянь. — Я или Цинь Су. Мы могли бы передавать тайные записки! Это было бы весело! Вэй Усянь и Цзян Чэн вопреки самим себе согласно хмыкают, явно предвкушая забаву. Цзинь Цзысюань вспоминает, что единственные моменты, когда они весело играли вместе, были связаны с их «секретными миссиями» по внедрению, шпионажем за взрослыми или нарушением правил. Разумеется, он постарается не нарушать никаких правил в Облачных Глубинах — он ведь наследник клана Цзинь, — но было бы неплохо воскресить те воспоминания. Жаль только, что Мэн Яо нет рядом, чтобы подыграть. Цзиньчжу, очевидно, не находит эту перспективу забавной или разумной, но и не запрещает, что уже прогресс. Вместо этого она снова торопит их уходить, пока Мянь-Мянь объявляет, что проверит, чист ли путь к выходу. «Это мой шанс поговорить с Цзян Яньли наедине», — понимает Цзинь Цзысюань. Ну… наедине плюс её братья. И Цзиньчжу. Черт, это совсем не наедине. Отстой. Он не находит ни одного доброго слова, когда на него смотрит столько людей, и прикусывает язык. — Гм… Доброго пути до Облачных Глубин, — наконец выдавливает он. — Будь… будь осторожна в дороге. Не падай в обморок. Цзинь Цзысюань зажмуривается, готовый пробить себе лицо ладонью и провалиться в небытие. «Не падай в обморок». Серьезно? Вот это мастерство такта. Да к черту вообще этот такт! В этой жизни ему, кажется, светит иметь дело только с собственным косноязычием, и уж точно не с Цзян Яньли. Не то чтобы он думал о ней в таком ключе — ну, конечно, думал, но не… УРГХ! Пока Цзинь Цзысюань терзается внутренней паникой и клеймит собственный мозг за непотребные мысли, Цзян Яньли лишь забавляется, качая головой. Он даже не замечает, как они уходят, слишком уязвленный собственным «красноречием». — Павлин ни капли не изменился, всё так же безнадежен, — замечает Вэй Усянь, когда они выходят на улицу. — «Не падай в обморок...» — передразнивает Цзян Чэн, намеренно коверкая интонацию. — Будто мы позволим а-цзе лишиться чувств под нашим присмотром, — фыркает Вэй Усянь. — Не будьте задирами, — мягко журит их Цзян Яньли. — Он старается как может. — Это-то нас и пугает, а-цзе, — парирует Цзян Чэн. — Если это его максимум... — Ну, ты тоже порой портачишь, А-Чэн, красноречие — не самая сильная твоя черта, — отвечает Цзян Яньли, и Вэй Усянь просто заходится в приступе хохота. Цзян Чэн заливается пунцовой краской, и раз уж он не может отчитать сестру, даже когда она неправа, он обрушивается на брата: — А ты заткнись, идиот! — В сравнении с Павлином! Слышишь, как подгорает, Чэн-чэн? Она тебя просто уничтожила! — Единственный, кто сейчас будет уничтожен — это ты! Цзян Яньли лишь качает головой, глядя, как один брат с криками несется за другим, и вздыхает. Она бросает тоскливый взгляд назад, на постоялый двор. Она не лжет себе: неловкость Цзинь Цзысюаня кажется ей по-своему очаровательной. Ей просто хотелось бы проводить с ним больше времени, чтобы дать это понять. Возможно, в Облачных Глубинах у них получится. И тогда она скажет, что не против его промашек, потому что… что ж… у неё два младших брата. Ей не привыкать разгребать чужой беспорядок. Она не замечает, как из свертка Цзян Чэна случайно выпало приглашение в Облачные Глубины.
