Горящие крыши

      Вэй Ин не задерживается после этого надолго. Хотя ему и любопытно состояние того человека — и к чему же приводит полное разрушение духовного познания. Может, это превратит его в подобие марионетки? В таком состоянии в него точно легче вселиться какому-нибудь духу. Однако Лань Цижэнь ясно дает понять: это внутреннее дело ордена Лань, и Вэй Ину не следует в него вмешиваться. Он вежливо, но твердо велит ему отправляться в гостевые покои Цзян, чтобы выспаться и найти своих собратьев. Так Вэй Ин и поступает.       Выходя из комнаты, он видит, что Лань Ванцзи тоже выходит. Сердце немного покалывает, и он не может удержаться от попытки заставить того хоть раз повернуть голову в свою сторону:       — Давай еще разок сразимся, а? Ты задолжал мне кувшин «Улыбки Императора», так что давай договоримся: проигравший проставляет...       Лань Ванцзи стремительно уходит, не дослушав фразу до конца. Укол в груди сменяется настоящей болью; Вэй Ин проглатывает разочарование и смятение. Неужели Лань Ванцзи теперь его ненавидит? Его еще никто никогда так открыто не ненавидел. Но с другой стороны, Лань Ванцзи ведь защитил его голову при падении. И он впустил Цзян внутрь...       Но, может быть, он просто такой правильный парень, который сделал бы это для любого. Вэй Ина одновременно и поражает, что он когда-то умудрился добиться поцелуя от этого человека, и раздражает, потому что сейчас всё это кажется невозможным. От этой мысли сердце снова ноет, а алкоголя, чтобы унять боль, больше нет. Он внезапно осознает опасность этого напитка: так легко было бы просто пить постоянно, чтобы больше ничего не чувствовать... Наверное, поэтому отец его и предупреждал.       Поскольку подобные раздумья приносят лишь страдания, он бежит от них со всей возможной скоростью — не то чтобы ему когда-либо удавалось убежать от собственного мозга, но попытаться-то можно.       Вэй Ин не удивлен тем, что и Цзян Чэн, и Цзян Яньли всё еще не спят, когда он приходит. Они ждали его: конечно ждали, ведь они — лучшие брат и сестра в мире! Он бросается к ним с распростертыми объятиями.       — Что ты так долго копался, идиот? — гремит Цзян Чэн.       — О-о! Ты за меня волновался! Он что, грозился переломать мне ноги? — хохочет Вэй Ин, стискивая Цзян Чэна в «медвежьих» объятиях, от которых тот недовольно шипит.       — Грозился. Сказал, это научит тебя пользоваться ими по назначению в следующий раз, — забавляясь, говорит Цзян Яньли. — Я рада, что ты вернулся, А-Сянь.       — Ты вроде как самый быстрый из нас, какого черта ты так долго?!       Вэй Ин не планировал рассказывать им о случившемся, но нежный взгляд Цзян Яньли и её любящая забота — слишком мощная сила. Она даже приберегла для него ужин теплым, чтобы он мог поесть по возвращении! Как он может что-то скрывать от неё в таких условиях? Поэтому, прихлебывая свою порцию, он рассказывает им о злополучной встрече.       — Поверить не могу, что ты притащил вино СЮДА, я же говорил: НЕТ! — жалуется Цзян Чэн, обхватив голову руками.       — Ну да, но ты говоришь «нет» стольким веселым вещам, Цзян Чэн. Если бы я тебя слушал, в моей жизни вообще не было бы радости.       — Кажется, я наконец начинаю понимать отца, когда он передает приказы твоих родителей. Фраза влетает в одно ухо и вылетает в другое, не задевая ничего посередине! Если бы ты не был таким умным, я бы поклялся, что в твоей голове нет мозгов, один разреженный воздух!       Вэй Ин улыбается, выслушивая нагоняй — еще одна черта, унаследованная от родителей, как часто говорит Юй Цзыюань. Но это не совсем так, потому что слова Цзян Яньли до него доходят. Она берет его за руки и слегка сжимает их, словно желая утешить, но произносит:       — А-Сянь, тебе не следовало так поступать с барьером Лань...       — Знаю, знаю! — признает Вэй Ин, смутившись — он не настолько бесстыден или глуп и понимает, когда накосячил. — Но что мне оставалось делать? Спать под воротами?       — Конечно нет, второй молодой господин Лань обещал нам, что впустит тебя, когда ты придешь. Тебе нужно было просто его подождать, — объясняет Цзян Яньли, и торжество в её глазах говорит о том, что она рассчитывала на такой исход, а он испортил всю стратегию.       Так Лань Чжань это сделал? Сердце Вэй Ина, предатель, невольно пускается вскачь, подпитываемое надеждой. Он знал, что тому не всё равно! Но почему тогда он не ждал его у ворот? У них могло бы получиться свидание наедине, только вдвоем, и наверняка всё прошло бы лучше...       Он трясет головой: нет, нельзя так думать. Сослагательное наклонение — только для теорий и изобретений. Родители всегда говорят, что применять «если бы» к прошлым событиям бесполезно и приносит лишь боль. Они правы. Всё уже случилось, и ему просто нужно... справиться с этим.       — Поверить не могу, что ты подрался с вторым молодым господином Лань и умудрился не вылететь в первую же ночь, — бормочет Цзян Чэн. — Ты и правда нечто, ты хоть сам это понимаешь?       Для Цзян Чэна это высшая степень похвалы. Вэй Ин ухмыляется, весьма гордый тем, что смог вытянуть из него такое признание. Может быть — внезапно проносится мысль — может быть, Лань Чжань вырос и стал похож на Цзян Чэна! Может, поэтому он и посылает такие противоречивые сигналы?       — А-Сянь, я поговорила с Сичэнем, пока он провожал нас внутрь, — внезапно произносит Цзян Яньли, поглаживая его ладонь большими пальцами в успокаивающем жесте. — Мне удалось получить кое-какие объяснения насчет писем. Хочешь знать?       Вэй Ин медлит: он снова не уверен, что какое-либо объяснение его удовлетворит. На сегодня разочарований, связанных с Лань Чжанем, и так хватило — стоит ли копить их дальше? Но с другой стороны, он надеется, что тоже поймет, что произошло. В итоге он кивает. В подобных дилеммах любопытство у него всегда побеждает. Цзян Фэнмянь обычно поощряет это качество, а вот Юй Цзыюань всегда говорит, что когда-нибудь оно доведет его до беды.       К счастью, сегодня не тот день.       — Сичэнь не рассказал мне всего, он говорит, что и сам не знает всей истории. Но Лань Юань и Лань Цзюань как-то заполучили письма их матери и тайно передавали их братьям одно за другим… однако четыре года назад их поймали. Насколько я поняла, это нарушало какие-то правила, и наказали всех: и Лань Юаня с Лань Цзюань, и Сичэня с Ванцзи.       — Но они ведь не сделали ничего плохого, просто получали письма от матери! — протестует Вэй Ин, потрясенный такой несправедливостью.       Он помнит, как тяжело было маленькому Лань Чжаню в те месяцы, когда он приехал в Пристань Лотоса после смерти матери. Больной, измотанный и печальный — как можно было так топтаться по его горю?       — Допустим, но я не понимаю, какое отношение это имеет к ордену Цзян и к тому, что мы не получали вестей четыре года! — сердито добавляет Цзян Чэн.       Цзян Яньли смотрит на него с удивлением. Она думала, что он слушал их разговор с Сичэнем, пока тот их провожал. Очевидно, нет. Тем не менее, она продолжает рассказ ради них обоих:       — Подыгрывая им и храня молчание, они в итоге оказались виновны во лжи и предательстве доверия ордена. По этой причине, как сказал мне Сичэнь, их обоих тоже наказали, пусть и менее строго.       Четыре года наказания кажутся Вэй Ину более чем строгими! Но, с другой стороны, люди часто жалуются, что Цзян слишком мягки со своими детьми и подопечными. По скромному мнению детей Цзян, это не так — просто в ордене Цзян не наказывают так, как в остальном мире. Обычно этим занимаются тетя Юй или Вэй Чанцзэ, потому что у Цзян Фэнмяня и Цансэ-саньжэнь слишком мягкие сердца. Чаще всего наказание заключается в том, чтобы простоять на коленях весь день в Храме Предков или помогать устранять нанесенный ущерб в свои выходные. Иногда дело доходит до дополнительных хозяйственных работ, а если они совсем перегибают палку, для них придумывают «индивидуальные» наказания. Например, Вэй Усяня заставляют сидеть смирно и ничего не делать, а Цзян Чэна — целый день улыбаться и быть подчеркнуто любезным.       Цзян Чэн как-то признался, что ему снятся кошмары, в которых родители отчитывают его, а Вэй Чанцзэ напоминает, что нужно принимать это с улыбкой и не терять самообладания до конца ужина. Вэй Усянь его понимает: у него самого осталось ужасное воспоминание о том, как Юй Цзыюань заявила, что ему запрещено заниматься чем-либо, кроме как бездельничать и скучать весь день.       Впрочем, всё это не так уж сурово. Когда Мэн Ши и Сысы еще были с ними, им тоже приходилось терпеть «разочарованные лица» в течение какого-то времени, что, по мнению Вэй Усяня, хуже всего на свете.       Но это всё детские игры по сравнению с представлениями Лань о каре. Цзян Яньли продолжает:       — Сначала наказание должно было длиться всего месяц или два: им запрещалось присылать нам письма, пока они не докажут, что усвоили правила ордена и будут следовать им несмотря ни на что… Сичэнь не стал вдаваться в подробности, но каким-то образом срок постоянно увеличивался.       «Неудивительно, что Лань Ванцзи стал таким занудой в вопросах правил», — внезапно думает Вэй Ин.       — Как поживают Лань Юань и Лань Цзюань? — обеспокоенно спрашивает Вэй Ин.       Потому что если то, через что прошли Две Нефрита, считается «менее строгим», чем участь четы лекарей, он даже представить не может, что вынесли те!       — С ними всё в порядке. Он не сообщил мне много деталей, но заверил, что мы вольны навестить их во время нашего пребывания. Я планирую зайти к ним завтра после церемонии открытия, пойдешь со мной?       — Конечно!       Это хорошо. Вэй Ин мало что помнит, но в памяти всплывают обрывки того, как родители беспокоились из-за отсутствия писем от Ланей и гадали, не отправили ли их в принудительное уединение. По крайней мере, этого не случилось. Хотя он и тогда догадывался, что нет, ведь тетя Юй не помчалась в Облачные Глубины с Цзыдянем в руках, чтобы ударить всех молнией и вернуться с друзьями на плечах, как обещала сделать в подобном случае.       Тетя Юй всегда держит слово.       В отличие от Цзян Фэнмяня, который обещает стереть орден Цзинь с лица земли — вместе с Цзинь Гуаньшанем — как минимум пять раз в год, а Башня Кои всё еще стоит. И в отличие от него самого, который обещал напроказить и выйти сухим из воды, а попался в первую же чертову ночь.       Цзян Яньли продолжает:       — Но, А-Сянь, причина, по которой Лань Ванцзи и Лань Сичэнь не присылали нам писем, заключалась в том, что орден Цзян обвинили в «дурном влиянии» на Лань Цзюань и Лань Юаня. Они решили оградить своих наследников от того, что сочли порочным воздействием, и потому запретили им связываться с нами.       Сичэнь не говорил этого прямым текстом, но за его вежливой улыбкой Цзян Яньли всё поняла. Она тоже старшая сестра и понимает, почему Лань Сичэнь воспользовался случаем, чтобы от лица брата объяснить это затянувшееся молчание. Порой младшие склонны всё усложнять и накручивать себя в простых ситуациях. Она знает: Вэй Усяню и Цзян Чэну порой проще подраться, чем поговорить по душам. Надеется, что когда они повзрослеют, то поймут: куда легче и эффективнее просто высказаться и признаться в своих проблемах тому, кому доверяешь. Просить о помощи — не значит быть слабым. Но пока её младшим братьям по шестнадцать, они горды и невероятно талантливы — это опасная смесь, заставляющая их верить, будто они обязаны всегда быть непобедимыми. Поэтому Цзян Яньли берет на себя роль «голоса разума» и за них тоже.       Вэй Ин после этого откровения замолкает, погрузившись в мысли. Возможно, это объяснение не кажется ему исчерпывающим, но оно хотя бы есть, и Яньли надеется, что он найдет утешение в её словах и словах Сичэня.       — Но почему они не нашли способа сообщить нам об этом без писем? — яростно возмущается Цзян Чэн. — Будто других средств нет! У нас есть общие друзья, они могли бы передать через… не знаю… Минцзюэ-дагэ, А-Сана или даже Павлина! Те бы нам всё рассказали!       Яньли понимает его чувства, но не уверена, что всё так просто, как кажется Цзян Чэну. В конце концов, их поймали на действиях за спиной собственного ордена — что бы случилось, попадись они во второй раз? Наверняка наказание стало бы еще суровее. Возможно, им бы запретили писать вообще кому-либо из друзей. Яньли не знает, так ли это, но на их месте она бы опасалась именно этого.       — Ну, это объясняет, почему моя мама извинялась, — бормочет Вэй Ин под конец.       Если кто и мог заставить других видеть орден Цзян «порочным», то это, без сомнения, влияние Цансэ-саньжэнь.       И, ко всеобщему удивлению, он широко улыбается:       — Что ж, по крайней мере, теперь мы знаем! Это уже хорошо! А теперь, если позволите, я чертовски устал и пойду прилягу. Я, в конце концов, пробивался сюда с боем!       Ни Цзян Чэн, ни Цзян Яньли не обманываются этой улыбкой, хотя поделать с этим ничего не могут. То, что брат готов идти спать, — уже победа: завтра им всем рано вставать на церемонию открытия.       Цзян Яньли принимает притворную улыбку Вэй Усяня. Она терпелива и умеет переносить сроки битвы. Если давить на Вэй Усяня сейчас, он просто замкнется в себе. Поэтому она уносит посуду. Цзян Чэн, однако, не обладает терпением старшей сестры и идет следом за братом. Вэй Усянь явно дуется, уже наполовину зарывшись в одеяло, отвернувшись к стене. В этот момент он так похож на своего отца, что это просто бесит. Цзян Чэн жалеет, что не может вытащить его за шкирку и бросить в пруд, как Юй Цзыюань часто проделывает с Вэй Чанцзэ, когда тот впадает в меланхолию.       Вместо этого он ищет глубоко — очень глубоко — в себе остатки терпения и любви, чтобы справиться с этой паршивой ситуацией.       Его решение — запрыгнуть на кровать.       — Подвинься, дай мне место! — командует он.       — Эй, это моя кровать, иди на свою! — жалуется Вэй Усянь, пытаясь вытолкать его.       — Нет. Я выбрал эту, когда пришел. Она моя.       — Угх, ладно, я лягу на другую...       Как только Вэй Усянь собирается встать, Цзян Чэн хватает его за запястье и останавливает.       — Давай вместе.       Глаза Вэй Усяня расширяются.       Они не устраивали таких «ночевок» уже много лет. В детстве они делали это постоянно, но со временем Вэй Усянь вдруг заявил, что ненавидит делить с кем-то постель. В эту ложь никто не поверил, даже их родители. Просто невозможно, чтобы такой ребенок, вечно требующий внимания и объятий, сказал подобное искренне. Вэй Усянь, вероятно, в душе наполовину осьминог, потому что он невероятно прилипчив: что во сне, что наяву он так и норовит закинуть на соседа ноги или вцепиться в него.       Когда он приехал в Пристань Лотоса с родителями, он был серьезно ранен. Пока тело восстанавливалось, его разум и духовная сила оставались уязвимыми. Его преследовал некий демон сонного паралича, который каким-то образом насылал на спящих рядом людей жуткие кошмары. Хотя Цзян Чэн и Вэй Усянь были слишком малы, чтобы всё понять, они оказались достаточно сообразительны, чтобы сложить два и два. Кто-то подумал бы, что для заботливого Вэй Усяня это веская причина заявить о «ненависти» к совместному сну ради защиты других… но нет. Не в этом случае.       Это лишь подтверждает, насколько сильно Вэй Усянь жаждет любви и тепла.       Однако все изменилось, когда он сформировал золотое ядро. Цзян Чэн не знает почему, но Вэй Усянь был убежден: как только ядро появится, демон сонного паралича перестанет влиять на окружающих. Возможно, поэтому он так упорно работал, чтобы обрести его как можно раньше. В тот же день, когда ядро сформировалось, полный уверенности Вэй Усянь попытался переехать в общую спальню к другим адептам, заявив, что будет спать там с Яо-гэ, а свою комнату уступит А-Нину. Неудивительно, что он заставил половину учеников проснуться в ужасе, травмированных кошмарами о собственной смерти. Цансэ-саньжэнь потребовались месяцы, чтобы исправить это с помощью многочисленных сеансов лечения благовониями из курильницы.       Только после этого Вэй Усянь объявил, что не любит делить комнату с кем-либо. В категорию этих «кого-либо» теперь почему-то попали и родители, и названые брат с сестрой. Единственным исключением были его кот и Лань Чжань, когда тот навещал Пристань Лотоса, но все смирились с этим, потому что Вэй Ин тоже был исключением для Лань Чжаня во многих вещах.       Тогда семья предоставила Вэй Ину личное пространство, потому что это был ужасный опыт для всех, и они решили, что мальчику нужно время, чтобы прийти в себя, но с Цзян Чэна хватит. Времени было предостаточно!       Он знает, что Вэй Усяню сейчас грустно, и раз уж тот упрямо прячется в своей постели — думая, что никто за ним туда не пойдет, — он докажет ему обратное. Цзян Чэн останется, и у него не будет никаких кошмаров — потому что их никогда и не было, — и он утешит своего придурковатого брата в его глупом, глупом горе!       Вместо того чтобы смутиться — как и следовало бы! Посмотрите только, на что он заставляет Цзян Чэна идти ради него! Угх! — лицо Вэй Усяня смягчается, а в глазах промелькивает лукавый огонек. Он ухмыляется:       — О-о, Чэн-чэн, ты что, соскучился по своим собакам?       Идиот. Он уже упоминал, что его брат — нет, двоюродный брат, он сейчас не заслуживает называться братом — идиот? Потому что он определенно им является.       — Заткнись, я не сплю со своими собаками в одной кровати, как ты со своим котом!       — Я и правда скучаю по коту! — признается Вэй Усянь. — Ты не такой милый, но как замена сойдешь.       Цзян Чэну приходится подавлять желание заживо его исцарапать. К счастью, годы поддразнивания кота научили Вэй Усяня вовремя останавливаться, пока его не покусали. Так что он с усмешкой укладывается рядом с братом и особо не протестует, просто принимая этот жест. Когда Цзян Яньли желает им доброй ночи и находит их в таком положении, она тоже ничего не говорит, лишь обменивается с Цзян Чэном ободряющей улыбкой. Улыбкой, которая говорит: она верит, что он с этим справится. Он не разочарует сестру.       Правда, ему требуется некоторое время в темноте, чтобы собрать все свои гневные мысли и облечь их в связное предложение.       — Он всё равно тебя не достоин.       — Хм? Кто? — бормочет Вэй Усянь, уже наполовину заснувший и вцепившийся в Цзян Чэна как осьминог. Тот очень надеется, что все осознают, на какую огромную жертву он сейчас идет.       — Лань Ванцзи. Идиот. Лань Ванцзи тебя не достоин. Мне плевать на его оправдания. Этого недостаточно. Завтра я переломаю ему ноги.       — Хм. Он сильный, тебе будет непросто это сделать.       — Я тоже сильный! Я могу побить тебя, если затяну бой подольше, значит, и его побью!       — О-о, как мило, младший братик защищает мою честь…       — Заткнись! А-Сянь, только попробуй простить его так легко! Он этого не заслуживает, ясно? Так что завтра ты будешь играть с ним в молчанку, как он с тобой, понял?       Вэй Усянь не отвечает, сворачиваясь клубком, как кот; он, вероятно, уже спит. Цзян Чэн ругается про себя: его брат, может, и старше — всего на несколько дней, — но ведет себя точно как младенец.       — Лучше бы тебе не прощать его и не мириться, — предупреждает он, надеясь, что хоть часть слов проникнет в этот чертов мозг.       — На вас двоих и в детстве-то было тяжело смотреть… но теперь, с его взрослым лицом и выражением в стиле «не подходи — убью», это будет чертовски странно… как будто ты сосешься с собственным отцом!       От этого Вэй Усянь прыскает со смеху. По всем правилам Цзян Чэн должен был разозлиться: ведь это значит, что придурок притворялся спящим, чтобы ничего не обещать, но вместо этого Цзян Чэн чувствует лишь гордость. Ему удалось по-настоящему вытащить Вэй Усяня из тоскливого настроения! И он продолжает поддразнивать его, напоминая, как Вэй Чанцзэ может говорить самые приторные вещи с абсолютно бесстрастным лицом и самым монотонным голосом в мире, и как Лань Ванцзи в этом на него похож, пока его брат-идиот не начинает смеяться до слез.       Работа Цзян Чэна, как брата, выполнена на совесть.       

***

      Лань Сичэнь, не подозревая об этом, планирует сделать ровно то же самое, что и Цзян Чэн, но только с Лань Ванцзи.       К сожалению, прошлым вечером ему это не удалось: Лань Ванцзи слишком поспешно покинул кабинет, в то время как самого Сичэня задержали дела. Было уже слишком поздно посылать вестника в дом Лань Юаня и Лань Цзюань, но с помощью дяди Цижэня он написал им письмо с объяснением ситуации, а затем еще одно — старейшинам, созывая их для обсуждения проблемы. Возможно, спасение жизни одного из членов их собственного клана подтолкнет их к верному решению и освободит Лань Юаня от его четырехлетнего наказания. Дядя считает, что теперь сможет защитить его дело. Это означало бы, что тот понес по году наказания за каждого, кому навредил своими действиями: Лань Ванцзи, Лань Сичэня, Лань Цзюань и Лань Цижэня. Лань Сичэнь очень надеется, что дядя прав.       Сейчас начало шестого утра, оба письма доставлены, и старейшины, вероятно, готовятся к раннему экстренному собранию. Его нельзя откладывать надолго, так как сегодня также состоится церемония открытия лекций. У Лань Сичэня почти нет времени, но он все же хочет использовать его, чтобы поговорить с братом о вчерашнем инциденте.       Лань Ванцзи был вне себя, это очевидно. Даже дядя заметил это вчера вечером. Настолько, что Ванцзи провел ночь в старом доме матери — или, скорее, отца, — а не в их общих покоях. Лань Цижэню не нравится, когда он так делает, и хотя Лань Сичэнь понимает чувства брата чуть лучше, его все равно расстраивает, что тот всегда возвращается в домик среди горечавок за утешением. Матери там больше нет, не осталось даже её призрака. Если то, что Цансэ-саньжэнь говорила им много лет назад, правда — а Лань Сичэнь уже не так в этом уверен, — её дух покоится в Пристани Лотоса внутри нефритового жетона. Что именно Лань Ванцзи находит в этом уединенном доме, остается для него загадкой.       Может быть, дело в кроликах?       Когда-то кролики его брата — подаренные еще маленьким Вэй Усянем — жили возле библиотеки. Но после того как их наказали, Лань Ванцзи осознал, что их могут использовать против него. В конце концов, домашние животные в Облачных Глубинах запрещены, а он должен был не нарушить ни единого правила в течение целого месяца. Поэтому он разобрал вольер, построенный Цансэ-саньжэнь, и прогнал кроликов прочь. Это разбило сердца и Лань Сичэню, и их дяде. В последующие дни Лань Ванцзи был глубоко несчастен и почти вернулся к состоянию избирательной немоты. Тогда Лань Сичэнь отыскал талисман, который Цансэ-саньжэнь написала и закопала вокруг вольера и отдал его отцу. У Цинхэн-цзюня было больше времени, чем у них, поэтому он провел недели, пытаясь приманить крошечных созданий обратно к дому среди горечавок. Это сработало: почти все кролики, жившие в прежнем вольере, перебрались к этому уединенному месту. Талисман защищал их от хищников, а Цинхэн-цзюнь начал выращивать овощи, которые им нравились, так что в итоге, даже без вольера, они обосновались именно здесь. Помогло и то, что они привыкли к ласке, поэтому не боялись людей.       Их присутствие определенно помогало и Цинхэн-цзюню, и Лань Ванцзи. Лань Сичэнь часто заставал их с кроликами на коленях, когда навещал.       Как и сегодня.       Когда он прибывает, Цинхэн-цзюнь занят переписыванием книг из запретной секции. Это занятие Лань Цижэнь поручил ему несколько лет назад. Дядя сказал, что это поможет ему сосредоточиться на какой-то задаче, к тому же наследие ордена будет в безопасности, если у всех драгоценных свитков и исторических книг будет более одной копии. Кроме того, право видеть их имели только те, у кого было разрешение Главы ордена, а Цинхэн-цзюнь, как человек, официально являющийся Главой, но не исполняющий эти обязанности, идеально подходил для такой работы.       Сегодня их отец еще не до конца одет, вокруг него скачет целая орда кроликов. За время своего уединения он отвык вставать в пять утра каждый день, так что тот факт, что он уже на ногах, подтверждает догадку Сичэня: Ванцзи здесь. Он сообщит об этом дяде до начала собрания — это его успокоит.       Цинхэн-цзюнь видит Сичэня и без слов указывает направление, сообщая сыну, где прячется его младший брат. Тот засел как раз вне пределов его досягаемости. Как мелочно со стороны Ванцзи, ведь он знает: отец не может выйти из дома, не испытав такого стресса, что у него перехватывает дыхание. Такое поведение — молчаливое признание в том, что хотя брату и было нужно присутствие отца, говорить с ним он не хотел.       Лань Сичэнь обещает себе отчитать его за это позже.       Пока же он кивает отцу, радуясь, что тот сегодня в добром здравии, и направляется к брату.       Лань Ванцзи — весьма драматично — лежит на земле, буквально погребенный под горой кроликов. Лань Сичэнь не комментирует это — чаще всего это кажется ему забавным и напоминает о Пристани Лотоса, где взрослых точно так же заваливало кучей малышни. Он садится рядом, отодвигая в сторону трех кроликов, чтобы видеть лицо брата.       — Хочешь поговорить об этом? — спрашивает он.       — Мгм.       Это звучит и не как «да», и не как «нет». Лань Цижэнь обычно переспрашивает: ««Мгм» — это «да» или «мгм» — это «нет»?», но у Лань Сичэня другая стратегия: раз Лань Ванцзи не делает усилий, чтобы начать разговор, значит, первый шаг должен сделать он сам.       — Почему ты вчера избегал прикосновений Вэй Усяня?       — Слишком много.       Ванцзи часто бывает чем-то перегружен: будь то эмоции или большие толпы людей. Иногда даже собственные чувства становятся для него «чересчур». В такие моменты малейшее прикосновение доставляет ему дискомфорт. Однако раньше это отторжение никогда не распространялось на Вэй Усяня, несмотря на то, каким шумным и прилипчивым был тот ребенок, так что Лань Сичэнь… встревожен. Он издает понимающий звук, хотя на самом деле не понимает. У него самого никогда не было таких проблем с физическим контактом, как у брата. Он просто научился его принимать. Цинхэн-цзюнь, впрочем, как-то говорил ему, что в детстве чувствовал то же самое.       Отец признавался: «У меня не всегда были проблемы с физическим контактом, как у Ванцзи, но время от времени это случалось, когда мне казалось, что люди настолько медлительны, что это приводило в ярость. Но бывали и моменты, когда я слушал разговоры и чувствовал, что они текут слишком быстро для меня или просто не имеют никакого смысла. Будто собеседники упускали переход между темами или связь между своими доводами, и я был единственным, кто это замечал и из-за этого терялся. В любой из таких моментов я чувствовал себя перегруженным и вел себя… ну, как Ванцзи. Некоторые говорили, что это потому, что я гений, и со временем это оправдание прижилось, и все приняли его за истину. Иногда я им верил. Но порой я также верил, что проблема не может быть во всех остальных, что она во мне, и в такие времена я не мог выносить даже собственную кожу, не говоря уже о прикосновениях людей».       Он смеялся и добавлял:       «На самом деле твой брат — это странная смесь Цижэня и меня. Моей реакцией было киснуть, пока чувство не пройдет, и в итоге делать всё самому. Твой дядя имел склонность уединяться, пока не почувствует, что больше не хочет никого задушить, а затем вел себя так, будто ничего не произошло и всё вернулось в норму».       Лань Сичэнь думает теперь, что дядя, возможно, поступает так же, как и отец: прячет всё под ковер, проглатывает разочарование и возвращается к работе. И хотя Лань Сичэнь понимает, что иногда это необходимо — и правила поощряют такое поведение, — он не может отделаться от мысли, что в конечном итоге это нездорово. В последние годы дядя начал кашлять дурной кровью. К счастью, он еще не дошел до риска искажения Ци, это просто застой дурной крови.       С тех пор, однако, дядя осознает, что тело иногда реагирует странно. В каком-то смысле проблема Ванцзи помогла семье чуть лучше понять друг друга и найти общую почву, где они могут проявлять сочувствие. Хотя Лань Сичэнь иногда желает, чтобы его брат не страдал ни от чего подобного.       — Ты злишься на него? — предполагает он, но, решив, что это слово слишком сильное, пробует снова: — Разочарован?       Ванцзи требуется много времени, чтобы наконец ответить.       — И то, и другое.       И еще больше времени уходит на то, чтобы облечь в слова причину.       — Он изменился.       Лань Сичэнь улыбается, несмотря на недоверие.       — Ну, этого следовало ожидать спустя четыре года. Ему уже не двенадцать лет, а шестнадцать. Ты тоже изменился.       — Нет.       — Изменился, уверяю тебя. Даже физически. Где вся та детская пухлость, которую мама так любила щипать?       Ванцзи хмурится, но всё же подносит руки к щекам, смутившись. Когда он дуется, его лицо действительно становится немного по-детски пухлым. Это не должно забавлять Лань Сичэня так сильно, как забавляет.       — Он изменился, это точно, и сейчас ты видишь только его плохие стороны, но, возможно, он изменился и в хорошую сторону тоже. Он вырос весьма статным и очень талантлив. Он не уступил тебе в дуэли, верно?       Ванцзи упорно молчит после этого заявления, поглаживая кролика, который пытается взобраться ему на грудь. Не то чтобы он хочет что-то скрыть от брата, но ему неловко. Вчера, когда они упали с крыши, у него возникла… телесная реакция на близость Вэй Усяня. Даже при том, что он был так зол на него и не должен был чувствовать ничего подобного, потому что какого черта? Он ненавидел свое тело за это предательство. Он ненавидел Вэй Усяня за то, что тот стал причиной: будь то сама реакция или причина, по которой он не мог оценить её по достоинству. И он ненавидит тот факт, что ненавидел Вэй Усяня, когда должен любить его вечно, еще сильнее.       Лань Сичэнь видит, что Ванцзи что-то беспокоит, что-то более глубокое, чем уязвленная гордость, но у него, к сожалению, нет ни малейшего понятия, что именно, и он может только гадать. Он не уверен, что сказать, чтобы брату стало легче, поэтому пытается выразить то, что считает правильным:       — Я… я думаю, красота любви не в том, чтобы оставаться прежними вместе, а в том, чтобы стареть и меняться бок о бок друг с другом.       — Мне не нравятся перемены, — признается Лань Ванцзи.       Лань Сичэнь не знает, что на это сказать, кроме того, что жизнь приносит перемены и их приходится принимать, нравится тебе это или нет. Это звучит не слишком утешительно, а он не хочет расстраивать брата еще больше. Вместо этого он лишь говорит, что перемены — это нормально:       — Ты не обязан по-прежнему любить его. Это нормально, если тебе не нравится человек, которым он стал, ты не задолжал ему свою любовь.       Ванцзи фыркает, теряя достоинство, сам не понимая почему. Он защищается:       — Я отдал ему свою ленту.       — Вы были детьми.       — Я обещал жениться на нем в Цинхэ. Я целовал его много, много раз, сюнчжан.       Он замолкает, потому что его проклятое тело снова жаждет этого, в то время как мозг твердит, что он определенно должен оставаться сердитым и не сдаваться.       Долгое время он обдумывает свои слова, прежде чем заявить:       — Лань любят лишь однажды.       Ах. Вот оно что. Он злится и разочарован в Вэй Усяне, но чувствует то же самое и по отношению к самому себе. Потому что он испытывает противоречивые эмоции к тому, кому обещал любовь: к своему суженому. Неужели он верит, что это делает чувство менее сильным? Или вовсе поддельным? Или, может, его раздражает, что тот, кого он любит, именно такой?       Лань Сичэнь не обладает большим опытом, но это сомнение — знакомое чувство, которое он уже прожил сам. Он не чувствует себя достаточно уверенным в этой области, чтобы давать советы, но всё равно пытается, потому что его младший брат в них нуждается:       — Не все Лани любят лишь однажды, Ванцзи.       — Отец. Лань Юань и Лань Цзюань, — приводит тот примеры.       — Дядя, — парирует Лань Сичэнь. — Я.       Лань Ванцзи удивленно приподнимает бровь. Он знает, что дядя никогда никого не любил, и хотя многие говорят, что это потому, что он еще не нашел ту самую, Лань Цижэнь всегда лишь хмыкает на подобные заявления. Он уверен, что никогда не испытает таких чувств, и живет с этим в мире. Он часто говорит, что знает свое тело лучше всех — за исключением лекаря. Он любит людей, любит свою семью, своих племянников, и этой любви ему достаточно; он не нуждается в той другой, на которой, кажется, помешан весь мир. Однако признание Лань Сичэня становится для него сюрпризом...       — Ты?       «Когда это случилось?» — мельком гадает Лань Ванцзи.       — Да. На данный момент я почти уверен, что был влюблен в двух разных людей, — заявляет Лань Сичэнь.       Он не уточняет, что это произошло одновременно. Он не развивает тему дальше — одна эта мысль заставляет сердце ныть. Он помнит, как думал так же, как Лань Ванцзи: что он не должен чувствовать ничего подобного. Что если это так, значит, любовь ненастоящая. От стыда он так и не осмелился сделать первый шаг. Он верил, что у него есть время во всем разобраться, очистить разум, определить того, кто ему по-настоящему дороже. Но вмешалась жизнь, и стало слишком поздно. Раскрывать свои путаные чувства было бы эгоистично и грубо. К тому же бесполезно, ведь как наследник ордена Лань он должен исполнять свой долг, а веления его сердца шли с ним вразрез. Хотя теперь он уже не сомневается в своих эмоциях, ведь эта симпатия не угасла со временем. Напротив, она стала только сильнее, несмотря на расстояние. Он предпочитает не думать о собственных сердечных — и в чем-то тщетных — терзаниях. Всё равно он ничего не может с этим поделать. Вместо этого он сосредотачивается на деле: на своем младшем брате.       — Видишь? Это не всегда так. Лань могут любить не один раз. Ты не обязан чувствовать это вечно. Ты можешь передумать, и если тебе больше не нравится Вэй Усянь — это нормально. На самом деле, я уверен, старейшины вздохнут с облегчением, если это так. А дядя уж точно будет счастлив не иметь родства с Цансэ-саньжэнь.       Лань Ванцзи ничего на это не отвечает. На мгновение Лань Сичэню кажется, что он зашел слишком далеко, ведь он помнит, в какое смятение это повергло его самого, когда он сомневался в своей любви, поэтому он быстро добавляет:       — Но если ты всё еще любишь его — это тоже нормально. Конечно. Хотя дядя и не хочет родства с Цансэ-саньжэнь, твое счастье для него превыше всего.       В этом он уверен абсолютно. Сичэнь и его дядя много раз обсуждали отношения Ванцзи и Вэй Усяня со времен совета в Цинхэ, где мальчик впервые во всеуслышание заявил, что женится на нем. Как бы дядя ни недолюбливал Цансэ-саньжэнь — особенно после инцидента четырехлетней давности, — Ванцзи он любит больше и не хочет, чтобы тот страдал от любви так же, как его отец. Поэтому Сичэнь говорит:       — Не чувствуй себя обязанным что-то испытывать, Ванцзи. Может быть, просто… встреться с ним снова, узнайте друг друга заново и решите, что вы оба хотите делать дальше.       — Он был так груб.       Лань Сичэнь посмеивается. Вэй Усянь и впрямь был груб. Но…       — Я помню, когда тебе было четыре, ты начал с того, что укусил его. Это тоже было довольно грубо.       — Мне было пять, — защищается смущенный Лань Ванцзи.       — Тем более, в таком возрасте уже поздно кусать людей, знаешь ли.       Лань Сичэнь снова посмеивается над смущенно надувшимся братом. Но ему меньше нравится печальное выражение, которое приходит тому на смену, когда Ванцзи сетует:       — Теперь он меня ненавидит.       — Вчера мне так не показалось. Он улыбался тебе множество раз.       Ванцзи, кажется, задумывается над этим замечанием. Возможно, даже дважды. Но затем он прячется за кроликами и признается:       — Я больше не знаю, как говорить с Вэй Ином.       Это напоминает Лань Сичэню о временах после их возвращения из Пристани Лотоса, когда они были детьми. Ванцзи всегда было тяжелее обычного, потому что там он был окружен друзьями без особых усилий… но каждый раз, когда он возвращался, его холодное поведение часто истолковывали неверно, а упрямое молчание не помогало прояснить сложные ситуации. Даже если его талант вызывал восхищение, это определенно не помогало ему заводить друзей. Однажды, когда ему было одиннадцать, он сказал Лань Сичэню, что не умеет дружить и что друзья у него есть только потому, что Вэй Ин «усыновил» его и ввел в свой круг. Тогда он ответил Ванцзи, что поначалу так оно и было, но теперь у него есть собственные друзья, которые не принадлежат полностью Вэй Ину. Он регулярно обменивался письмами с Цзинь Цзысюанем — которого Вэй Ин не любил — и Мянь-Мянь, которая была скорее подругой Вэнь Цин и Цзян Яньли; был еще Не Хуайсан, который больше дружил с Цзян Чэном, хоть технически и приходился Вэй Ину двоюродным братом. Честно говоря, единственный друг, которого они действительно делили на двоих, — это Вэнь Нин.       Тем не менее, четыре года тишины — слишком тяжелое испытание для такого человека, как Ванцзи. Лань Сичэню стыдно, но он никогда не задумывался о подобной возможности.       — Я не знаю, как двигаться дальше, и я не знал, как заставить свое тело слушать и повиноваться, — продолжает Лань Ванцзи, подтверждая опасения Лань Сичэня.       — Что может пойти не так, если ты заговоришь? — пытается он смягчить ситуацию.       Он знает цену молчанию, знает, как не говорить о проблеме, чтобы избежать конфликта: он понимает это достаточно хорошо. Возможно, даже использовал это слишком часто и не всегда оправданно. Но спор между Не Минцзюэ и Мэн Яо в Цинхэ научил его взвешивать все «за» и «против» такого поведения. И делать то же самое с ценностью общения. С тех пор он всегда старается обдумать лучший и худший сценарии развития событий. Он обнаружил, что это облегчает принятие решений и вызывает меньше сожалений, когда дела принимают скверный оборот.       Лань Ванцзи не отвечает на вопрос, но он думает об этом, Сичэнь это видит. И он прав.       Ванцзи представляет, что может случиться, если он признается в своей симпатии и встретит такое же неуважение, как прошлым вечером, когда он говорил Вэй Усяню о правилах. Он думает о том, что может произойти, если он извинится, и как он отреагирует, если Вэй Усянь решит это проигнорировать. Обозлится или, что еще хуже, не поверит ему. В его нынешнем состоянии он не находит ни одной гипотезы, где всё заканчивается хорошо. Он ненавидит то, что теперь не доверяет Вэй Ину, не верит, что тот поймет — ведь он думал, что Вэй Ин поймет вчера, а тот не понял. Опять кажется, что он терпит неудачу в любви, и он это ненавидит.       Ему нужно найти идеальные слова, чтобы сказать их Вэй Ину и убедиться, что ни один из плохих сценариев, которые он воображает, не случится, но он не знает, как этого добиться.       Сичэнь, к счастью, хорошо его знает и через некоторое время понимает, что молчание не будет прервано. Он должен сказать что-то, чтобы направить брата в нужное русло:       — Есть много способов возобновить разговор с ним. Ты мог бы… снова сразиться с ним на дуэли, как он просил. Ты также мог бы присматривать за тем, как он переписывает правила, и использовать это время, чтобы пообщаться…       — Это было бы неподобающе.       Ах, Ванцзи! Иногда Лань Сичэнь сокрушается о том, что его брат ограничивает себя и следует правилам в самых мелких и простых вещах. Раньше он знать не знал, что социально приемлемо, а теперь посмотрите на него — он слишком зациклен на этом!       — Кто это сказал? — вздыхает он. — Хорошо. Может быть, ты мог бы достать ту шкатулку, в которой, я знаю, ты хранишь все письма, которые хотел отправить ему и отдать её ему...       Лань Ванцзи даже не дожидается конца фразы, он опускает кролика и сбегает с места действия, смущенный до глубины души. Лань Сичэнь считает это победой. Он не уверен, прислушается ли брат к его совету — он даже не уверен, что его совет хорош. Но теперь, по крайней мере, Лань Ванцзи знает: то, что у них было неудачное начало, не означает, что всё кончено. В конце концов, когда они встретились двенадцать лет назад, они тоже не ладили. Может быть, Вэй Усянь и он отдалились друг от друга, стали слишком разными, чтобы ладить, а может быть, они встретятся снова и полюбят друг друга еще сильнее, чем прежде.