Горящие крыши

5 лет назад...

      — Мама, почему ты лжешь?       Не Хуайсан видит, как его мать вздрагивает за своим веером. Это длится всего секунду, но на мгновение он замечает на ее лице выражение истинного шока, прежде чем она его стирает. Старейшины и слуги ушли. Они отправились за лекарствами после того, как мать притворилась, что чувствует слабость, и начала плакать о своей некомпетентности.       Вэй Минъянь, вторая госпожа Не, мгновенно перестает плакать, поворачивает голову в сторону сына и спрашивает:       — Почему ты думаешь, что я лгу?       Это звучит как искренний вопрос, а не упрек, поэтому Хуайсан не чувствует стыда, когда объясняет:       — Ты не слабая.       — Слабая, — отвечает мать. — Я не могу сражаться так, как твой отец или твой брат. Я не заклинательница, в отличие от вас всех.       Не Хуайсан осознает это — как он может не осознавать, когда у его матери теперь больше седых волос, чем у отца, несмотря на то что она моложе. Но дело не в этом... Он не знает, как это правильно объяснить. Мама не слабая. Она даже самый сильный человек из всех, кого он знает. Однако ее сила не в руках и не в умении владеть саблей.       Долгое время мама ждет его ответа, а когда его не следует, она вздыхает и захлопывает веер.       — Я открою тебе секрет, А-Сан.       Хуайсан поднимает взгляд, полный любопытства.       — Ты помнишь, когда Яо-эр учил тебя играть в вэйци?       Он кивает. Как он может забыть ту ночь, когда отец получил такое тяжелое ранение. Мэн Гуанъяо учил его правилам настольной игры и играл с ним всю ночь. Он велел ему сосредоточиться на доске, а не на криках, доносившихся из лазарета. Они играли и играли, и Мэн Гуанъяо позволял ему побеждать снова и снова, пока мальчику не показалось, что рассвет принесет не только поражение.       — Яо-эр позволил тебе выиграть много раз в тот день, — отмечает мать.       — Да?       — Ты помнишь, что я сказала ему?       Не Хуайсан делает паузу, пытаясь вспомнить. Его воспоминания о той ночи, произошедшей меньше года назад, фрагментарны и полны моментов, на которых он на самом деле не хочет задерживаться. Его брат, покрытый кровью; выражение его лица, означающее, что мир рушится. Его мать, смотрящая на Вэнь Жоханя с такой яростью в глазах, что он подумал, будто кричит глава ордена Вэнь, а не его отец. То, как Мэн Гуанъяо прятал голову Не Хуайсана в изгибе своего плеча, одновременно нежно и твердо шепча: «Смотри в другую сторону». Отец падает, падает, падает и больше не поднимается.       Он качает головой. Мама хмурится, ее голос внезапно становится холодным:       — То, что ты чего-то не помнишь, не сотрет это, А-Сан. Даже если это больно, ты должен смотреть правде в глаза. Ты должен принять реальность, иначе ты никогда не сможешь в ней жить.       Не Хуайсан делает глубокий вдох и закрывает глаза, изо всех сил стараясь сделать то, что ему велено. Это было после инцидента. На следующую ночь, пока они играли в вэйци. Перед лазаретом. Лань Сичэнь сидел рядом с ними, поглаживая Минцзюэ по спине, пока его старший брат смотрел на доску, не видя ее. Он продолжал побеждать, а Мэн Гуанъяо поздравлял его снова и снова, пока...       — Ты пришла и велела ему перестать поддаваться мне. Что нужно знать вкус поражения и уметь его преодолевать.       Мама улыбается.       — И что случилось потом?       — Мэн Гуанъяо отказался. Он сказал, что А-Сан сегодня уже узнал, что такое поражение, и что сегодня ему нужно помнить, что он может победить.       Мама не была довольна, но сказала Мэн Гуанъяо, чтобы он хотя бы сделал из этого урок для них обоих. Не Хуайсан не уверен, что ему понравился тот урок.       — Ты велела ему бросить себе вызов. Что если он собирается проиграть, то должен проиграть так, как хочет сам. Ты назвала ему число и велела проиграть именно с таким количеством очков.       И Мэн Гуанъяо это сделал. Затем мать попросила Минцзюэ сделать то же самое. И мало-помалу они вернули его брата к реальности, заставили его проявить интерес. Сначала он просто называл случайное число усталым, побежденным голосом. Затем Сичэнь объяснял ему правила, стратегию каждого хода, и он начал просить о поражении всего в несколько очков. Затем он потребовал, чтобы Мэн Гуанъяо проиграл всего в одно очко. Затем — добиться ничьей. Это была единственная причина, по которой Мэн Гуанъяо честно согласился, и почему Не Хуайсан не возражал — потому что Не Минцзюэ перестал казаться пустой оболочкой самого себя.       Но Не Хуайсан не понимает, к чему эта история. Неужели мать говорит ему, что она терпит неудачу по собственной воле, как Мэн Гуанъяо в тот день? Это не имеет смысла.       — А потом, ты помнишь, что случилось дальше?       — Да-гэ спросил, может ли он тоже сыграть.       Мэн Гуанъяо ответил «да». И Минцзюэ победил.       — Мэн Гуанъяо позволил ему победить, — заявляет Хуайсан, хотя Не Минцзюэ просил Мэн Гуанъяо стремиться к ничьей.       — Нет, А-Сан, это не так.       Хуайсан смотрит на мать в шоке. Он был так уверен! Но теперь, когда он думает об этом, Мэн Гуанъяо выглядел довольно удивленным после партии. Но это не имело смысла.       — Но да-гэ...       Минцзюэ велик во многих отношениях. Но он не силен в вэйци. Хуайсан может его победить. Дело не в том, что Минцзюэ не умен — он просто нетерпелив.       — Да, твой брат не очень хорош в вэйци, — соглашается мама. — В этом-то и фокус.       Она улыбается.       — Видишь ли, Яо-эр думал, что тот никогда раньше не играл. Он думал, что твой брат печален и слаб, и с ним нужно обращаться осторожно. Он не подумал, что А-Цзюэ мог выучить столько правил, просто наблюдая за вашей игрой, и что у него подходящий склад ума для принятия верных решений на доске. А Мэн Гуанъяо стремился к ничьей. Он недооценил его и просчитался.       Глаза Не Хуайсана расширяются, когда мать гладит его по голове.       — В этом и заключается суть для людей, которые не являются ни сильными, ни слабыми, А-Сан. Когда ты сражаешься против противника, которого не можешь победить, ты заставляешь его думать, что ты дурак. И тогда он совершает ошибку и дает тебе возможность нанести удар, когда это действительно важно. Ты никогда не сможешь стать таким же сильным, как они, но ты следишь за тем, чтобы быть достаточно сильным в нужный момент, чтобы нанести этот единственный удар, когда это необходимо. Вот так сражаются слабые люди.       Так захватывается победа. Внезапно Не Хуайсан всё понимает.       — Но, мама, с кем же ты тогда сражаешься?       Она ведет себя как слабая перед всеми в ордене, со старейшинами, даже с отцом. Все они семья, они не должны быть врагами. Семья всегда на первом месте — это одно из самых священных учений Не. Старейшины — родственники; в главной семье всегда было несколько детей, и второго учили помогать первому, а не завидовать.       Мама снова выпрямляет спину, пряча выражение лица за веером.       — Со всеми, А-Сан, я сражаюсь со всеми.       Со всеми в целом мире? Это звучит масштабно.       — Почему?       — Потому что именно так поступают те, кто не является ни сильным, ни слабым. Ты никогда по-настоящему не знаешь, кто твой друг, а кто враг. Сильные не на твоей стороне, они презирают тебя. Но слабые завидуют тебе и относятся к тебе так, будто ты тоже не один из них. Заклинатели всегда говорят, что нужно найти баланс, но оказаться посередине — самое коварное место: одна ошибка, и ты падаешь на ту или иную сторону. Иногда ты не можешь выбирать, на какую именно.       Это во многом похоже на то, что иногда говорит Мэн Гуанъяо. И Мэн Ши, и Сысы. Не Хуайсан знает, что его мать тоже была в борделе, как и они трое, прежде чем его отец и первая мать забрали ее. Неужели бордели так влияют на людей?       Мать продолжает:       — Если все считают меня хрупкой, то я могу их удивить. Но такая стратегия может сработать лишь однажды, если использовать ее неправильно.       — Что ты имеешь в виду?       — Если бы твой брат внезапно притворился слабым, а затем сумел победить противника, люди бы поняли, что это лишь уловка. И в следующий раз они были бы настороже. Это бы больше не сработало.       В этом есть смысл.       — Тогда как же этого избежать? — спрашивает Не Хуайсан с любопытством. Раз она намекнула, что есть способ сделать это правильно, значит...       Мама улыбается:       — Что ж, я не заклинательница, но я совершенствуюсь по-своему. Я годами создавала репутацию больной и наивной особы... Все верят, что я не могу ничего добиться... что каждый раз, когда я даю твоему отцу или брату верный совет, это не более чем случайность или удача. И я слежу за тем, чтобы совершать достаточное количество ошибок новичка — крошечных, мелких промахов, которые не важны в глобальном смысле или которые, я знаю, они оспорят, — чтобы продолжать водить всех за нос.       Это кажется огромным трудом: всегда лгать о себе и быть посмешищем для толпы. Не Хуайсан ленив — он это знает, — поэтому он уважает чужой труд, особенно такой нудный, за который сам бы не взялся. Не Хуайсан не уверен, стоит ли игра свеч, тем более когда нет цели, которую нужно сокрушить. Но если мама считает это необходимым, то Не Хуайсан ей доверяет. Как он уже сказал, он не считает ее слабой. Она самый сильный человек, которого он знает, после да-гэ. Хотя, думает он, должно быть, очень одиноко, когда тебя никто по-настоящему не знает.       — Но я — семья, — заявляет Не Хуайсан. — Тебе не нужно лгать мне.       Мама смотрит на него со странным выражением. И он уверенно добавляет:       — Клянусь, я буду хранить твой секрет вечно.       Он может быть единственным союзником своей матери.       Мама печально улыбается:       — О, моя фасолинка...       Она обнимает его так, словно он — самое дорогое, что есть в мире, но при этом он слышит ее шепот на ухо:       — К сожалению, вот еще один совет: выбирай внимательно, с кем делиться своим секретом, мой маленький боб, так как двое могут хранить тайну вечно, только если один из них мертв. Поэтому никогда не рассказывай тем, кого не готов потерять.       В тот день Не Хуайсан узнает и чувствует до глубины души, что из всех людей в Цинхэ его мать — самая беспощадная.       — А-Чэн, пожалуйста, перестань, я устал!!       — Серьезно?       Цзян Чэн хмурится, глядя на Не Хуайсана. Канарейка на плече подростка возмущенно пищит. Не Хуайсан только что начал передавать ей духовную энергию; они решили действовать медленно и начать с того, чтобы не кормить птицу напрямую, а пробудить в ней интерес. Духовная энергия обычно теплая, а птицы любят сидеть там, где тепло.       — Слишком трудно направлять энергию только в одну точку тела! — жалуется Не Хуайсан.       — Это самое базовое упражнение! — отвечает Цзян Чэн.       Когда в их орден прибывает новый адепт, сначала его тренируют, пока он не почувствует свою Ци (люди, которые не могут этого сделать, не годятся в заклинатели), а когда это получается, его учат манипулировать ею, переводя из одной точки тела в другую! Как А-Сан вообще может называть себя заклинателем, если не может этого сделать? Как он сформировал ядро, если не способен на это? Функция ядра — направлять Ци в нижний даньтянь, а затем очищать ее, пока она не станет духовной энергией... А затем привыкать к этому упражнению, пока не сможешь выполнять его так же легко, как дышать!       — Не смотри на меня так, — бормочет А-Сан, садясь на землю.       — Как «так»?       — Будто ты меня осуждаешь!       Цзян Чэн скрещивает руки на груди и издает рычание. Будет трудно, потому что он определенно осуждает его прямо сейчас.       — Я знаю, что ты способен на большее, — говорит он в конце концов.       Это правда: Не Хуайсан и он провели целое лето в ордене Мэйшань Юй под присмотром дяди Цзян Чэна. Орден Мэйшань Юй сделал своим делом изучение субэлементов и их происхождения, таких как гром или ветер... которые, по-видимому, используются в Дунъин. Они создают духовное оружие, которым можно владеть, даже если заклинатель не следует по этому пути совершенствования. Саньжэнь-и хотела отправиться туда на обучение, но мать Цзян Чэна отказала ей, так как это секретное дело ее семьи. Цансэ-саньжэнь долго дулась, тем более когда было решено, что Цзян Чэн поедет учиться тому, как работает субэлемент грома, чтобы однажды быть готовым использовать Цзыдянь (Вэй Ину тоже не разрешили поехать, потому что Юй Цзыюань знала, что он станет пешкой своей матери и принесет ей всё, на что упадет его взгляд). Цзян Чэн переживал, что останется один в ордене своей матери... Он пытался просить, чтобы сестра поехала с ним, но она уже была в Мэйшань годом ранее, и ей незачем было возвращаться. К счастью, когда он прибыл, то обнаружил присутствие Не Хуайсана. Вэй Минъянь, мать Не Хуайсана, попросила Мэйшань Юй кое-что добавить к вееру мальчика. Обычно в ордене Не боевыми веерами владеют только женщины, так как это очень слабый путь совершенствования, но зато свободный от беспокойства сабли, что позволяет им жить дольше (или, в случае матери Не Минцзюэ, — еще меньше, когда владеешь и тем, и другим одновременно).       Цзян Чэн не знает тонкостей того решения, он знает только, что веер Не Хуайсана был модифицирован Мэйшань Юй, чтобы управлять ветром. Так что мальчика отправили учиться пользоваться своим новым оружием. Протренировавшись вместе так долго, Цзян Чэн имеет четкое представление о том, что его лучший друг может и чего не может.       — Почему ты тратишь мое время? — ворчит он, хмурясь.       — Может быть, я просто хочу провести время со своим лучшим другом? — напевает А-Сан, наполовину скрывшись за веером.       Тот факт, что птица всё еще сидит у него на плече и не улетает, когда веер громко и резко раскрывается — единственное доказательство, которое нужно Цзян Чэну. Он вырастил трех духовных зверей и узнает первые признаки ранней тренировки. А-Сан уже начал это делать сам. Он подходит к клетке, в которой раньше была заперта птица, и находит на железе остатки духовной энергии. Нельзя накапливать духовную энергию внутри предметов (это может делать только ядро), но пока клетка находится в контакте с чьей-то Ци, она, вероятно, может подпитывать ею запертое внутри существо. Вот почему птице уже так уютно с А-Саном: если она еще не признала в нем хозяина, то определенно сочла его безопасным гнездом.       — Если ты хочешь провести со мной время, тебе нужно просто попросить, нет нужды в уловках и прочем, — говорит он, опуская клетку в руки друга.       А-Сан умудряется поймать эту штуку и при этом удержать веер в руках — даже если движение выглядит неуклюжим и заставляет птицу в панике перелететь с плеча ему на голову.       — Ладно, — признает А-Сан. — Но я не совсем солгал: мне правда любопытна твоя техника приручения духовных зверей.       Цзян Чэн недоверчиво поднимает бровь:       — Я много раз описывал тебе в письмах, как это делается, — напоминает он.       Превратить обычного питомца в духовного несложно: он мог делать это еще до формирования ядра. Черт, Сысы и Мэн Ши, которые не могут превращать Ци в духовную энергию, вероятно, даже могли бы использовать какие-нибудь трюки, чтобы обмениваться мыслями через Ци с любым животным, если бы захотели. Он говорит другу правду: «Здесь нет ничего особенно сложного и никаких секретов, просто много работы». Это то, что когда-то сказал ему Вэй Чанцзэ. Он может не быть гением, как А-Сянь, но он упрям и трудолюбив. Это та область, в которой он лучший.       — Трудная работа — это сложно! — отвечает Не Хуайсан.       И Цзян Чэн старается не чувствовать себя польщенным и счастливым, слыша это. Он знает, что трудяга может победить ленивого гения в любое время! Отец и мать часто говорят ему об этом. И всё же слышать это от родителей — совсем не то же самое, что от друга.       — Я знаю, как превратить питомца в духовного, но... — бормочет Не Хуайсан.       — Но что? Что еще ты хочешь сделать?       — Не знаю... просто любопытство, но... хм... как украсть духовного зверя другого заклинателя?       Цзян Чэну требуется целая минута, чтобы переварить вопрос, и он дает другу еще одну целую минуту, чтобы тот осознал всю нелепость своего вопроса. Когда А-Сан этого не делает, он вскидывает руки:       — Не могу в это поверить! Ты что, планируешь украсть зверя Баошань-саньжэнь только потому, что тебе лень возиться со своим?!       — Что?! Нет! Как мало ты в меня веришь! Ты думаешь, я стану воровать у бессмертной? А-Чэн, я ранен в самое сердце! У меня нет желания умереть!       — Тогда что это за дурацкий вопрос?! Что ты задумал?! У кого именно ты планируешь украсть духовного зверя?       — Ни у кого, абсолютно ни у кого! Это было теоретически! Чисто теоретически!       — Теоретически, мой зад!       — Твой зад — это сплошная теория, А-Чэн, — отвечает А-Сан с самодовольным лицом.       Так он узнает, что, хотя Не Хуайсан и не лучший боец, он определенно хорош в том, чтобы убегать. Правда, не так хорош, как Вэй Ин, и Цзян Чэну требуется всего одна палочка благовоний, чтобы загнать своего лучшего друга в угол; бедняга пытается спрятаться за деревом, но это плохое решение. Теперь они застряли в старейшей игре в догонялки, где можно кружить часами.       — Сейчас проверим, насколько мой пинок в твой зад теоретический! — ворчит Цзян Чэн, пока А-Сан пытается нырнуть вправо, а он преграждает ему путь, делая шаг влево.       — Не-е-ет! Пощади меня, А-Чэн! Это была просто шутка!       — Как и твой проклятый вопрос?! Это тоже была шутка?       — Да, шутка! Просто шутка!       Игра продолжается какое-то время, пока они вдруг не слышат знакомый голос, доносящийся издалека. И звук стрелы, попадающей в цель. Цзян Чэн замирает на месте, и Не Хуайсан использует эту возможность, чтобы ускользнуть, и бежит в сторону подмоги:       — Усянь-бяо-гэ! Помоги мне, твой брат пытается меня убить!!       Это Вэй Ин стоит у водопада вместе с Вэнь Нин. А-Нин выглядит удивленным, застыв в позе, готовый выстрелить второй раз. Похоже, они здесь недавно, так как в тренировочном манекене из дерева и листьев торчит только одна стрела.       — Что вы здесь делаете? Я думал, ты обсуждаешь совершенствование со всеми остальными занудами! — спрашивает Цзян Чэн брата.       — Да, обсуждали... целых два часа! Теперь А-Нин показывает мне свои успехи! — отвечает Вэй Ин, выгибая бровь.       Два часа? Уже? Он смотрит на небо, и действительно, солнце опустилось гораздо ниже, чем он думал. Не Хуайсан дуется:       — Я же говорил тебе, ты заставляешь меня работать слишком долго!       И птица в его волосах снова возмущенно пищит, словно эхо слов подростка. Цзян Чэн ворчит, но не извиняется. Два часа — это, может, и дольше, чем он думал, но всё еще в рамках разумного, и Не Хуайсан должен был с этим справиться! В Мэйшань он справлялся отлично!       — Серьезно, Чэн-чэн, вот почему шиди хотят тренироваться только у меня, ты загоняешь их до смерти! — осмеливается сказать Вэй Ин, принимая сторону своего глупого двоюродного брата — и лучшего друга А-Чэна. А-Сан даже имеет наглость показать ему язык, наполовину спрятавшись за спиной кузена. Банда предателей. Все до одного.       — Они тренируются у тебя, потому что ты — первый ученик, идиот!       — Ты — первый ученик? — переспрашивает А-Нин в недоумении.       Ах, точно, он не знал. Его здесь не было. Когда А-Нин еще был с Цзян, первым учеником был Мэн Гуанъяо.       Цзян Чэн чувствует странную смесь вины и жалости. Но он быстро превращает этот кавардак в ярость. Что ж, если Мэн Гуанъяо не хотел, чтобы его заменили, ему стоило просто не сбегать.       — Да, я — первый ученик! — Вэй Ин улыбается.       — Только потому, что я отказался от этой должности, — фыркает Цзян Чэн.       Что тоже правда. Родители Цзян Чэна хотели, чтобы он занял этот пост, как того требовала традиция, но... Он и так был занят обязанностями наследника, и, ну, то, что сказал А-Сянь, отчасти было правдой. Его собратьям по ордену не нравилось, когда он их тренировал, поэтому он решил, что Вэй Ину эта должность подходит больше, и отказался. Отец был очень горд его решением, так как это позволило Вэй сосредоточиться на своей работе, а не на внезапной дыре в их семье. Так что Цзян Чэн никогда не жалел о своем решении. До сегодняшнего дня.       А-Нин посмеивается над его выражением лица, и это его ошибка, потому что внимание Цзян Чэна тут же переключается на него:       — Значит, ты показал Усяню свои успехи, а мне нет? Несправедливо!       — Прости, Ваньинь-гэ, не посмотришь и мою тренировку тоже? — говорит А-Нин, ничуть не испугавшись.       Цзян Чэн делает вид, что не скучал по тому, как мальчик называл его «Чэн-гэ». В детстве, когда тот впервые так сделал, он сиял несколько дней подряд.       — Ты увидишь, как он стал хорош за последние несколько лет! — заявляет Вэй Ин. — Покажи ему, А-Нин!       Цзян Чэн думает, что его брат хвастается — и, вероятно, преувеличивает, чтобы поднять уверенность Вэнь Нина, — пока Вэнь Нин не натягивает лук. Его поза идеальна, здесь нечего поправлять. Когда он выпускает стрелу, тетива издает тоже идеальный звук. Он не удивлен, когда она попадает точно в цель.       — Неплохо! — комментирует он, расцепляя руки. — А сможешь так же по движущейся мишени?       Вэй Ин дьявольски улыбается и достает талисман из своих одежд.       — Знаешь что, я как раз собирался спросить о том же!       Пять лет назад этого было бы достаточно, чтобы выбить А-Нина из колеи и заставить его так сильно нервничать, что он не смог бы удержать оружие. Но здесь он просто кивает и ждет уловок Вэй Ина. Вэй Ин делает свою любимую вещь: зачаровывает бумажную фигурку и заставляет ее беспорядочно летать кругами. А-Нин какое-то время наблюдает за ней, прежде чем понимает, что в ее движениях нет никакой реальной закономерности. Это сложнее, чем попасть в змея. Цзян Чэн не уверен, что смог бы попасть с первой попытки (хотя он в этом не признается).       — Можно мне кое-что попробовать? — спрашивает А-Нин.       — Конечно! Делай что угодно!       А-Нин кивает и лезет в колчан, откуда достает стрелу со странным оперением. Кажется, на нем есть письмена. Вместо того чтобы целиться в мишень, он метит в деревья вокруг нее и стреляет. Одна стрела, две, три, четыре. Затем он делает знак рукой. Внезапно бумажная фигурка замирает посреди полета, словно парализованная. Не Хуайсан присвистывает, а Цзян Чэн моргает. Что он сделал?       — Талисман!! — Вэй Ин смеется. — Ты создал барьер?!       А-Нин улыбается и застенчиво подтверждает:       — Я... работаю над таким способом боя. Соединяю талисманы со стрелами и создаю кардинальное построение, чтобы поймать д-добычу...       — Это потрясающе! А! Почему я не додумался до этого первым?!       Вэй Ин уже бежит к стреле, и как только он выдергивает одну, барьер распадается, а бумажный человечек падает на землю. Поток духовной энергии, удерживавший его в воздухе, был прерван.       — Я думаю над тем, чтобы с-создать и п-печатающие массивы. Н-но трудно придумать т-талисман, который бы работал... Вот почему я хотел п-попросить твоей помощи! Ты разбираешься в этом гораздо лучше меня, обычные талисманы работают плохо, а я не з-знаю, как их изменить.       Цзян Чэн смотрит на Вэй Ина, чьи глаза тут же загораются при этой просьбе, а затем на А-Нина, который тоже кажется вне себя от радости. На секунду он задумывается, не было бы лучше, если бы Вэй Ин влюбился в парня из Вэнь. Тогда Цзян Чэн женился бы на Вэнь Цин (не то чтобы он этого хотел!), а Вэй Ин женился бы на Вэнь Нин, и оба вернулись бы жить в Пристань Лотоса. Проблема решена (и тогда Мэн Гуанъяо тоже смог бы вернуться со своими матерями, предав орден Вэнь так же, как он поступил с Цзян). Бонус: никакого Лань Ванцзи! Минус: если Вэй Ин будет таким же бесстыдным, каким он был с Лань Ванцзи, но с А-Нином, Цзян Чэна может стошнить по-настоящему.       — Я знал про отравленные стрелы, но такое вижу впервые, — комментирует Не Хуайсан, изучая колчан А-Нина.       — Ах. Я думал и об отравленных стрелах тоже. Ну, н-не совсем отравленных-отравленных, а с миорелаксантами и... — он делает паузу, мельком взглянув на Вэй Ина, — прочими вещами.       — Я мог бы сделать тебе колчан с секретным отделением, и всё, что тебе нужно было бы сделать — это окунуть кончики стрел, а затем: Вжух! И талисманы, я мог бы спрятать в них бумагу. Поместить их на оперение — хорошая идея, когда нужно скрыть что-то, но, вероятно, полезнее было бы закрепить их у выемки на крючок...       Вэй Ин увлекся. Цзян Чэн боится, что тот будет обсуждать эту теорию всю ночь напролет (а может, и завтра тоже). Можно было подумать, что двухчасовое обсуждение совершенствования с Лань утомило его, но, видимо, нет.       Цзян Чэн закатывает глаза на выходки брата, в то время как А-Нин улыбается этой сцене. Но внезапно А-Сан открывает рот и всё портит:       — Нет, А-Нин, тебе стоило приберечь это откровение для нашей прогулки!       — Какой прогулки? Почему? — удивляется Вэнь Нин.       — Чтобы Лань Ванцзи увидел это выражение на лице Вэй-бяо-гэ!       — А-Сан! — рычит Цзян Чэн.       Они должны были игнорировать Лань Ванцзи, а не поощрять глупую влюбленность его брата!       — Что? Лань Чжань? А что с ним? — спрашивает Вэй Ин, тут же забыв о своих будущих изобретениях. — Прогулка?       Цзян Чэн хочет сделать фейспалм, в то время как улыбка Не Хуайсана становится всё шире и шире. Идиот. Он думает, что это игра! Но это не так!       — Да! Мы запланировали как-нибудь прогуляться после занятий всем вместе, чтобы Лань Ванцзи мог сказать тебе, что любит теб-ой.       — Что?! — рявкают Цзян Чэн и Вэй Ин в два разных — противоположных — тона.       Вэнь Нин поднимает бровь, когда Вэй Ин едва не прыгает на Не Хуайсана, весь охваченный нетерпением:       — Он сказал тебе, что любит меня?!       Не Хуайсан съеживается:       — Ах, ты не знаешь! Ты правда не знаешь, кузен! Пожалуйста, Усянь-бяо-гэ, это должен быть секрет, я обещал Лань Ванцзи... Ты не должен был узнать...       Цзян Чэн ненавидит видеть надежду в глазах Вэй Ина. Это то же самое выражение лица, которое было у мальчика, когда он, будучи маленьким, объяснял Цзян Чэну, какой будет его жизнь, когда он выйдет замуж за Лань Ванцзи. Иногда они становились бродячими заклинателями и путешествовали по миру, помогая людям с его изобретениями. Иногда он оставался в Пристани Лотоса и становился как его родители: сам — правой рукой Цзян Чэна, а Лань Ванцзи — его помощником. Иногда они становились фермерами и выращивали картошку (что за бред). Иногда они основывали орден вместе со своим дядей по боевым искусствам и становились союзниками всех великих орденов, построив свою базу на вершине горы, где всегда были бы рады Цансэ-саньжэнь... В любом случае, Вэй Ин проводил часы напролет, представляя, каким будет его будущее, пока Лань Ванцзи не перестал присылать письма, и тогда он хандрил и горевал. И Цзян Чэн думал, что будет рад их разрыву — потому что так он сможет оставить брата в ордене Цзян навсегда, — но он ненавидел видеть его страдания точно так же. Цзян Чэн не позволит брату надеяться — снова мечтать — только для того, чтобы его раздавил этот эгоистичный парень из Лань! Почему здесь никто не на его стороне, не пытается проучить Лань Ванцзи и обдать его холодом? Почему они все так спешат свести их снова, не убедившись, что те не причинят друг другу боль еще раз?!       — Я ничего не скажу! Я притворюсь удивленным! Обещаю! Но он правда это сказал? Он правда сказал, что любит меня? — допытывается Вэй Ин.       Не Хуайсан решительно кивает с победной улыбкой, которую даже не прячет за веером.       — Даже если и так, он ведет себя как придурок! — указывает Цзян Чэн, но его замечание пропускают мимо ушей.       — Сказал, сказал, он просто не знал, как восстановить связь с тобой, он сказал нам об этом, пока мы были у Вэнь.       — О-о-о-у...       «О-о-у», мой зад, Цзян Чэн считает, что это не оправдание! Почему Вэй Ин на это покупается?       — Вэй Ин, нет! — предупреждает он.       Вэй Ин игнорирует его, как обычно. Черт возьми! Вэнь Нин шепчет Вэй Ину, что даже рад за него! Почему? Если Вэй Ин снова сойдется с Лань Ванцзи, он не будет говорить об их проблемах в общении; вместо этого он, скорее всего, засунет язык поглубже в глотку другому, и проблема навсегда останется погребена там! Почему никто не видит, к какому кавардаку они все несутся на полной скорости?!       В ярости он вскидывает руки. Ладно! Видимо, они не станут слушать; может, они научатся, когда впечатаются в стену лбом! Отец говорил ему, что иногда людям нужно совершить ошибки, чтобы понять. Может быть, это одна из таких ситуаций. Но он будет здесь, чтобы собрать осколки и сказать им всем: «Я же говорил!».       Пока он беснуется в стороне, он мельком замечает лицо Не Хуайсана. Тот наполовину прячется за веером, наблюдая за Вэй Ином, который не должен был знать секрет, но уже вовсю об этом болтает и строит планы вместе с Вэнь Нин. И А-Сан улыбается. Не той нежной улыбкой, какая бывает у Цзян Яньли, когда ее братья ведут себя мило, нет — той самой улыбкой, которая была у Мэн Гуанъяо, когда всё шло по его плану. Правда бьет его в полную силу. Он это спланировал!       Потрясенный этим откровением, он выпаливает:       — Ты выдал секрет специально!       Он думал, А-Сан — его союзник в этом деле! Почему? К его удивлению, Не Хуайсан протестует и слабо защищается, отрицая любую причастность, но Вэй Ин — нет:       — Конечно, специально, — сияет он, полный благодарности вместо гнева.       — Почему?!       Вэй Ин пожимает плечами:       — Потому что он — Не и Вэй.       — И как это вообще что-то объясняет?!       Вэй Ин смотрит на него так, будто это очевидно, и на этот раз подает голос Не Хуайсан. Даже если это и не является признанием его вины:       — Это значит, что помощь семье — превыше всего.