Горящие крыши

      Первый день занятий в Облачных Глубинах проходит странно, если не сказать больше. Нельзя сказать, что всё идет плохо, скорее наоборот, но это определенно не то, чего ожидал Лань Цижэнь. Ученики по большей части клюют носом — включая «три лотоса», — что вполне естественно: в первые дни гостям всегда трудно привыкнуть к расписанию ордена Лань. И всё же, зная Цансэ-саньжэнь, он полагал, что её сын будет готов сеять хаос с самого первого дня. Очевидно, он ошибался.       Лань Ванцзи тоже продолжает вести себя странно рядом с Вэй Усянем, что серьезно беспокоит Лань Цижэня. В детстве всё упорство и предельная сосредоточенность Лань Ванцзи были направлены исключительно на Вэй Усяня. Теперь кажется, что он тратит все силы, чтобы этого избежать: бросает косые взгляды в сторону, а затем внезапно вспоминает, что не должен, и возвращает внимание к уроку.       Обычно Лань Цижэнь был бы рад видеть его таким серьезным: учеба важнее влюбленности… но Лань Ванцзи и так знает курс назубок. И хотя тот не может позволить себе нарушать порядок, сама идея разрешить ему участвовать в лекциях в этом году заключалась в том, чтобы заставить его социализироваться. Помочь ему восстановить связь с юношей, на котором он поклялся жениться и с которым не мог связаться годами.       Лань Цижэнь его не понимает. Впрочем, он никогда не понимал дел сердечных. Он обещает себе поговорить об этом с братом (затем передумывает, так как хотя у Лань Цянси опыта в этом вопросе больше, всё закончилось очень плохо, так что неизвестно, чего стоят его советы). Не в первый раз за последние годы он скучает по Учительнице. Она бы знала, что сказать или сделать, чтобы помочь.       Как раз в этот момент он замечает движение в дальнем конце класса, у выхода. Он не придает этому большого значения: с подростками всегда что-то происходит, даже когда они полусонные, как эти. Обычно это безобидно: как юная Цинь Су, что сидит за спиной Ло Цинъян и думает, будто он не видит, как она уже час плетет подруге косы (он поговорит с ней после урока, напомнив, что нужно сидеть смирно и вести конспекты); или Не Хуайсан, который что-то рисует (он пожалеет об этом после первого экзамена и, хочется верить, усвоит урок); или Цзян Яньли, посылающая тайные записки Вэнь Цин. Поэтому он продолжает урок как обычно, пока другое движение — на этот раз слева — снова не привлекает его внимания. В этот раз нарушительница не успевает спрятаться достаточно быстро.       Это Лань Циннин.       Малышка снова сбежала из детской комнаты.       Он не вздыхает, но обещает себе поговорить с воспитателем. Когда за дело берется Лань Цзюань, таких проблем никогда не возникает; он поднимет этот вопрос перед старейшинами, когда в этом году будет рассматриваться её дело. Либо помощники перегружены и им нужно прислать подмогу, либо Лань Цзюань справлялась со своей работой лучше, чем все думали (Лань Цижэнь лично склоняется ко второму варианту: когда она брала перерыв на месяц после рождения Циннин, возникла та же проблема — трое детей постоянно сбегали у всех за спиной). Как бы то ни было, с этим нужно разобраться.       — Циннин, — говорит он твердо.       Он чувствует, как Вэнь Нин, Вэнь Цин и Мэн Гуанъяо выпрямляют спины, словно готовясь к проверке. Но внимание Лань Цижэня приковано к реакции девочки. Она чуть ли не выпрыгивает из своего укрытия.       — Как вы узнали, что это я?! — выпаливает она, широко раскрыв глаза, а затем, осознав, что у неё есть зрители, немедленно прячется за Лань Ванцзи.       Вэй Усянь, внезапно проснувшийся на другом конце класса, замирает в восторге, будто это самое милое зрелище, что он когда-либо видел. Лань Цижэнь тоже находит это трогательным, но ему нужно вести урок, и на это нет времени.       — Циннин, — повторяет он, выказывая раздражение. — Тебе положено быть в детской. Ты мешаешь моим занятиям.       — Простите! Я тоже хотела вас послушать! — объясняет она, прячась еще глубже за Лань Ванцзи, который слегка меняет свою идеальную позу, чтобы она могла окончательно за ним исчезнуть.       Лань Цижэню здесь явно не помогают. Лань Ванцзи везет, что ни один старейшина этого не видит, иначе они бы заявили, что он нарушил правила о надлежащей осанке, и впаяли бы еще месяц наказания. Сама мысль об этом выводит Лань Цижэня из себя, поэтому он сосредотачивается на Лань Циннин.       — Ты слишком мала, чтобы посещать наши лекции.       Лань Циннин отвечает, прилежно цитируя правила точно таким же тоном, как её отец:       — Учение превыше всего.       Резонное замечание.       — Чтобы учиться правильно, делай это по порядку, — замечает он.       — Всегда стремись к самосовершенствованию! — говорит она, сияя от радости, что ей есть с кем «поиграть», и почти выходит из-за спины Лань Ванцзи (но тут же спохватывается и хватается за его халат, чтобы не потерять опору).       Он не может позволить этому продолжаться, не потеряв лица перед учениками, поэтому взвешивает, какой вариант хуже: настаивать на её уходе, рискуя устроить сцену, или…       — Орден Лань всегда будет уважать тех, кто стремится узнать больше. Можешь остаться при условии, что будешь молчать и вести себя хорошо. Как только начнешь мешать, Циннин, ты вернешься в детскую. Мы договорились?       — Да! Спасибо, Лань-сяньшэн! — говорит она с неуклюжим поклоном, заставляя многих старших учеников хихикнуть.       Циннин игнорирует их, озираясь по сторонам. Затем она оставляет Лань Ванцзи и направляется к брату и сестре Вэнь.       — Можно мне сесть с вами? — застенчиво спрашивает она Вэнь Нина или Вэнь Цин — не совсем понятно, так как они сидят рядом.       Так вот какова была её первоначальная цель. Губы Вэнь Цин слегка приподнимаются, а её брат возится, словно освобождая место для ребенка за своим столом. Лань Цижэнь качает головой с нежностью. И всё же он не может этого позволить.       — Циннин, места учеников распределены по их орденам. Ты ведь не принадлежишь к ордену Вэнь, верно?       — Нет…       Циннин знает, что спорить не стоит, хотя на секунду выглядит убитой горем. К сожалению, орден Вэнь расположен далеко от Ланей, так что она не может вернуться к месту Лань Ванцзи и при этом быть рядом с Вэнь Цин и Вэнь Нином. Между ними сидят представители ордена Цзинь. Лань Цижэнь замечает, как Вэй Усянь делает знаки руками, приглашая Лань Циннин к ним, но проблема та же: на этот раз на пути стоит орден Не.       Лань Циннин явно обдумывает проблему какое-то время… прежде чем просто подходит к Лань Цижэню и садится к нему на колени.       — Я буду вести себя хорошо, — заявляет она, как будто и так уже не устроила целое представление.       Лань Цижэнь не закатывает глаза, но он близок к этому. Всё же так даже лучше: когда она так близко, он сам сможет следить за её поведением. Он соглашается. Ученики выглядят заинтригованными, но, похоже, весь инцидент окончательно их разбудил, так что он пользуется моментом.       — В таком случае мы разберем историю правил ордена Лань. Чтобы вы все понимали, почему они возникли.       Лань Циннин ахает, узнав работу своего отца, но держит обещание и не болтает об этом. Он кивает ей; эту лекцию он добавил недавно. Это тихий бунт против старейшин, злоупотребляющих властью над его племянниками, а также способ убедиться, что правила будут соблюдаться, пониматься и лучше применяться, когда к власти придет следующее поколение. Однако сам класс смотрит на это иначе и ворчит, не желая возвращаться к теме. Лань Цижэнь не обращает внимания и продолжает:       — Прежде всего, правило «В Облачных Глубинах запрещено убивать». Это правило было установлено в самые первые дни существования нашего ордена, так как наш основатель, Лань Ань, был монахом и, следовательно, соблюдал вегетарианскую диету. В те времена, однако, формулировка была иной: «Убой скота на территории запрещен». Это преследовало две цели: сократить потребление мяса — оно разрешалось только по медицинским показаниям — и избежать скопления духов убитых животных, чтобы территория оставалась как можно более чистой от темной энергии. Однако позже правила эволюционировали в то, что мы имеем сегодня. Может кто-нибудь догадаться, почему?       Лань Циннин еще слишком мала, чтобы писать правильно, но она всё равно делает вид, что ведет конспект, рисуя в свитке людей (всего лишь человечков из палочек с большими животами). Кажется, эти фигурки закалывают друг друга, а у некоторых на лицах нарисованы большие кресты. Никто из учеников в классе не поднимает руки, чтобы ответить на вопрос.       — Ванцзи? — спрашивает он тогда.       Лань Ванцзи встает и чеканит:       — Правила изменились после исчезновения Лань И.       — Совершенно верно. Наша почитаемая Глава ордена Лань И пришла к власти в тяжелые времена и разработала технику Смертельных Струн. После её падения старейшины нашего ордена надеялись сохранить новое равновесие и мир, изменив правило. Таким образом, техника Смертельных Струн больше не должна была использоваться. В тот же день наши одежды приобрели более светлый голубой оттенок, напоминающий о траурном белом, в память о жизнях, которые были ею погублены.       В тот же день орден Лань решил наделить старейшин большей властью, так как действия Лань И вызвали недовольство многих, и они поверили, что разделение власти поможет избежать новой кровавой бани.       Не помогло.       Он продолжает урок, не произнося этого вслух. Есть тонкая грань, которую он не должен переступать, если хочет сохранить свое влияние. Оспаривание места старейшин — одна из таких граней. Если он хочет изменить орден Лань к лучшему ради своей семьи, он не должен терять те немногие инструменты борьбы, что у него есть, и обязан подавать безупречный пример.       Технически он сам — старейшина, но так и не сумел занять свое законное место из-за обстоятельств. Сначала он был неопытным сыном, брошенным на пост главы ордена, к которому его никогда не готовили, затем — никогда не состоявшим в браке дядей, вынужденным заботиться о племянниках и воспитывать их. Жаль, но несмотря на его возраст, другие старейшины не могут видеть в нем никого, кроме мальчика, которому им пришлось помогать в те времена.       Утренняя лекция заканчивается без других происшествий. В какой-то момент Вэй Усянь послал бумажного человечка к столу Лань Ванцзи, но затея провалилась: Циннин захихикала слишком громко. После этого он вел себя прилично, вероятно, осознав, что из-за него малютку могут выгнать. Что само по себе является веским аргументом в пользу присутствия девочки в его классе, решает Лань Цижэнь.       Другой аргумент: когда ученик не знает ответа на элементарный вопрос, он может спросить Циннин. Она обычно цитирует учебник слово в слово, подтверждая добрый нрав своего отца. Даже адепты Цзинь опустили глаза после такого унижения. Не Хуайсан — единственный, кто, казалось, ничуть не расстроился из-за того, что пятилетка оказалась умнее его.       Тем не менее, у него есть дело, которое нужно обсудить во время обеденного перерыва. Поэтому он отправляет Лань Циннин к Лань Ванцзи, а сам направляется сначала к брату и сестре Вэнь. Когда он подходит, Вэнь Цин уже проверяет пульс Мэн Гуанъяо. Хорошо.       — Лань-сяньшэн, — все они кланяются, заметив его.       Он отвечает на жест коротким кивком и переходит прямо к делу:       — Я заметил, что адепт Мэн сегодня утром выглядит нездоровым.       — Действительно, прошлую ночь ему было плохо, но он настоял на посещении занятий вопреки моим рекомендациям.       — Было бы грубо пропустить первый день занятий, — возражает Мэн Гуанъяо слишком слабым голосом. — Это не заразно, так что я не видел причин…       — Как гость Облачных Глубин, вы находитесь под нашей ответственностью. Поэтому крайне важно, чтобы вы оставались здоровы, — говорит Лань Цижэнь. — У вас есть ваши шисюны, они могут вести конспекты за вас, пока вы не поправитесь. Если этого недостаточно, я могу прислать к вам адепта сегодня вечером, чтобы разобрать материал.       — Вы оказываете честь этому недостойному, — благодарит Мэн Гуанъяо, низко кланяясь.       Его руки всё еще дрожат, как и всё утро. В таком состоянии он определенно не может вести записи. Неразумный ребенок. Он узнает в нем характер Вэй. Ему бы не хотелось посылать Лань Цзюань и Лань Юаня заботиться о столь молодом юноше из-за искажения ци, как ему пришлось поступить с Вэй Чанцзэ несколько лет назад.       — Если завтра вам не станет лучше, не стесняйтесь посетить наш лазарет, — предлагает Лань Цижэнь.       С удовлетворением он видит, как Вэнь Нин сопровождает Мэн Гуанъяо обратно в гостевой дом Вэнь. Он внезапно вспоминает, что юноша тоже хронически болен — всегда был таким с тех пор, как Цзян спасли его, — и говорит Вэнь Цин:       — Это распоряжение касается и вашего брата, и Цзянь-гунян. В будущем, если кто-то из них заболеет, предупредите нас, и мы всё устроим так, чтобы вы могли отдыхать и при этом не пропускать занятия.       — Спасибо, Лань-сяньшэн, — говорит Вэнь Цин с облегченной улыбкой.       — Пришлите сегодня вечером письменное прошение, глава ордена или старейшины прочитают и одобрят его утром.       Они уже одобрили особые потребности Цзян Яньли и разрешили ей носить зачарованную одежду. Это должно быть простой формальностью. Уладив это дело, он может вернуться в свой класс, пообедать и подготовиться к следующему уроку. Но, проходя по коридору, он замечает Вэй Усяня, бегущего за кустами. Он даже не успевает напомнить юноше о правилах, как этот глупец выпрыгивает на дорожку и оказывается на полу. В притворно беззаботной позе.       — Лань Ванцзи! Какое совпадение встретить тебя здесь!       На этот раз Лань Цижэнь не может сдержаться и закатывает глаза. Неужели этот неразумный мальчишка действительно обежал всю столовую только для того, чтобы оказаться на пути Лань Ванцзи? Он определенно весь в мать.       — Мы в одном классе, — отвечает Лань Ванцзи, перехватывая Циннин поудобнее.       — Это, должно быть, судьба! — отвечает Вэй Усянь, и его лицо вовсе не такое бесстрастное, как голос: он заливается краской.       И поделом: его ответ до смешного бесстыден.       — Вэй Усянь! Поверить не могу! Я же сказал «нет»! — кричит Цзян Ваньинь из дальнего конца коридора. Он несется к брату как разъяренный бык.       — Я не с Лань Чжанем разговариваю, Цзян Чэн! Я разговариваю с маленькой Циннин! — протестует Вэй Усянь. Он делает шаг ближе к Лань Ванцзи, чтобы ущипнуть Циннин за щеку (однако Лань Циннин это не нравится: она мотает головой и прячется глубже подмышку Лань Ванцзи).       — Лань Чжань слишком смущен, чтобы говорить со мной! — поддразнивает он. — Но ты ведь меня знаешь, верно, Циннин? Ты не против, чтобы я с тобой поговорил!       Бедный Лань Чжань весь каменеет от такой близости, и Лань Цижэнь узнает этот взгляд. Взгляд, говорящий о том, что он не знает, что делать. Когда мальчику было пять, это было единственным предупреждением перед тем, как он кусался. К счастью, Лань Ванцзи перерос эту фазу… Верно?       — Она прелестна, я и не знал, что ты так ладишь с детьми, Лань Чжань! — воркует Вэй Усянь. — Посмотри на неё. Тебе нравится твой Лань-эр-гэгэ, Нин-эр?       Лань Цижэнь никогда еще не видел, чтобы уши Лань Чжаня так краснели.       — Да, он самый лучший, — отвечает Циннин, и её голос звучит приглушенно из её укрытия. — Сразу после Цижэнь-сяньшэна и Сичэнь-гэ.       — А! Какая милашка. Надеюсь, ты не против быть лишь третьим, Лань Чжань! Не волнуйся, в моем сердце ты первый!       Внезапно, когда нос Вэй Усяня почти касается лица Лань Ванцзи, у Лань Цижэня возникают сомнения. Их становится еще больше, когда Лань Циннин выглядывает из своего убежища, и её глаза внезапно загораются пониманием:       — А! Это о том самом Усянь-гэгэ ты так много рассказываешь!       — О? Неужели? Ты рассказываешь обо мне, Лань Чжань?       Дальнейшее происходит очень быстро. Циннин впихивают в руки Вэй Усяню, а Лань Ванцзи ретируется так быстро, что, возможно, только что изобрел новую технику на ходу. Он буквально скользит по деревянному настилу. Лань Цижэнь впечатлен. И снова обеспокоен.       — Постой, Лань Чжань! — протестует Вэй Усянь. Но поздно: он не может броситься вдогонку, потому что его брат и сестра наконец настигают его. И пока Цзян Яньли рада поболтать с Циннин, Цзян Ваньинь рвется отчитать брата за его бесстыдство, хватая его за ухо.       Что, черт возьми, произошло?       Лань Цижэнь знает, что говорил Ванцзи: он не может вести себя так, как в двенадцать лет — целоваться и бесстыдничать — на глазах у старейшин… но вокруг нет ни одного старейшины. И Лань Цижэнь определенно не имел в виду, что Лань Ванцзи должен делать ровно противоположное и избегать Вэй Усяня! Это его первая возможность за четыре года! Он тосковал и мучился без него! И, судя по всему, Вэй Усянь тоже по нему скучал, так что проблем нет!       Хотя подслушивать запрещено, этот глупец говорит достаточно громко, чтобы Лань Цижэнь услышал его бормотание:       — Как думаете, мне стоит создать заклинание, чтобы превратить его обратно в ребенка? Он был таким милым, и тогда всё было проще…       — Если ты это сделаешь, ты не сможешь его поцеловать, — замечает Цзян Яньли.       — Делай, — немедленно добавляет Цзян Ваньинь.       — Гр-р! Почему жизнь полна таких сложных выборов?       Лань Цижэнь искренне надеется, что они шутят и Вэй Усянь не планирует превращать его племянника обратно в шестилетнего ребенка (но он сын Цансэ-саньжэнь и воспитан в ордене, чей девиз — достичь невозможного, так что он обещает себе присматривать за опасными экспериментами, которые мальчик может затеять).       А пока он идет к своему удрученному племяннику, чтобы спросить до начала занятий, почему тот ведет себя так странно.       — Ванцзи…       — Дядя, — отвечает Ванцзи; использование семейного обращения вместо вежливого титула говорит о его смятении. Ситуация не становится лучше, когда он продолжает: — Нарушает ли правила использование заклинания телепатии на постороннем?       Лань Цижэнь вздыхает.       — Боюсь, что так, Ванцзи. Если тебе не грозит смертельная опасность, это секретная техника.       Ванцзи понуро опускает голову. Это слишком напоминает Лань Цижэню о том, каким тот был в детстве: слова просто не шли, часы проводились в упрямом молчании. В те времена единственным способом общения Лань Цижэня с Ванцзи был язык расспроса. Но это тоже секретная техника. И она требует урока, на котором для начала нужно заговорить с учеником…       Он вздыхает и неловко гладит племянника по голове.       — Пойдем, вернемся в класс. Просто дай себе время. У тебя есть шесть месяцев, чтобы восстановить связь с ним, не нужно паниковать.       Ванцзи кивает и слушается, хотя к решению не приближается ни на шаг.       В очередной раз Лань Цижэнь приходит к выводу, что он ничего не смыслит в любви, и радуется, что сам от этого не страдает. Годы обучения подростков раз за разом доказывали: любовь превращает простейшие вещи в нечто запредельно сложное, и даже самые умные теряют рассудок.       К счастью, только один из его племянников страдает от этого.       

***

      Лань Сичэнь занят изучением отчета Лань Юаня о раненых, сопоставляя его с данными других лекарей и сведениями Вэнь Цин о её брате, когда адепт сообщает ему, что Мэн Гуанъяо освобожден от занятий.       — Почему?       — Лань-сяньшэн сказал, что он болен и не в состоянии посещать уроки сегодня, — говорит адепт.       Лань Сичэнь хмурится. Он думал, что Мэн Гуанъяо просто устал после долгого пути в Облачные Глубины. Он и не подозревал, что всё так плохо. Его ядро слишком сильно, чтобы свалиться от обычной простуды… Неужели всё серьезнее, чем кажется?       Подобное поведение привело бы Не Минцзюэ в ярость, но Лань Сичэня оно только тревожит. Тщательно взвесив все «за» и «против», он откладывает письмо. Ему всё еще нужно отредактировать его перед отправкой клану раненого, добавив информацию от лекарей. Но это может подождать до вечера, а сначала…       Он благодарит адепта и объявляет, что идет на прогулку. Но сам направляется прямиком к гостевому дому Вэнь. Вчера он сдерживал себя, не навещая друга, чтобы дать тому отдохнуть, но теперь… Что ж, если он увидит, что Мэн Гуанъяо спит, он вернется к работе, обещает он себе.       Мэн Гуанъяо не спит. Однако на нем только нижнее одеяние. Что совершенно не идет на пользу рассудку Лань Сичэня прямо сейчас: он внезапно вспоминает, каково это было, когда ему едва исполнилось пятнадцать и он только осознал, что, возможно, влюблен в своих лучших друзей. Конференция в Цинхэ была полна таких моментов, когда его мысли превращались в кашу.       — Кхм-кхм, — он кашляет, чтобы вернуть самообладание, и находит в себе силы улыбнуться, избегая взгляда Мэн Гуанъяо.       — Простите, я думал, А-Нин что-то забыл, — извиняется Мэн Гуанъяо, поправляя халат, соскользнувший с плеч.       «Каша» в мыслях Сичэня мгновенно замерзает: «Ты позволяешь Вэнь Нину видеть себя в таком виде?» И он тут же чувствует себя и ужасно, и виновато за такую мысль — конечно, позволяет, они выросли почти как братья, ведь сиблинги Вэнь жили с Вэями, а Сысы, вторая мать А-Яо, — сестра Вэй Чанцзэ.       К счастью, Лань Сичэнь избавлен от необходимости отвечать, так как А-Яо впускает его в дом.       Они одни, понимает Лань Сичэнь. Нет даже слуг — как и всей остальной делегации Вэнь. Ему бы хотелось, чтобы этот факт не заставлял его сердце замирать. Поэтому он очень благодарен, когда А-Яо возвращается из спальни в еще одном слое одежды. Так думать становится легче.       — Для меня большая честь ваш визит, Цзэу-цзюнь, — говорит Мэн Гуанъяо, на этот раз низко кланяясь.       По крайней мере, этот жест привычен, и Лань Сичэнь легко возвращается к их старой маленькой игре: он перехватывает поклон на полпути и помогает ему выпрямиться.       Мэн Яо когда-то признался ему, что делает так каждый раз, потому что боится обвинений в грубости. В борделе, исповедался он, это было предлогом, который большинство клиентов использовали, чтобы избить его. Они не могли ударить проститутку, которая их разозлила, не оплатив ущерб, поэтому вымещали злость на мальчике-слуге, крутившемся рядом. Не Минцзюэ тоже слышал это объяснение, но сказал, что Мэн Яо больше не в борделе и ему пора перерасти этот глупый страх. Лань Сичэнь отчасти согласен с ним, но он также понимает и сторону Мэн Яо. Страх нелегко усмирить. И он научился находить маленькие радости в этой его привычке. Это повод задержать руку на запястье А-Яо чуть дольше.       — А-Яо, пожалуйста, называй меня так, как раньше, — снова говорит он с улыбкой.       И А-Яо улыбается в ответ — доказательство того, что, в отличие от вчерашнего дня, он сделал это нарочно, просто чтобы поиграть.       — Боюсь, прошло столько времени, что этот недостойный забыл, как он вас называл… — Он даже осмеливается солгать.       Ложь в Облачных Глубинах запрещена, а память у Мэн Гуанъяо отменная, но Лань Сичэнь не хочет его разоблачать. Эта игра ему нравится больше, а разоблачение оборвало бы её слишком быстро.       — Неужели? Ты ранишь меня, А-Яо, я думал, ты запомнишь.       — Я не помню, как же это было? Наверняка не просто Сичэнь.       — Да, мы были ближе, почти названые братья.       — Хм, но называть вас А-Хуань было бы неправильно, вы уже не ребенок, — хмыкает А-Яо низким голосом, и Лань Сичэню кажется, что он чувствует вибрацию через свои руки. Затем он понимает, что это не так: это руки А-Яо дрожат в его руках. Однако его друг, кажется, этого не замечает и продолжает: — Тогда, может, Сичэнь-гэ?       Лань Сичэнь сглатывает беспокойство; игра внезапно перестает быть веселой, напоминая о том, что Мэн Гуанъяо здесь, один, неспроста. Мэн Гуанъяо принимает его реакцию за нечто иное и цокает языком:       — Нет, конечно нет, как я мог, когда у нас уже есть да-гэ? Ах… Я вспомнил. Тогда, может, эр-гэ?       Лань Сичэнь снова вздрагивает и невольно закрывает глаза.       — Да. Именно так.       — Эр-гэ.       Но Лань Сичэню уже не пятнадцать лет, ему двадцать один, и он не сдастся так легко. За годы разлуки он многому научился. Вместе с Не Минцзюэ. Он берет себя в руки и превращает «кашу» в мыслях в острое лезвие. Он отвечает как можно мягче:       — А-Яо.       И наградой ему служит легкий румянец на лице другого. Похоже, он победил.       — Эр-гэ, — жалуется А-Яо. — Это нечестно.       — А-Яо сам начал, — говорит он, а затем видит, как А-Яо слегка покачивается, и помогает ему сесть.       — Ах, нет. Вы гость, я должен приготовить вам чай, — протестует А-Яо.       — Мне сказали, что ты снова чувствуешь себя неважно, — отвечает Лань Сичэнь. — Я вряд ли могу просить больного человека готовить чай, я сделаю это сам.       Это, по крайней мере, он может сделать, не опозорившись. Он всё еще помнит, как во время конференции в Цинхэ, желая помочь А-Яо с его делами — чтобы провести больше времени вместе, — он случайно порвал одежду, пытаясь её постирать. Справедливости ради, он, вероятно, не сгубил бы несчастные вещи, если бы не заметил А-Яо, насквозь промокшего на изгибе реки (в Цинхэ он переломал немало предметов, засматриваясь на А-Яо или А-Цзюэ… в общем, когда те выглядели красавцами, сами того не зная). А-Яо тогда просто отшутился — это было то, что он любил в А-Яо больше всего: ни одна его ошибка не была фатальной, он всегда вел себя так, будто всё можно исправить. И он исправил: он и Цзян Яньли зашили прореху и даже добавили вышивку, заявив, что так стало еще милее. Так что да, А-Яо знает, что Лань Сичэнь не умеет стирать, но сегодня Лань Сичэнь докажет другу, что с чаем он справляется отлично!       — Очень вкусно, — комментирует А-Яо, когда всё готово.       Лань Сичэнь не хвастается, но он определенно счастлив услышать такую похвалу. Долгое время они наслаждаются тишиной, просто купаясь в присутствии друг друга, но затем он замечает, что веки А-Яо начинают смыкаться.       — Ах. Как невежливо с моей стороны, тебе нужно отдыхать. Прости, когда я услышал, что тебе нездоровится, я не смог сдержаться и должен был увидеть, что ты в порядке.       — Мне очень везет, что так много людей заботятся о моем самочувствии, — говорит А-Яо, хоть и слабо.       Он бледный. И потеет. Сердце Лань Сичэня наполняется стыдом. А-Яо должен быть в постели. На мгновение он допускает мысль взять А-Яо на руки и самому отнести его туда, но это вызывает такую бурю в его теле, что он отбрасывает эту идею. Сначала ему нужно рассказать А-Яо о своих чувствах и получить его согласие, прежде чем позволять себе подобные мысли. Иначе это неуважительно. И сейчас не время для признаний (он даже не уверен, что хочет признаваться, зная, что в лучшем случае это ни к чему не приведет, а в худшем — разрушит их дружбу. Не тогда, когда он знает, что их брак невозможен).       — Я волнуюсь, — признается он, тем не менее, ведь сказать об этом позволительно. — А-Яо, я думал, ты болен из-за истощения, но это не…       Неужели это тяжелый случай горной болезни? Обычно она поражает только простых людей, а не заклинателей, которые хорошо владеют техникой дыхания и, следовательно, лучше переносят нехватку воздуха на большой высоте. Но он никогда не видел, чтобы кого-то так трясло от этого.       — Ах, эр-гэ, за мной присматривает лучший врач Цишаня. Что бы это ни было, я буду в безопасности. Через день-два ты увидишь меня в лучшем виде. На самом деле… мне немного неловко, что ты видишь меня таким. Я не хотел выглядеть слабым в твоих глазах…       — Я никогда не стану думать о тебе хуже из-за болезни, — говорит он искренне.       Видеть его в таком состоянии напоминает ему об их первой встрече, когда Сысы принесла его в орден Цзян посреди ночи, изломанного, как куклу, после неудачной встречи в борделе. Это пробуждает тяжелые воспоминания.       — В ордене Лань есть и другие средства, которые могут помочь. У нас есть Холодные источники — место, наполненное природной ци, которая помогает стимулировать меридианы и ускоряет исцеление. Пожалуйста, посети их…       — Только в ордене Лань могут предложить больному человеку вымокнуть в холодной воде! — смеется Мэн Гуанъяо.       И Лань Сичэнь понимает, смутившись, что тот прав: его предложение звучит довольно глупо. Но смех А-Яо заразителен, и он не может не рассмеяться вместе с ним. Как же давно он его не слышал.       — Что ж… Если холодный пруд не выход… Я мог бы сыграть для тебя, — предлагает он тогда.       Он не лекарь, но знает несколько мелодий, которые помогают телу заклинателя лучше отдыхать и исцеляться.       — Иметь возможность слушать вашу игру было бы великой честью, эр-гэ. Но этот недостойный должен признаться… если у него есть время наедине с эр-гэ, он предпочел бы слышать ваш голос и узнать всё о тех годах, что он пропустил.       Эту просьбу выполнить так легко, ведь Лань Сичэнь хочет того же самого.       — Что ж, если ты вернешься в постель, этот недостойный исполнит твою просьбу, — говорит он, поддразнивая.       — Ах, эр-гэ поймал меня на слове, что же мне делать, если вы начнете действовать против меня заодно с Вэнь Цин?       — Ну, она и моя подруга тоже, — говорит Лань Сичэнь.       Когда-то у них обоих были застенчивые младшие братья, которые предпочли бы прыгнуть со скалы, чем посещать светские собрания, и этого было достаточно, чтобы они проговорили часы напролет. Он не знает, так ли это до сих пор, но думает, что они всё еще могут найти общие темы: например, необходимость для А-Яо следовать предписаниям врача.       А-Яо кусает губы и, наконец, уступает:       — Ладно… Перейдем тогда в спальню.       Он поднимается на ноги, пошатываясь, и Лань Сичэнь вынужден подхватить его и проводить. Это совсем не то, что он себе представлял — нести его в постель на руках, — но их кожа соприкасается, и его друг опирается на него с таким доверием… Это лучше, чем его мечты. Потому что это наяву. А-Яо здесь. А-Яо вернулся. И эта мысль наполняет Лань Сичэня счастьем.