Горящие крыши

      Лань Сичэнь и А-Яо проговорили несколько часов. Вернее, Лань Сичэнь говорил, а А-Яо по большей части слушал. В какой-то момент Лань Сичэнь испугался, что его друг заснул (хотя это было бы к лучшему, как напомнил сердцу рассудок), но когда он подошел поближе, чтобы проверить, А-Яо открыл один глаз и улыбнулся. Лань Сичэнь порадовался скудному освещению в спальне, потому что наверняка покраснел.       Возможно, Лань Сичэнь делится слишком многим — и своими прошлыми и нынешними проблемами со старейшинами, и чувствами Лань Ванцзи к Вэй Усяню. Но он не может заставить себя сожалеть об этом. Не тогда, когда А-Яо не осуждает его, а, как всегда, предлагает решение:       — Вчера во время визита он сказал, что любит Вэй Усяня. Теперь нам просто нужно заставить его повторить это так, чтобы Вэй Усянь услышал.       Лань Сичэнь не хлопает себя рукой по лбу, но определенно вздыхает:       — Ох, Ванцзи…       Что ж, по крайней мере, его брат определился со своей любовью к Вэй Усяню, несмотря на всё раздражение… Это хорошо. Это значит, что его страдания могут закончиться скорее раньше, чем позже. Если он найдет способ заговорить.       — Не волнуйся, эр-гэ, мы предложили организовать совместную прогулку и помочь им во всём разобраться.       — Неужели?       Он удивлен, что Ванцзи на это согласился.       — Да. Конечно, ты тоже можешь присоединиться, если хочешь. Уверен, присутствие брата успокоит Лань Ванцзи.       Это хорошая идея. Обычно, когда они вдвоем посещают общественные собрания, Лань Ванцзи отходит на задний план, предоставляя Сичэню вести все беседы. Но на этот раз всё должно быть наоборот. Лань Сичэнь определенно хочет помочь брату привести чувства в порядок, поэтому, разумеется, соглашается. Это… так легко — вернуться к старой привычке позволять А-Яо искать выход и ждать инструкций. Какое облегчение — не быть тем, от кого все ждут решения, и хотя бы раз оказаться по другую сторону.       — Ах, но тебе нужно поправиться, прежде чем снова выходить, климат в горах может быть…       А-Яо усмехается:       — Да, конечно, я буду осторожен. Клянусь, вы с Вэнь Цин — просто наседки.       — Неужели? Мне кажется, нам всё еще далеко до матерей из Пристани Лотоса.       Цансэ-саньжэнь в его памяти была странной смесью чрезмерно опекающей матери и сторонницы свободы воли. Разговор о Пристани Лотоса вызывает в горле комок, который он всегда определял как меланхолию.       — А-Яо… — шепчет он.       — Хм?       — Почему ты ушел из Пристани Лотоса?       Этот вопрос всегда жег ему губы. Его уход стал такой неожиданностью. Не Минцзюэ был так ранен этим, а затем Лань Сичэня наказали вместе с Лань Ванцзи, и он больше не мог расспрашивать Пристань Лотоса. Он просил разрешения отправлять письма в Цишань, но доставка туда всегда была сложной, потому что Вэнь Жохань ненавидел чужаков на своей территории. Он не хотел, чтобы с посланниками что-то случилось.       Мэн Яо выглядел счастливым в Пристани Лотоса. Зачем ему было уходить? Неужели Лань Сичэнь упустил какие-то зацепки, не сумел помочь друзьям? Есть ли другая причина, о которой он не знает? Ужасные слова адептов Цзинь звучат у него в голове. В них нет ничего нового, это самое частое, что говорят о Мэн Яо. То, что о нем говорили всегда.       Сплетни в Облачных Глубинах запрещены, но они процветают везде, и их трудно не услышать. Кое-кто говорит, что его мать, Мэн Ши, стала наложницей Вэнь Жоханя — или, что еще хуже, продала сына Вэнь Жоханю, чтобы добиться его расположения, когда Глава ордена Цзян отверг её. Другие твердят, будто это была идея Мэн Яо, а не Мэн Ши. Конечно, Лань Сичэнь уверен, что это ложь, и хочет её опровергнуть, но чувствует: бороться с этой ложью будет легче, зная правду.       А-Яо долго молчит, и Лань Сичэнь ждет, чувствуя, как часто бьется сердце. Но чем дольше тянется тишина, тем больше он боится того, что услышит. Он закрывается, думая, что его любовь не может пошатнуться от такой мелочи, но вспоминает брата, лежащего среди кроликов в полном смятении, потому что тот не мог не злиться на того, кого всё еще любил.       Может ли он действительно обещать подобное? Он не уверен.       Внезапно он задается вопросом: а не лучше ли не знать? Тогда он никогда не станет думать об А-Яо хуже, и его привязанность останется чистой, не запятнанной… ну… вещами, которые он, возможно, никогда не сможет забыть и простить.       Совсем как отец по отношению к матери.       Прежде чем он успевает себя остановить, он добавляет:       — Ты не обязан отвечать, если не хочешь.       Не Минцзюэ назвал бы его трусом, он это знает. Он был бы разочарован, а это последнее, чего хочет Лань Сичэнь. Давным-давно он стремился быть таким же праведным, каким его представлял Не Минцзюэ. Проблема здесь не в том, что он берет свои слова назад, а в том, что он делает это не ради покоя А-Яо, а потому что боится, что его чувства слишком хрупки, чтобы выдержать правду. Ох. И он еще смел читать нотации Ванцзи вчера утром! Лань Сичэню стыдно за себя. Они с братом одинаковы.       — Я хочу, — доносится голос А-Яо у него из-за спины. — Но я пока не могу открыть тебе всю правду… захочешь ли ты услышать хоть что-то после этого?       Как всегда, проницательный А-Яо видит его насквозь.       — Я… — он колеблется.       Не Минцзюэ потребовал бы только полную и голую правду, но Не Минцзюэ здесь нет, и спрашивает не он. Спрашивает Лань Сичэнь. И Лань Сичэнь согласен на этот компромисс. Он понимает, что А-Яо даже не обещает когда-нибудь рассказать всё. Но его это устраивает. Тогда, когда старейшины решили, что он достаточно взрослый, чтобы прочесть отчет о суде над матерью, у него не было выбора, но здесь он может сказать «нет». Он может решить, что его доверие к Мэн Яо не требует правды в каждом случае.       — Я приму всё, что ты можешь дать мне сейчас, — говорит он. — Я… хочу верить, что если ты решаешь что-то скрыть, то у тебя есть причины, и причины веские.       И что это не навсегда.       А-Яо умен, сообразителен, он — самый способный человек из всех, кого Сичэнь знает. Если он считает, что говорить не стоит, значит, он прав. Убедить себя в этом легко — так же легко, как в детстве позволить А-Яо найти решение. Это утешает, потому что не подвергает испытанию его любовь и не портит воспоминания о юноше.       Как знание о том, что его мать убила Учителя его дяди. Или что она не любила отца Лань Сичэня. Или всё то, что написано в отчете, который старейшины вручили ему, когда он вступил в должность главы ордена в прошлом году.       Он любит свою мать, конечно, но теперь, когда старейшины дали ему прочесть полный отчет, он не может не сомневаться. Как мать могла любить его в таких обстоятельствах? Как дядя мог любить его в таких обстоятельствах? Как отец и мать могли любить друг друга в таких обстоятельствах? Неужели все его воспоминания о том, как они играли во внутреннем дворике, ухаживали за горечавками, пока отец играл в своем доме, — ложь? Он не помнит, какую мелодию играл отец, — не была ли она знаком привязанности, или это было заклинание Лань, чтобы удерживать её взаперти? Он боится спрашивать. Он боится знать. Он боится, что люди, с которыми он живет, которых любит, кому доверяет и на кого полагается, — не те, кем кажутся. Борьба со старейшинами и так изматывает, он не может бороться со всеми в своей жизни.       Он не хочет, чтобы такая ужасная тень пала и на его детские воспоминания о друге.       — Эр-гэ… — шепчет А-Яо за его спиной, его голос напряжен.       Затем они слышат звук снаружи комнаты, и он замолкает.       — Ах. Может быть, в другой раз. Мне действительно пора спать.       — Ох… Прости меня, я отнял у тебя столько времени.       — Не за что прощать, я очень рад твоему обществу. Это немного неловко, но всякий раз, когда я болею, я склонен цепляться за людей.       — В таком случае… я более чем счастлив обеспечить тебе такой комфорт в трудную минуту. — Лань Сичэнь улыбается, его сердце переполнено противоречивыми эмоциями.       Ему не хочется уходить, но он понимает, что у них есть зрители и они больше не могут вести себя бесстыдно. Одно дело хранить эти чувства в тайне своего сердца, но выставлять их напоказ? Это может смутить А-Яо, которому и так приходится бороться со слухами о своей добродетели, и… Это грустно, но Лань Сичэнь не может позволить себе быть с теми, к кому стремится. Его дядя не женится; его младший брат женится, со временем, но это наверняка будет Вэй Усянь. Если Лань Сичэнь не женится и не произведет на свет наследника, следующей в очереди станет Лань Цзюань — а этого старейшины не хотели, и стресс едва не убил молодую женщину, когда это обсуждалось. У неё случилось искажение ци в 15 лет, она не выдержала давления! Он не может заставить её пройти через это снова. Следующей в очереди была бы Лань Циннин, и несмотря на то, как усердно они работали над тем, чтобы сверстники её приняли… это всё еще в процессе (к тому же ей всего пять лет). Единственным приемлемым наследником по прямой линии остается новорожденный младенец Лань Луань. Недопустимо сваливать это на малыша, так что Лань Сичэнь не может быть… кем бы он ни был.       Это означает, что обязанность продолжить род полностью лежит на плечах Лань Сичэня.       Ничего… любовь не обязана быть чем-то большим, чем просто чувство; пока она цветет в его сердце, Лань Сичэнь должен быть доволен тем, что она есть. Любовь — сама по себе цель: она не обязательно должна влечь за собой действия. Этого уже достаточно. Поэтому он выходит, удержавшись от того, чтобы погладить А-Яо по лбу под предлогом проверки температуры.       Как и ожидалось, снаружи кто-то есть: Вэнь Нин. Должно быть, уже время перерыва между занятиями. Они проговорили гораздо дольше, чем он думал.       — Цзэу-цзюнь, — младший мальчик кланяется. — Простите, что прервал вас, но моя с-сестра велела мне проверить, следует ли он указаниям и отдыхает ли.       — Отдыхаю! — заявляет А-Яо с другой стороны стены.       Улыбка Вэнь Нина напряжена. Возможно, он боится, что сестра не одобрит такой поворот событий. Лань Сичэнь еще раз извиняется, так как он несет за это ответственность. Он также благодарит Вэнь Цин за то, что она так хорошо заботится об А-Яо; она кажется очень прилежной. Он игнорирует уколы в сердце, сопровождающие эти слова. Ему не следует ревновать, ведь А-Яо не принадлежит ему — он даже не знает о его чувствах, и, как и Вэнь Нин, Вэнь Цин росла вместе с А-Яо как сестра. Конечно, они близки.       — О, не извиняйтесь, Яо-шисюн очень искусно умеет избегать отдыха, когда захочет, это приводит цзецзе в ярость, — заверяет Вэнь Нин, и Лань Сичэнь смеется, прекрасно понимая Вэнь Цин.       Он выходит, и Лань Сичэнь следует за ним, замечая, что они уже вне пределов слышимости А-Яо. Они почти выходят из гостевого дома, но не совсем. Вэнь Нин оглядывается по сторонам, словно ожидая шпионажа, но никого нет. Никого, кроме крошечной птички, клюющей крошки на столе (она что, застряла внутри, когда Вэнь Нин вошел?).       — Я… я не хотел подслушивать, но… — начинает Вэнь Нин, смущенно.       — Ты слышал мой вопрос.       — Простите.       Лань Сичэнь не знает, что сказать. Он определенно не рад, но всё равно улыбается, потому что и не злится. Да, это должно было быть приватным разговором, но Вэнь Нин не мог этого знать, когда входил.       — Я-я… — руки Вэнь Нина потирают отметины на шее, болезненно бледные, как очень старые шрамы.       Лань Сичэнь читал отчет, он знает, что в присутствии темной энергии они могут чернеть и вызывать у юноши приступы слабости. Это тоже личное дело, о котором он узнал без согласия мальчика, поэтому он решает, что они квиты.       — Не чувствуй вины за это, — говорит он ему.       — Я мог бы рассказать вам свою версию этой истории, — выпаливает Вэнь Нин одновременно с ним. — То есть, если вы хотите.       Они моргают, глядя друг на друга. На мгновение Лань Сичэнь хочет сказать, что предпочел бы услышать историю от А-Яо, но… Это правда, что человек болен и должен отдыхать, а Лань Сичэнь мешал ему. Но опять же, он боится того, что может узнать — ему уже рассказывали историю матери с точки зрения старейшин. Он не уверен…       — Я могу сказать вам по крайней мере то, что… Яо-шисюн хотел защитить нас, — говорит Вэнь Нин. — Он не сделал ничего плохого.       Его уверенность придает Лань Сичэню смелости. Его сердце трепещет от облегчения, и, когда страхи утихают, он позволяет Вэнь Нину поделиться этой историей:       **Пять лет назад…**       Вэнь Нин не был так напуган, как думал. Он со странной отстраненностью наблюдал, как делегация Вэнь входит в Пристань Лотоса и приказывает ордену Цзян вернуть брата и сестру Вэнь. Или, может быть, это стоило назвать смирением. Он понял в ту же секунду, как прозвучала просьба: помешать этому не получится, как бы ни сражался Цзянь Фэнмянь и сколько бы времени он им ни выигрывал.       Солдаты Вэнь оставались целую неделю и не отступали. Вэнь Жохань приказал привезти детей Вэнь в Цишань и растить их там под его присмотром, и никакие слова Цзянь Фэнмяня не могли этого изменить.       Вэнь Нин дрожал, трясся и, может быть, немного плакал, потому что чувствовал себя беспомощным и бессильным, но он не был так напуган, как ожидал. Тот тихий голос в его голове, голос Призрачного Генерала, который защищал его со смерти родителей, твердил, что он будет рядом. Что он знает ловушки Безночного Города. Это было не так хорошо, как объятия его семьи — Вэев, Ланей, Цзяней или Мэнов, — но всё же… утешительно. И сестра останется с ним.       Так что он не боялся. Он не винил её — он гордился тем, что она спасла Не Минцзюэ и отца А-Сана. Он знал, как больно быть сиротой, и не желал этого друзьям.       В день отъезда Цансэ-саньжэнь и Вэй Чанцзэ крепко обняли его и сестру; Лань Юань и Лань Цзюань сказали, что он может писать им в любое время, а Цзянь Фэнмянь и Юй Цзыюань заверили, что в Пристани Лотоса им всегда рады. Вэй Усянь вцепился в него, Цзян Чэн дулся, а Цзян Яньли укутала его в зачарованную одежду и обвешала защитными талисманами. Он не видел Мэн Ши, Сысы и Мэн Яо. Он предположил, что мальчик хандрит, потому что все его планы оставить их здесь (он был уверен, что некоторые из них в последние дни принадлежали ему) провалились.       Вэнь Нину было грустно, что он не смог попрощаться.       Вэнь Нин не боялся. До первой ночи вдали от Пристани Лотоса. Он не впервые спал вне дома — ведь он много раз путешествовал к горам Дафань, а это был день пути на мечах… Но дело было в людях вокруг. Они постоянно шептались у него и сестры за спиной, называя их предателями и говоря, что их вызвали только для допросов, пыток и последующей казни. Поначалу Вэнь Нин не верил, но за один день он услышал это от стольких разных людей из делегации и так часто, что к вечеру, когда начали разбивать лагерь, он засомневался. Призрачный Генерал шептал, что это неправда, что Вэнь Жоханя интересуют достижения его сестры в медицине… страх всё равно поселился внутри и не уходил. Вэнь Жоханя интересовала Вэнь Цин, но он сам? Какая польза была их могущественному дяде от Вэнь Нина? Его ядро даже еще не сформировалось. Он медленно учился всему, кроме стрельбы из лука — специальности орденов Цзян и Цзинь. Что если Глава ордена Вэнь увидит в этом доказательство того, что он не настоящий Вэнь, а предатель Цзян?       — Всё будет хорошо, А-Нин, обещаю, я защищу тебя, — сказала ему Вэнь Цин тем вечером перед сном.       Ему даже не позволили делить палатку с сестрой. Сказали, что он достаточно взрослый, чтобы иметь свою, и что стыдно так цепляться за женщину на выданье. Цансэ-саньжэнь и Вэй Чанцзэ такие вещи никогда не заботили. Вэнь Нин мог спать где угодно: лишь бы тот, кто делил с ним комнату, был не против. Он спал в одной постели с сестрой, с Вэй Усянем (пока тот не решил, что ненавидит делить кровать), с Цзян Чэном, а также с четой Вэй, когда ему снились кошмары, и даже один раз с Мэн Ши, Сысы и Мэн Яо. Даже с Лань Ванцзи: когда они были маленькими, взрослые называли их «друзьями по сну», потому что им нужно было спать чаще, чем другим детям, и они то и дело засыпали на одном мате. Было несправедливо внезапно услышать, что это непристойно.       И если при дневном свете Вэнь Нин еще мог рассуждать здраво, то лежа в постели в полном одиночестве в незнакомом месте, в окружении людей, называвших себя семьей, но ни капли на нее не похожих, он просто… больше не мог. Ему не удалось сомкнуть глаз, потому что мозг не переставал тревожиться. Поговорить со своим воображаемым другом Призрачным Генералом он тоже не мог. Для этого нужно было правильное настроение!       Возможно, по всем этим причинам и из-за того, что он был на взводе, он услышал шорох возле палатки. Он вскочил и схватил одну из иголок сестры как раз в тот момент, когда полог открылся.       Но появился Мэн Яо, а не враг.       Вместо того чтобы испугаться его реакции, Мэн Яо посмотрел на оружие и улыбнулся.       — Вижу, у тебя хорошие рефлексы.       Вэнь Нину следовало бы спросить: «Что ты здесь делаешь?» или «Это спасательная операция?». Но вместо этого он просто бросился в раскрытые объятия Мэн Яо и спрятался в них. Мэн Яо погладил его по спине и никак не прокомментировал его дрожь или сорвавшийся всхлип. В какой-то момент чувства вернулись к Вэнь Нину, и, когда истерика закончилась, он спросил, что Мэн Яо здесь делает.       — Я иду с вами в Цишань, — сказал Мэн Яо. — Я пока не могу раскрыть свое присутствие, мы слишком близко к Пристани Лотоса, поэтому я буду держаться поблизости и представлюсь, когда мы подойдем к границе.       Это звучало так… странно.       — Но что ты будешь делать в Цишане? — спросил он.       Он не мог представить, чтобы кто-то добровольно туда отправился. Он сам не хотел туда идти. Он также не мог вообразить, чтобы Вэй Чанцзэ или Цзянь Фэнмянь позволили Мэн Яо уйти, когда тот был первым учеником…       — Это часть их плана? — спросил он с тревогой.       — Это план, — ответил Мэн Яо.       Вэнь Нин тогда не уловил нюанса. Мэн Яо остался в его палатке, пообещав караулить снаружи, чтобы Вэнь Нин мог поспать. Взамен он попросил предупредить сестру о его присутствии — он не хотел пробираться в палатку Вэнь Цин так же, как к Вэнь Нину. В конце концов, его сестра была на выданье и окружена людьми, которым нельзя доверять.       — Она не станет просто грозить ночному гостю иголкой, она её бросит, прежде чем задавать вопросы. Я бы не хотел превратиться в ежа, — улыбнулся он.       Вэнь Нин нашел эту логику здравой. И как только он узнал, что рядом есть союзник, ему удалось немного поспать. На следующий день он прошептал сестре о том, что случилось, и та прошипела:       — Что… Идиот… Он что, сбежал?       — Он бы никогда не сбежал из Пристани Лотоса! Ему т-там нравится. Должно быть, это какая-то идея Ц-Цзянов, — прошептал он в ответ.       Путь до границы занял неделю пешком. Мэн Яо больше не показывался. Вэнь Нин пытался высматривать его, боясь, что того поймали и случайно убили люди Вэнь… но не мог. Вэнь Цин казалась не менее обеспокоенной.       — Я и не знала, что он так хорошо умеет выслеживать людей, — сказала она.       Вэнь Нин вспомнил все те случаи, когда Мэн Яо следовал за Вэй Чанцзэ как тень или заставал Вэй Усяня врасплох, прежде чем тот начинал хулиганить, появляясь словно из ниоткуда, как Цзиньчжу и Иньчжу… И он не особо удивился. К тому же его матери, Мэн Ши и Сысы, тоже тренировались с теми близнецами-служанками, он должен был перенять кое-какие трюки.       За день до того, как они вошли на территорию Вэнь, Мэн Яо появился снова. На этот раз официально.       — Могу я поговорить с главой делегации? — спросил он, выглядя спокойным и собранным.       Настороженные солдаты всё же позволили этому случиться, так как это был всего лишь подросток без видимого оружия. Они знали, что он из ордена Цзян, многие называли его «знаменитым сыном шлюхи» у него за спиной, когда предводитель согласился поговорить с ним наедине. Вэнь Цин предусмотрительно закрыла уши Вэнь Нину, и если тот не расслышал, что они говорили, то догадался, что это было что-то непристойное. Кое-кто всё еще вел себя так — не в Пристани Лотоса (Юй Цзыюань и Вэй Чанцзэ следили за этим), но когда они выходили в соседние города… Что ж, Мэн Яо не зря избегал ходить за покупками. Незадолго до конференции в Цинхэ он слышал, что какой-то бывший клиент Мэн Ши схватил его, когда тот забирал подарок, предназначенный для хозяина праздника, и потащил обратно в старый бордель матери… В тот день он вернулся в синяках и очень напуганным, и Вэй Чанцзэ был в ярости. В последующие дни он попросил Вэнь Цин обучить Мэн Яо, Мэн Ши и даже Сысы приемам выведения людей из строя всего парой нажатий на акупунктурные точки… Большему, чем они уже знали. Это пригодилось позже, когда жены тех самых клиентов пытались напасть на Сысы с ножом, когда та делала покупки. Вэнь Нин помнит, что тот бордель разорился несколько месяцев назад, а в итоге сгорел. При пожаре никто не погиб, но многие проститутки бежали, и их больше не видели. В последнее время происходило так много всего, что А-Нин не был уверен, целиком ли это заслуга Цзянов, но подозрение у него было. Как бы то ни было, после того случая Мэн Яо никогда не покидал город один. Вэй Чанцзэ об этом позаботился.       Так где же он был сейчас?       Вэнь Нин осознал то, на что уже указывала его сестра: странно, что Мэн Яо был один.       Когда Мэн Яо вернулся, глава делегации сказал, что тот поедет с ними в Безночный Город и тоже встретится с Главой ордена. Он велел Вэнь Нину делить палатку с ним. Вэнь Цин не стала ждать ни секунды, бросилась к их шисюну и ткнула в него пальцем:       — Что ты наплел, чтобы тебе позволили остаться? Если ты продал какой-нибудь секрет Цзянов…       Мэн Яо на этот раз бросил на неё яростный взгляд; он редко позволял своему раздражению прорываться наружу, и это застало обоих сиблингов Вэнь врасплох. Это также успокоило Вэнь Цин. Она поняла — как и Вэнь Нин, — что Мэн Яо никогда бы так не поступил. Но тогда…       — Что ты сказал Цзянам, когда уходил? Как тебе это удалось?       Голос Мэн Яо немного дрогнул, когда он ответил:       — Я оставил записку, в которой говорилось, что я еду в Цинхэ повидаться с Минцзюэ и Хуайсаном. Раз уж вы не сможете вернуться, чтобы позаботиться о главе ордена Не, кто-то должен был поехать и убедиться, что твои инструкции по уходу за ним записаны верно, а у меня здесь лучшая память.       — Идиот! — прорычала Вэнь Цин. — Ты провернул с ними то же, что Ваньжун! Они будут в ярости!       Мэн Яо ничего не ответил. После этого он упорно хранил молчание и избегал их вопросов, отделываясь улыбкой или оправданием, когда мог, и прибегая к тишине, когда выбора не оставалось. Люди в делегации продолжали шептаться, но перестали твердить, что детей Вэнь казнят на месте, как только они достигнут Безночного Города. У них появились новые слухи.       — Не слушай их, это гадко и непристойно, — предупредила Вэнь Цин брата.       Но Вэнь Нину пришлось бы оглохнуть, чтобы исполнить это. Солдаты говорили, что Мэн Яо соблазнил главу делегации и что в Безночном Городе он будет торговать своими услугами, потому что, в конце концов, он сын шлюхи. Вэнь Нина поражало, что люди могут так думать.       Мэн Ши больше не была шлюхой, как и Сысы. Их освободили вскоре после прибытия Вэнь Нина в Пристань Лотоса, и теперь они работали учителем и служанкой у Цзянов. Как можно было до сих пор попрекать их прошлым? И какое отношение это имело к Мэн Яо, который сам никогда не был шлюхой! Он был главным адептом Цзян! Подопечным и племянником Вэй Чанцзэ!       — Люди просто так устроены, А-Нин, — сказал ему Мэн Яо после одного особенно тяжелого ужина.       — К-как именно? — спросил Вэнь Нин, стыдясь слез на глазах.       Он ненавидел слушать, как злословят о людях, с которыми он вырос.       К его удивлению, ответила Вэнь Цин:       — Забывать добро, которое ты сделал, и принимать сторону сильного.       Вэнь Нин не хотел в это верить. Он знал, что люди лучше. Сделанное добро должно иметь значение, оно не может быть стерто так легко. Увы, даже Призрачный Генерал согласился с этим в его сне. А-Нин был расстроен и в ярости — какой смысл иметь воображаемого друга, если он даже не на твоей стороне? К тому времени, когда он прибыл в Безночный Город, он снова во всём сомневался.       Делегация позволила им войти в тронный зал одним. Там сидел Вэнь Жохань, а вокруг него — двое его сыновей: Вэнь Сюй и Вэнь Чао. Один из них, младший, гладил странного питомца, которого Вэнь Нин так и не смог забыть. Того самого писю, который много лет назад чуть не утопил Цзинь Гуаньшаня в Пристани Лотоса. Впрочем, зверя он не особо боялся, но опасался своих так называемых «кузенов». Вэнь Нин не помнил Вэнь Сюя и Вэнь Чао, так что для него это была первая встреча. У Вэнь Цин, однако, остались о них кое-какие воспоминания. Она немедленно шагнула перед братом, чтобы максимально его заслонить. На заднем плане стоял еще один молодой человек, которого Вэнь Нин не узнал, но на котором, казалось, сосредоточился Мэн Яо.       — Дядя. Для нас большая честь снова видеть вас, — сказала Вэнь Цин, кланяясь, и все они последовали её примеру, включая Мэн Яо.       Вэнь Жохань не утруждал себя учтивыми речами. Он просто заявил, что отныне сиблинги Вэнь будут под его защитой и будут обучаться медицине здесь, в Цишане.       — Ты доказала мне свою эффективность, спася главу ордена Не от немедленного искажения ци, — сказал он, но тон противоречил словам. В его устах это прозвучало как нечто плохое. — Твой талант растрачивался впустую у Цзянов.       Будь Вэнь Нин храбрее, он бы ответил, что талант его сестры расцвел именно у Цзянов, что она смогла спасти главу ордена Не благодаря им и часто навещавшим их лекарям Лань. Позволят ли Лань Цзюань и Лань Юаню приезжать в гости? Он сомневался в этом, и часть его печалилась, другая же радовалась, потому что Безночный Город был ужасен. Он чувствовал, как зудят шрамы — знак того, что темная энергия повсюду. Темная энергия не могла пойти на пользу чете Лань или его новому младшему брату или сестре. Им было лучше как можно дальше от Безночного Города.       Вэнь Жохань добавил еще несколько слов, объявив, кем он ожидает увидеть Вэнь Цин и где они теперь будут жить. В какой-то момент Вэнь Чао и Вэнь Сюй усмехнулись, так что Вэнь Нин предположил, что это была не такая уж большая честь, как пытался представить дядя.       Он скучал по Пристани Лотоса. И внезапно почувствовал сильную усталость. Сосредотачиваться становилось всё труднее по мере того, как суровая реальность новой жизни овладевала им. Они простояли в тронном зале достаточно долго, чтобы колени Вэнь Нина задрожали от изнеможения, когда, наконец, взгляд Вэнь Жоханя упал на Мэн Яо.       — А что насчет тебя?       Мэн Яо шагнул вперед, опустив взгляд, поклонился и поприветствовал его со всей вежливостью, на какую был способен.       — Мой генерал рассказал мне твою историю. У тебя есть доказательства?       Мэн Яо не дрогнул, доставая из одежд небольшой артефакт, которого Вэнь Нин не узнал. Зато узнала Вэнь Цин. И Вэнь Жохань тоже. Писю даже радостно гавкнул, словно тоже признал его.       — Инструмент Цансэ-саньжэнь, вижу.       — Это тот самый прибор, который использовали в день конференции Цзян и подарили госпоже Цзинь. Вы сами были свидетелем его эффективности, великий Глава ордена Вэнь. Он может с большой точностью определить кровное родство.       Он замолчал, игнорируя взгляд, который бросала на него Вэнь Цин. Вэнь Нин не помнил деталей, но понимал, о чем идет речь. Много лет назад на конференции Цзян Цансэ-саньжэнь с помощью этого инструмента доказала, что Мэн Яо не сын Цзинь Гуаньшаня, чтобы орден Цзян мог заявить на него права как на своего адепта. Она сделала это на глазах у всех глав орденов того времени.       — Этот недостойный безотцовен, великий Глава ордена Вэнь. Но он всё равно не терял надежды найти отца. Я много раз расспрашивал мать, и, наконец, перед отъездом Вэнь Цин и Вэнь Нина она сказала мне, что мой отец может быть из ордена Вэнь.       — О? Она так сказала? — произнес Вэнь Жохань, не слишком убежденный.       — А разве раньше она не говорила, что твой отец Цзинь Гуаньшань? — насмешливо бросил Вэнь Сюй.       — Она же шлюха, откуда ей знать, кто отец? Наверное, там было слишком много народу, чтобы всех упомнить, — рассмеялся Вэнь Чао.       Вэнь Нин уставился на мальчика своего возраста, который мог говорить такие непристойности. Теперь он окончательно понял, почему Вэнь Цин была не рада его видеть.       — Этот недостойный извлек урок из прошлых ошибок и проверил всё, прежде чем действовать, — сказал Мэн Яо.       И без предупреждения он подошел к Вэнь Нину и схватил его за руку. Он уколол кончик большого пальца Вэнь Нина и прижал его к бумаге для талисманов. Затем проделал то же самое со своим пальцем и положил результат на духовный инструмент. Тот сменил цвет.       — Если великий Глава ордена Вэнь помнит правильно — а я уверен, что это так, — этот цвет означает, что мы состоим в кровном родстве, хоть и не в прямом, — с бесстрастным лицом заявил Мэн Яо.       Вэнь Нин изумленно моргнул, как и Вэнь Цин. Они оба уставились на бумагу талисмана. Вэнь Жохань переменил позу на троне, двое его сыновей перестали смеяться.       — И что же, этот недостойный думает, что он родственник мне? — ухмыльнулся Вэнь Жохань.       — Этот недостойный не смеет так думать, — немедленно ответил Мэн Яо.       — Почему нет? Всем известно, что я дружу с Главой ордена Цзинь. Возможно, мы вместе посещали бордели. Может быть, я спал с твоей матерью.       — Отец! — выпалил Вэнь Сюй, широко раскрыв глаза.       Но он замолчал по знаку руки Вэнь Жоханя:       — Дай мне бумагу для талисмана. Проверим это немедленно.       Мэн Яо нахмурился, явно не зная, что делать, но это длилось лишь секунду. Он достал второй лист и подошел к Вэнь Жоханю. Тот сделал в точности то же, что и Вэнь Нин, прижав окровавленный палец к бумаге. Мэн Яо тоже прижал свой палец.       Духовному инструменту потребовалось чуть больше времени, чем раньше, но в итоге он окрасился в тот же цвет. Родственники, но не прямые. Вэнь Жохань не был отцом Мэн Яо. Вэнь Нин выдохнул воздух, который, сам того не зная, задерживал. Вэнь Цин тоже, казалось, расслабилась.       Вэнь Жохань, однако, выглядел раздосадованным. Некоторое время царило тягостное молчание, двое его сыновей за его спиной буквально вибрировали от нетерпения. Наконец он открыл рот и спросил Мэн Яо:       — Зачем ты здесь?       — Этот недостойный просто просит разрешения поискать отца среди вашего клана, — сказал Мэн Яо. — Этот недостойный хочет знать, кто его отец. Сегодня он не может с гордостью назвать себя чьим-то сыном и надеется это исправить.       — И что же ты сделаешь, если найдешь его?       Мэн Яо опустился на колени.       — Этот недостойный не стремится ни к чему иному, кроме как быть почтительным сыном.       — А как же орден Цзян?       — Там этот недостойный может быть лишь бастардом без отца. При всей благодарности к ордену Цзян за их щедрость, его верность в первую очередь принадлежит крови и клану отца, как и должно быть.       Ответ позабавил Вэнь Жоханя, и он улыбнулся.       — Тогда я даю разрешение. Клан Вэнь всегда нуждается в таких верных сыновьях, как ты. Скажи мне, мальчик, сколько тебе лет?       — Мне пятнадцать, Глава ордена Вэнь.       — Почему у тебя еще нет взрослого имени? У Цзянов принято давать его в этом возрасте.       Обычно Цзян давали взрослое имя в 15 лет, когда закрепляли за заклинателем определенную роль в ордене. Но так как Мэн Яо был назначен главным адептом в 12 лет и с момента прибытия исполнял обязанности помощника Вэй Чанцзэ, спешки не было. Вэй Чанцзэ как-то думал над именем и хотел назвать его Вэйяо, тем самым признав его членом семьи. Но потом Вэнь Нин услышал, как Мэн Яо спросил, нельзя ли его позже назвать Вэйнином, и это смутило Вэй Чанцзэ. Тот объяснил мальчику, что не может этого сделать по политическим причинам, и Мэн Яо ответил, что подождет со своим взрослым именем до тех пор, пока ситуация Вэнь Нина не позволит тому тоже получить желаемое имя. Они думали… что у них на это есть вся жизнь.       — Это обязанность отца — выбирать взрослое имя, — лжет Мэн Яо, как понимает Вэнь Нин. — У меня нет отца, Глава ордена, а мой дядя Вэй мне дядя только по браку, — произнес Мэн Яо слабым голосом.       — Что ж, я дарую тебе его сам.       — Отец! — запротестовали Вэнь Сюй и Вэнь Чао рядом с ним, но они замолчали, когда Вэнь Жохань снова поднял руку.       Его взгляд на секунду задержался на коленях младшего сына, где писю был занят поеданием золотого лома.       — Ты сбежал из ордена, который тебя вырастил, и присягнул на верность Вэням. Я считаю, это должно быть вознаграждено. Это показывает, что ты способный юноша. Весьма мудрый. Отныне твое имя — Гуанъяо.       Мэн Гуанъяо не шелохнулся, оставаясь в поклоне, но А-Нин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Хоть он и не понимал почему. Возможно, из-за хищной улыбки, заигравшей на губах Вэнь Жоханя в этот миг. Это не было похоже на награду — скорее на угрозу.       — Когда найдешь отца, возьмешь и фамилию Вэнь. Ты доволен, Мэн Гуанъяо?       — Очень доволен, Глава ордена Вэнь. Этот недостойный благодарит вас от всего сердца.       Вэнь Нин не видел лица Мэн Яо, но когда он услышал дрожь в его голосе, его сердце сжалось от боли. Рядом с ним Вэнь Цин закрыла глаза и печально прошептала:       — Идиот.       И Вэнь Нин не мог с ней не согласиться. Кто в здравом уме предпочтет стать Вэнем вместо Вэя или Цзяна?       Лань Сичэнь смотрит на Вэнь Нина широко раскрытыми глазами, когда тот заканчивает рассказ. Значит, некоторые истории и слухи были правдивы.       — Так… отец А-Яо — из Вэней? Он нашел его?       Он хорошо помнит ту ночь, когда использовали инструмент Цансэ-саньжэнь; он ведь был там вместе с Лань Ванцзи. Они все играли с ним. Лань Цижэнь вклеил в книгу бумагу талисмана, по которой в тот день подтвердили, что мальчики состоят с ним в родстве.       — Нет, — отвечает Вэнь Нин. — Он больше времени тратил на помощь нам, чем на его поиски.       А Вэнь Жохань не потрудился устроить проверку духовным инструментом. Вэнь Чао уронил его на землю, когда Мэн Яо отдавал прибор ему. Он забрал обломки в свою сокровищницу. Он мог бы его починить или заказать другой, но не стал. Он едва ли настаивал на поисках отца Мэн Яо.       Плечи Лань Сичэня опускаются. Ему горько за друга. Он знает, как много значит для него наличие отца. Хотя Лань Сичэнь верил, что мальчику у Цзян было достаточно и Вэй Чанцзэ… До того как отец Лань Сичэня перешел в гораздо менее строгое уединение, они сошлись именно на этом факте. У них не было отца, но был дядя, и этого было достаточно. Так они всегда говорили.       Но… хотя Лань Сичэнь думает, что мог бы всю жизнь быть счастливым лишь с дядей, он также осознает разницу их обстоятельств. Он не безотцовщина. Люди знают, откуда он, что его кровь, как говорится, благородна. Кровь Мэн Яо, по общему мнению, — нет. Она запятнана. Лань Сичэня удручает, что люди могут судить о ценности его друга по вещам, над которыми тот не властен. Он понимает, что Мэн Яо хотел бы изменить их мнение (хотя он и не думает, что какой-либо отец-Вэнь стоит хоть капли крови Мэн Ши. Эта женщина — великая мать, не заслуживающая того презрения, которое получает).       — Я понимаю. Спасибо, Вэнь Нин, что рассказал мне, — говорит он мальчику.       И это правда. Он счастлив, потому что понимает: мотивы Мэн Яо были благородными, даже если его поступки — нет. Он хотел найти отца, но также хотел помочь друзьям. Теперь Лань Сичэнь понимает, как возникли слухи и почему его друг поступил именно так. Ему это не нравится, он не принимает это полностью, но это объяснение, которое не слишком меняет его мнение о нем. И что еще важнее… Он осознает, что это нечто такое, что Не Минцзюэ тоже смог бы понять. Покидая гостевой дом Вэнь, он уже думает о письме, которое отправит другу в Цинхэ, а не о том, которое отложил.       — Ты не против, если я загляну и завтра? Проведать его? — спрашивает он Вэнь Нина перед уходом.       — Конечно нет, я уверен, А-Яо… Шисюн будет рад снова вас видеть!       Лань Сичэнь сдерживает улыбку. В последующие дни, пока А-Яо отдыхает, он занимается бумагами, а когда его друг бодрствует, они беседуют, играют в вейци… И когда А-Яо бормочет, что чувствует вину из-за пропущенных занятий, Лань Сичэнь предлагает ему помочь разобрать записи Вэнь Нина и Вэнь Цин. В конце концов, Лань Сичэнь знает уроки своего дяди назубок.