Горящие крыши

      — Вэй Усянь-бяо-гэ! Я тебе не верю! Ты снова портишь наши планы!       Не Хуайсан снова и снова бьет Вэй Усяня своим веером. Вэй Усянь считает, что его двоюродный брат слишком остро реагирует: честно говоря, это ведь он сам предупредил его вчера утром о собрании старейшин! Напротив, Вэй Усянь говорит, что именно благодаря ему план воплощается в жизнь!       — Как нам выбираться куда-то вместе, если тебя наказывают каждый вечер в течение целого месяца! — кричит Не Хуайсан, снова ударяя его веером.       Ах. Тот самый план. Ну что ж, ладно, возможно, тогда он заслуживает удара. Это не очень больно. Жаль, что он с нетерпением ждет рыбалки на реке — или ужина у Лань. Ожидаемо Не Хуайсан — не единственный, кто смотрит на него со злостью и разочарованием. Цзян Яньли одаривает его тем самым взглядом.       — А-Сянь. Почему ты так говоришь о своих теориях? — спрашивает она.       — Ну, мне не разрешают их проверять, мне не разрешают их изучать, а теперь мне даже не разрешают о них говорить, хотя это идеальное место, чтобы узнать больше и усовершенствовать их?       Вэй Ин дуется, потому что не существует взрослого ответа, который передал бы его чувства, а взрослые сейчас, по его скромному мнению, — полный отстой. Цзян Яньли ни капли не впечатлена, она выгибает бровь.       — И как именно ты планируешь совершенствовать свою теорию? Снова испытывая её на мне или А-Нине?       — Конечно нет! — немедленно отвечает Вэй Усянь.       — Тогда на самом себе? — спрашивает Яньли, и её взгляд смягчается, когда она произносит: — Ты парень, у тебя сильное ядро, твое тело хорошо принимает энергию ян, а энергия инь заставит тебя болеть, А-Сянь. И моё сердце разбивается, если с тобой что-нибудь случается.       Не Хуайсан, кажется, собирается что-то сказать, но Цзян Чэн бросает на него свирепый взгляд, и тот закрывает рот.       — Мы все будем. — фыркает Цзян Чэн. — Ты заставишь наших родителей плакать. Ты заставляешь А-цзе плакать.       Яньли не плачет, но её глаза блестят. И Вэй Усянь тоже не может вынести мысли о том, что его родители грустят. Это нечестный прием!       Вэй Ин бормочет что-то, чувствуя вину, но ему не становится легче и он не приближается к решению — факт, который он ненавидит. Он надеется, что Облачные Глубины дадут ему возможность, которой он не нашел в Пристани Лотоса, а теперь он сталкивается с еще более высокой стеной, чем обычно! Он не хочет извиняться — и не хочет обещать, что не сделает этого снова, — потому что он точно не остановится, пока не найдет решение для Яньли и всех, кто страдает так же, как она. Но он знает, что его двоюродные брат и сестра не перестанут его ругать, пока он этого не сделает… Поэтому ему нужно использовать защиту Цзян и перевести тему.       — Кто ты такой и что ты сделал с моим братом? — обеспокоенно спрашивает Вэй Усянь, тыкая А-Чэна в щеки. — Почему ты не орешь на меня и не злишься?       — С меня хватит. Ничто из того, что ты сделаешь, больше не разозлит меня. Я достиг предельной покорности судьбе и обрел внутренний покой. — заявляет Цзян Чэн, закрывая глаза.       Отчего все смотрят на него в недоумении. Вэй Усянь ни на секунду не верит в эту ложь и решает немедленно испытать терпение своего брата.       — Правда? Даже если я сделаю вот так?       Он тыкает его в нос. Один раз. Два раза. Цзян Чэн в конце концов срывается на третий и едва не откусывает ему палец, рыча: «Я тебя убью!»       Вэй Усянь убегает, наполовину крича, наполовину смеясь. Так он избегает обычного финала этого самого разговора. Цзян Яньли понимает это, а Не Хуайсан хнычет, раздраженный выходками своей семьи. Она не высказывается вслух, но определенно чувствует то же самое… Она раздумывает, что ей делать со своими младшими братьями, когда замечает Лань Ванцзи, выходящего из класса, и решает атаковать первым именно его, потому что она почти уверена: её А-Сянь не действовал бы так безрассудно, если бы не хотел привлечь внимание этого упрямца.       — Лань-эр-гунцзы. — зовет она.       К счастью, мужчина останавливается, хотя выглядит так, будто предпочел бы делать что угодно, кроме разговора с ней. Или просто разговора. Кажется, у него действительно есть проблемы с общением. И это нормально, раньше она находила это милым и сочувствовала его трудностям. Но теперь это причиняет боль её младшему брату, и этого она не допускает. Хотя ей нужно подойти к этому вопросу с умом и быть вежливой.       — Я прошу прощения за поведение моего младшего брата, — говорит она первым делом, потому что это правда. — Это было очень грубо с его стороны и неподобающе.       Лицо Лань Ванцзи почти не двигается, застыв в том самом недовольном выражении, которое у него уже есть. Она гадает, куда делся тот милый пухлощекий мальчик, которого она встречала каждое лето. Она старается злиться не на него, а на человека, который заставил его исчезнуть (но это трудно). В конце концов ей удается подавить это чувство, и она продолжает:       — Я уверена, что А-Сянь научится и обдумает свои действия под твоим присмотром.       Лань Ванцзи кивает, словно подтверждая это, словно собирается сделать это своей личной миссией, и Цзян Яньли на этот раз не удается сдержать гнев. Она добавляет:       — Хотя, возможно, тебе стоит воспользоваться этой возможностью, чтобы поговорить и прояснить недопонимание между вами двумя.       Она выдерживает его взгляд и решает ответить на его изумленный вид улыбкой.       — Я знаю, что мой орден не очень жалует А-Сяня, и это ставит тебя в трудное положение. Мне жаль слышать, что ты пострадал от этого, и если я могу чем-то помочь, тебе достаточно просто сказать… Однако тебе не следует забывать, что если ты хочешь жениться на моем брате, орден Лань — не единственный, кто должен дать согласие на этот союз.       Она дает словам осесть; к сожалению, она не может сказать, произвело ли это какое-то впечатление на Второго Нефрита, так как он держит свои эмоции под контролем. Но она привыкла к такому, ведь Вэй Чанцзэ ведет себя примерно так же, когда его ругают.       — Я не допущу, чтобы мой брат женился на ком-то, кто причиняет ему боль, — заявляет она. — И если ты его больше не любишь или не хочешь на нем жениться, пожалуйста, скажи ему об этом прямо, чтобы он мог дви—       — Люблю. В смысле… Люблю его… Хочу жениться на нем.       Слова Лань Ванцзи одновременно удивляют её и приносят облегчение. Она позволяет своим чертам немного смягчиться и проникается сочувствием к неловкому подростку перед собой. По крайней мере, это есть. Но как бы она ни понимала, как трудно высказывать свои мысли и открывать сердце, боясь боли или осуждения со стороны тех, кто тебе дорог больше всего, она не может принять то молчаливое обращение, которому он подвергает А-Сяня. Это ранит их обоих, и этому должен прийти конец.       — Тогда, возможно, Лань-эр-гунцзы, тебе стоит начать вести себя соответственно. Уверяю тебя, моё терпение почти на исходе, а я — та из трех лотосов, у которой его больше всего. Я жду, что с этого момента ты будешь хорошо обращаться с моим братом. Я не имею в виду, что ты не можешь с ним не соглашаться, конечно, но ты должен хотя бы своими словами объяснить ему, почему обдаешь его холодом.       Она делает паузу, потому что осознает, что ему тоже было нелегко, и, к сожалению, она страдает от неспособности долго злиться на того, кому грустно. Должно быть, за эти четыре года разлуки он страдал по меньшей мере не меньше А-Сяня, если не больше, находясь в самом центре бури. У неё нет намерения причинять ему еще большую боль, напротив, она хочет, чтобы и он, и её брат были счастливы.       Она предлагает: — Если ты не уверен, что сказать ему после столь долгого времени — потому что именно так Мянь-Мянь объяснила мне проблему — ты можешь попрактиковаться со мной, я знаю А-Сяня лучше всех и могла бы помочь тебе подобрать нужные слова.       Лань Ванцзи оживляется, и на мгновение ей кажется, что он смотрит на неё с благодарностью, но затем он качает головой.       — Нет?       — Я… — Лань Ванцзи хмурится, его кулаки сжимаются. — Я должен уметь находить слова самостоятельно. Я не могу полагаться на тебя в общении с тем, за кого хочу выйти замуж. Мне нужно найти способ или—       Хотя Цзян Яньли понимает необходимость уметь выстраивать отношения только вдвоем, она также сокрушается, что ни один из них не желает просить о помощи. К сожалению, она усвоила, что единственное, что она может сделать — это оставаться рядом с ними и сказать:       — Хорошо. Я всегда буду рядом, если ты передумаешь и предложение останется в силе. Пожалуйста, сделай моего брата счастливым.       Лань Ванцзи кивает, хотя и не выглядит менее сердитым, чем раньше.       Она поворачивается и уходит, довольная обменом мнениями. Возможно, им не удастся выбраться вместе, чтобы во всём разобраться, но теперь она по крайней мере убедилась, что Лань Ванцзи знает: он всё равно должен это сделать. Она вздыхает и решает пойти поговорить с Мянь-Мянь, Вэнь Цин и Цинь Су, потому что личная жизнь этих троих, по крайней мере, вызывает больше приятных эмоций, чем разочарования.       Наказание вступает в силу немедленно, как предполагает Вэй Ин. Поэтому он направляется прямиком в библиотеку, как только ему удается обогнать Цзян Чэна (что не так уж трудно). Люди говорят, что у него плохая память, но как только он вступает на территорию библиотеки, он узнает это место. Что не является таким уж великим достижением: даже если его мать выставили с горы, Вэй Ин довольно часто возвращается сюда с отцом — и Мэн Гуанъяо, когда тот был частью поездки. Все они обожают это место. Сколько раз он сидит на террасе позади него, играя в поэтическую игру Мэн Ши или слушая, как отец читает ему свиток, пока Лань Чжань рядом с ним, и они прислоняются друг к другу?       Повинуясь инстинкту, он направляется к знакомому по воспоминаниям месту и садится там. Оно кажется меньше, чем он помнит. Или, может быть, это он слишком вырос. Это всё равно приносит чувство покоя его сердцу, которое так необходимо, чтобы унять разочарование. Это длится до тех пор, пока он кое-что не замечает: когда они были детьми, Вэй Ин подарил Лань Чжаню двух кроликов, которых поймал с огромным риском (столкнувшись с монстром, который терроризировал его детство у русла реки!). Лань Чжань вознаградил старания Вэй Ина своей первой улыбкой и словом (хотя можно поспорить, что он предложил их кроликам, а не ему). Как бы то ни было, чтобы отпраздновать это, Цансэ-саньжэнь построила сарай, чтобы у кроликов был дом. Ей как-то удалось убедить Лань Цижэня, что это не считается домашним животным. Позже, на свадьбе Вэй Чанцзэ и Цансэ-саньжэнь, Вэй Ин поймал еще двух кроликов, которых Лань Чжань тоже принес домой (все притворства о том, что они не домашние животные, были забыты). И всё же сейчас в саду не прыгает ни один кролик. Он не видит работы своей матери, хотя на самом деле не помнит, было ли её видно отсюда. Он уже собирается спуститься и проверить, когда на входе появляется Лань Ванцзи с яростным видом. Вэй Ин старается не видеть в этом плохой знак. Это просто его обычное сердитое лицо. Лань Ванцзи любит его. Не Хуайсан так сказал.       Должно быть противозаконным оставаться таким красивым с таким выражением лица, но каким-то образом это единственное правило, которое не попало на стену ордена Лань.       Вэй Ин старается игнорировать это, улыбается и машет ему рукой:       — Сюда, Лань Чжань!       С огромным удовлетворением он видит, как Лань Ванцзи поднимается и подходит к нему, тогда как в последние несколько дней тот делал всё возможное, чтобы сбежать от Вэй Ина. У всей этой неразберихи есть как минимум один плюс: теперь у Лань Чжаня нет оправданий, чтобы избегать его!       — Лань Чжань! — весело щебечет он.       — Вэй Ин, — Лань Ванцзи кивает. — Тебе следует быть внутри и уже переписывать правила.       Ургх, какая серьезность.       — Я просто хотел насладиться вечерним бризом! Ты помнишь, мы постоянно здесь сидели и играли в игры.       Выражение лица Лань Ванцзи немного смягчается.       Он был так хорош в игре, изобретенной Мэн Ши. Мастером всегда был Мэн Гуанъяо, но он определенно был вторым, а Вэй Усянь — только третьим.       — …или слушали, как мой отец или твой дядя читают историю! …или гладили кроликов там, внизу! Интересно, где сарай, в котором они живут. Я не помню, где он был, но он должен быть рядом!       Выражение лица Лань Ванцзи снова становится жестким. Он смотрит вниз, и его глаза не встречаются с глазами Вэй Ина, когда он отвечает ровным голосом:       — Его снесли.       Это откровение на долгую секунду оставляет Вэй Ина бездыханным. Он смотрит на Лань Чжаня с застывшим лицом.       — А кролики? — спрашивает он.       Подарки, которые он подарил Лань Чжаню, где они?       — Домашние животные запрещены, мне вообще не должны были позволять их держать, — говорит Лань Ванцзи.       Кровь Вэй Ина закипает в жилах. Чушь! Лань Чжань обожал кроликов! Они заставили его улыбнуться и сказать первые слова! Как они могли всё снести?! Он так часто с ними играл и так хорошо о них заботился! Мать всегда говорила ему, что питомцы учат детей ответственности и сопереживанию! И Вэй Ин не может не согласиться, потому что видел, как Лань Чжань открывался в детстве, он каждый день видит, как Цзян Чэн становится самым нежным созданием со своими собаками, и сам чувствует, как сердце становится слишком большим для груди каждый раз, когда его кот спит с высунутым языком или когда у ослика его матери мило дергаются уши от мух. Как это может быть плохо? Почему… почему…       Почему Лань Чжань не видит в этом проблемы? Сначала ему не разрешают писать им четыре года после наказания, а теперь ему даже не позволяют заботиться о невинных питомцах? Что, черт возьми, не так с этим местом?       — Ну, пить алкоголь тоже запрещено, и всё же старейшины…       — Они пили не по своей воле, кто-то… — и при этих словах он смотрит прямо на Вэй Ина обвиняющим взглядом, — подлил им в чай алкоголь. Их нельзя винить в этом нарушении.       — Что ж, тебя ведь наказали за письма матери, хотя ты об этом не знал, верно?       Глаза Лань Ванцзи слегка расширяются при этом упоминании.       — Ты знаешь о…       — Лань Сичэнь рассказал Цзян Яньли, а она рассказала мне, — быстро отвечает Вэй Усянь. — Тебе следовало мне сказать! Я бы понял, знаешь ли!       — Я не хотел винить твою мать, — признается Лань Ванцзи; его кулак сжимается на одежде.       И сердце Вэй Усяня трепещет в груди, горло так сильно сжимается, что следующие слова выходят натянутыми:       — Я бы понял, что это не твоя вина и не вина моей матери!       Но затем Лань Ванцзи бросает на него взгляд, и у Вэй Ина внезапно возникает впечатление, что, возможно, Лань Ванцзи так не считает. Это рождает сомнения в его уме. Не насчет причастности Цансэ-саньжэнь, конечно, а насчет… чувства справедливости Лань Ванцзи.       Вэй Ин, когда представлял свое будущее с мальчиком, которого считает своей родственной душой, воображал, как они путешествуют по миру, защищая слабых. Но это подразумевает борьбу с угрозами, верно? Будь то монстры или угнетатели. И всё же он видит, как Лань Ванцзи защищает тех, кто его наказал.       Почему? Вэй Ин не может постичь, как такое могло случиться.       — Вэй Ин… — шепчет Лань Ванцзи, но Вэй Ин немедленно его прерывает:       — Ты тоже считаешь, что я не прав?       Он выдерживает удивленный взгляд Лань Ванцзи, решительный и вызывающий.       — Ты тоже считаешь, что я не прав, когда говорю, что мы должны найти способ вылечить мою сестру с помощью энергии инь?       На короткое мгновение воцаряется тишина. Затем лицо Лань Ванцзи становится подобным стали, когда он отвечает:       — Это темное совершенствование. Оно никого не может спасти.       Вэй Ин думал, что из всех людей именно Лань Ванцзи поймет. Сказать, что он разочарован — ничего не сказать. Может быть, с его стороны было глупо так думать изначально.       — Ты этого не знаешь. Я говорю не о темном совершенствовании, а о новом пути, и…       — Вэй Ин… — Он инстинктивно прикладывает руку к его губам, как делал это, когда они были маленькими и болтовня Вэй Ина становилась для него невыносимой.       Сердце Вэй Ина переполнено, оно будто вот-вот выпрыгнет из груди. Это неприятно, он хочет, чтобы Лань Ванцзи понял его и его мотивы! Он хочет, чтобы тот принял его сторону, даже если он единственный, кто это сделает, этого было бы достаточно… но…       — Вэй Ин, — говорит Лань Ванцзи, явно борясь за каждое слово. — Мы не поженимся, если ты продолжишь вести себя или говорить подобные вещи.       Всё тепло, принесенное контактом, исчезает, и на секунду Вэй Ин слышит только биение собственного сердца в ушах. Оно издевается над ним: как оно может всё еще так биться, когда кажется, что оно только что разлетелось на куски. Он смотрит на Лань Чжаня, своего Лань Чжаня, мальчика, который всегда был на его стороне и чью улыбку он мечтал увидеть, и понимает…       Ты хочешь меня изменить.       И следует неизбежный вывод.       Ты не любишь меня таким, какой я есть.       И конечно, Вэй Ин должен был быть к этому готов, он говорил себе перед поездкой в Облачные Глубины, что такое может случиться. Что, возможно, они отдалились друг от друга и больше не будут даже друзьями… но он думал… он надеялся — когда Не Хуайсан сказал, что тот мальчик всё еще любит его…       Он думал, что в какой бы точке они ни оказались, Вэй Ин сможет это преодолеть.       Но он внезапно обнаруживает, что больше этого не хочет.       Он убирает руки Лань Ванцзи от своего рта и кусает губы так сильно, что становится больно.       Может быть, Лань Ванцзи не нравится, каким вырос Вэй Ин, но Вэй Ину тоже не нравится тот зануда, которым стал Лань Ванцзи.       — Может, оно и к лучшему, может, нам вообще не стоит жениться, — слышит он собственный голос.       Сейчас это больно, но не будет ли еще больнее продолжать этот фарс, любя человека, который теперь лишь воспоминание? Глаза Лань Ванцзи снова расширяются, и он бледнеет.       — Вэй Ин…!       «Мне нужно переписывать книги, Лань-эр-гунцзы. Нам стоит поторопиться и начать, пока не зашло солнце». Вэй Ин убегает в библиотеку.       Лань Ванцзи пытается перехватить его запястье, но он недостаточно быстр. Как только дистанция увеличивается, он не смеет снова её сократить. Вэй Усянь садится за самый дальний стол, какой только находит, и достает письменный прибор, упрямо глядя перед собой. Ему трудно сдержать слезы разочарования, но на этот раз легко хранить молчание. Ком в горле слишком велик; он сомневается, что хоть одно слово прорвется сквозь него, даже если бы он захотел. Мать говорит ему в детстве, что лучше улыбаться сквозь трудности, но когда у Вэй Чанцзэ случается искажение Ци, её речи резко изменяются, и теперь она часто говорит детям давать слезам волю, когда они подступают.       Но Вэй Усянь не хочет плакать перед Лань Ванцзи. Он слышит, как Лань Ванцзи садится за центральный стол, но тот тоже молчит.       Следующие три часа проходят в напряженной атмосфере, где ни один не пытается заговорить с другим, слишком сосредоточившись на собственном внутреннем смятении. Вэй Усянь не концентрируется на переписывании, не осознавая ни единого слова из того, что пишет. Вместо этого его разум полностью занят попыткой исцелить свою раненую душу. Он старается заглушить боль. В конце концов, чего он ожидал?       Немногие на самом деле женятся на своей первой любви. Хорошие люди, такие как… как дядя Цзян! Сначала он любит Цансэ-саньжэнь, но в итоге находит кого-то другого. Сейчас он счастлив с тетей Юй. Множество людей разлюбляют друг друга. В этом нет ничего плохого. Лучше признать, что вы несовместимы, прежде чем окажешься в ловушке с кем-то, кто попытается тебя изменить. Хорошо, что Вэй Усянь закончил всё сейчас. Так лучше, это…       И всё же тело не слушается рассудка, и ночь наступает раньше, чем ему удается убедить себя в своей правоте.       «До завтра», — умудряется он пробормотать, собирая вещи и выбегая из библиотеки.       Он даже не ждет ответа Лань Ванцзи. Он идет, опустив голову, по тропинке, ведущей к гостевым покоям Цзян.       «Бег запрещен», — слышит он голос у себя за спиной.       Ему очень трудно не крикнуть в ответ: «К черту тебя и твои правила!», поэтому он снова кусает губы.       Неизвестно как, но ему удается добраться до дома. Но это не дом. Это не Пристань Лотоса. Его встречают Цзян Чэн и Цзян Яньли, а не мать и отец, которых он так отчаянно хочет видеть. Ему нужны объятия матери и её слова о том, что всё будет хорошо, даже если это наглая ложь. Потому что сейчас Вэй Усяню нужно, чтобы кто-то в это верил, раз уж сам он совершенно не может себя убедить.       — А-Сянь? — спрашивает Яньли, слегка хмурясь от зародившегося беспокойства.       — Что он с тобой сделал?! — немедленно ревет Цзян Чэн.       Вэй Ин пытается улыбнуться, тронутый их защитой:       — Ах… Не сердись, Чэн-чэн, он совсем ничего не сделал, я…       Его голос охрип, как он и ожидал. Также, как он и ожидал, каждое слово обжигает горло, тяжело перекатывается на языке и отдает солью.       — Я…       Ему не удается сказать это — что он расстался с Лань Ванцзи. Поэтому вместо этого он произносит:       — Ну, вы будете рады, теперь я смогу остаться в Пристани Лотоса и стать твоей правой рукой! Больше никаких путешествий, обещаю…       — О, А-Сянь.       Прежде чем он успевает это осознать, Цзян Яньли обнимает его и прижимает его лицо к своей шее, поглаживая по голове.       — Мне так жаль, — шепчет она.       Вэй Ин шмыгает носом; он собирается открыть рот и сказать, что не нужно извиняться. Что в следующий раз он выберет более подходящую родственную душу. Что Вэй Ину не нужны объятия, он достаточно взрослый, чтобы справиться с легким горем. Но он не чувствует себя взрослым. Он чувствует себя трехлетним ребенком, которому сейчас очень нужны объятия старшей сестры. Его челюсть слишком тяжелая, язык сухой. Он закрывает рот и глаза, и на этот раз слезы текут. Он чувствует, как руки Цзян Чэна тоже обхватывают его, сжимая крепче.       — Я переломаю ему ноги.       И точно так же, как слезы, это вырывается из него. Вэй Ин смеется, он икает и смеется, пока голова не начинает болеть так же сильно, как и сердце.       Лань Сичэнь приятно удивлен, когда А-Яо приходит навестить его после занятий. Видимо, Лань Цижэнь наказывает Вэй Усяня (что не очень удивляет Лань Сичэня — он ожидал, что дядя найдет повод наказать Вэй Усяня за его проступок со старейшинами, чтобы восстановить справедливость и иметь возможность заявить, что мальчик уже наказан, если его когда-нибудь поймают), и поэтому планы А-Яо погулять со всеми в лесу отменяются.       — Я буду рад провести с тобой время, как и всегда, — отвечает Лань Сичэнь на улыбку друга с ямочками.       Сначала ему нужно закончить кое-какую работу, но это не занимает много времени. Затем они играют в вэйци за чашкой чая, как обычно, и в какой-то момент А-Яо достает старую игру с поэтическими карточками своей матери, так что ради старых времен они играют несколько раундов. Конечно, Сичэнь оказывается полностью — окончательно — разгромлен, несмотря на свои обширные познания в поэзии: у него просто нет таких навыков памяти, как у его друга, и он не может найти вторую часть стихотворения, едва услышав первый слог первой рифмы. Хотя проигрыш его не расстраивает. Напротив.       Когда ему наконец удается застать А-Яо врасплох и выиграть последний раунд, его друг одаривает его улыбкой с ямочками и соглашается остановиться на его победе. Он даже отдает Сичэню карточку со стихотворением, которую тот с таким трудом выиграл. Бумага кажется теплой в его руке, будто она всё еще пропитана духовной энергией друга. Глава ордена старается не быть слишком романтичным по этому поводу и не показывать, как сильно ему приятен этот жест. Он обещает себе подарить А-Яо что-нибудь взамен… Может быть, картину? Он определенно может это сделать. Когда-то давно Вэй Чанцзэ присылает Двум Нефритам портрет их матери, чтобы они могли помнить её даже после её смерти. Лань Сичэнь любит его, и картина висит в доме их отца в целости и сохранности, там, где её могут видеть все, кто когда-то любил её. Лань Сичэню всегда нравится рисовать, но мысль о том, чтобы сделать кому-то такой значимый подарок, как это сделал Вэй Чанцзэ, заставляет его совершенствоваться в этом деле.       Может быть, он может начать рисовать Пристань Лотоса летом, чтобы А-Яо мог видеть её и с нежностью вспоминать свой первый дом, когда вернется в Цишань. Или, может быть, картину Облачных Глубин, чтобы он помнил время, проведенное здесь вместе? Ему нужно об этом подумать.       У игры в карточки есть и другое преимущество: Лань Сичэнь рад видеть, что А-Яо выглядит свежим и отдохнувшим, полностью восстановившимся. Игра Мэн Ши идеально подходит для тренировки как ума, так и тела, и, несмотря на несколько раундов, А-Яо не выглядит измотанным. Возможно, Лань Сичэнь смотрит на него чуть дольше положенного, но если их взгляды и встречаются чаще обычного, и А-Яо это замечает, тот достаточно добр, чтобы не комментировать. Вместо этого они говорят о работе, о повседневных проблемах. Лань Сичэнь в основном говорит, А-Яо не рассказывает много о Цишань. И не потому, что Лань Сичэнь не пытается — Глава ордена Лань сразу говорит другу, что знает. Он знает, почему тот ушел на сторону Вэнь, и не осуждает его. А-Яо просто выгибает бровь и прикладывает руку к губам, пряча свою нервную, но всё еще украшенную ямочками улыбку.       — А-Нин не умеет хранить секреты, даже если от этого зависит его жизнь… — шепчет он.       — Я думаю, он умеет, но не когда от этого зависит жизнь его друга, — мягко предлагает Лань Сичэнь.       И он благодарен за это. А-Яо вздыхает и пожимает плечами, но не комментирует. Вместо этого Лань Сичэнь спрашивает его:       — Он сказал мне, что ты так и не нашел своего отца… Тебе нужно…       — Я знаю, кто мой отец. Всегда знал, — говорит А-Яо, и неожиданно его голос звучит низко и глубоко.       Должно быть, у Лань Сичэня очень красноречивое выражение лица, потому что взгляд А-Яо смягчается, и он добавляет:       — Дело не в том, чтобы он меня признал, а в том, чтобы быть ему полезным и защищать свою семью.       — Защищать? — повторяет Лань Сичэнь удивленно.       По его собственному мнению — хотя по правилам об этом нельзя говорить вслух — это другим людям нужна защита от ордена Вэнь. А не наоборот. Слишком умный А-Яо, угадывает ход мыслей друга и усмехается:       — Администрация, злобные старейшины, ты и сам знаешь не понаслышке… Помнишь лицо да-гэ, когда он понял, что ему придется взять на себя обязанности отца, пока тот восстанавливается, и что это включает в себя бумажную работу?       Улыбка Лань Сичэня превращается в ухмылку, и он мысленно извиняется перед другим своим другом. Нехорошо смеяться над его страданиями — но выражение его лица действительно неподражаемое, один из редких лучей солнца в той буре, что застает всех врасплох на дискуссионной конференции ордена Цинхэ Не после катастрофы.       — К счастью, ты был там, чтобы показать ему основы, — отвечает он, пряча нежную улыбку за очередной чашкой чая.       Когда приходит очередь Лань Сичэня занять пост главы ордена, он, в отличие от Не Минцзюэ, полностью жалеет о том, что рядом с ним нет А-Яо, чтобы сделать то же самое. Конечно, у него есть брат, который всегда любит бумажную работу, и его дядя. И, конечно, Лань Сичэню не стоит жаловаться, ведь его дяде повезло меньше: ему приходится учиться всему этому у старейшин, которые пользуются его наивностью, чтобы захватить еще больше власти, и у ушедшего в уединение убитого горем брата, чья уверенность настолько низкая, что он не может дать ни одного дельного совета. Но всё же ему не хватает присутствия друга, и он немного завидует Не Минцзюэ.       — Ну, я привык помогать в ордене Цзян, — отвечает А-Яо. — Всё, что делала Цансэ-цзюма, требует переписывания, и Чанцзэ-цзюцзю и я были единственными, кто мог это прочитать… Это было меньшее, что я мог сделать — показать ему, как всё устроено.       Они оба знают, что это не вся правда: во-первых, потому что Цансэ-саньжэнь официально не входит в орден Цзян, а лишь связана с ними узами брака. Она не должна заниматься никакой бумажной работой ордена Цзян, требующей переписывания. Но она это делает, потому что здоровье Вэй Чанцзэ очень важно, а однажды он пережил искажение Ци. Хотя причин для этого искажения Ци много, одной из них является переутомление, и с тех пор вся семья следит за тем, чтобы это не повторилось. А-Яо, будучи сначала подопечным Вэй Чанцзэ, а затем племянником, берет на себя роль его помощника, а быть помощником правой руки ордена означает иметь дело с огромным количеством бумаг.       — Им повезло, что ты присматриваешь за ними. Я уверен, что с тобой рядом ничто не может причинить им вреда. Твой отец — очень везучий человек, раз у него есть ты, — говорит Лань Сичэнь.       И это вызывает искреннюю теплую улыбку на лице А-Яо.       — Ваши слова — большая честь для меня. Я очень на это надеюсь. Ах, но Эр-гэ должен знать: ему стоит только попросить, и я сделаю то же самое для него. Кто эти злые старейшины, которые издеваются над вами? Какая стопка бумаг грозит обрушиться? Просто покажите этому нижайшему, и он позаботится об этом за вас.       Как он узнает секрет в сердце Лань Сичэня, крошечную искру ревности, которой тот сам стыдится? Это тайна, но Лань Сичэнь слишком очарован, чтобы это его волновало. Вот так просто А-Яо уводит разговор в сторону, и Лань Сичэнь осознает это слишком поздно, когда он уже на середине объяснения последней выходки старейшин.       — Кажется, старейшина У — глава этой паутины, — отвечает А-Яо, когда Лань Сичэнь делится усилиями, которые старейшина У прилагает, пытаясь найти виновника того, что теперь называют «Чайным инцидентом».       — Ах, ну, он самый старый из действующих старейшин, это нормально, что люди полагаются на его опыт, — отвечает Лань Сичэнь дипломатично.       Старейшина У определенно доставляет ему больше всего хлопот. Что логично: будучи бывшим учителем, как и дядя Цижэнь, он пользуется большим уважением и вырастил большинство своих коллег. Он также связан с семьей Учителя, которая была ближе всего к бессмертным в ордене Лань в прошлом столетии, а его родственники вступили в брак с семьями нескольких других старейшин, включая старейшину Цзюня, второго по влиятельности. Его репутация безупречна. Его родословная чиста уже много лет. А-Яо слушает эти объяснения и не пытается их оспаривать, в отличие от Не Минцзюэ, который всегда отвечает: «да какая разница, это просто делает его еще большей занозой в заднице».       Мысль о друге заставляет его почему-то хихикнуть.       — Прости, мне кажется, я только и делаю, что жалуюсь, когда я в такой хорошей компании и должен быть только счастлив.       — Всё в порядке, на вас лежит больше ответственности, чем на ком-либо другом, я рад, что вы доверяете мне настолько, чтобы делиться своей болью.       — Ты ведь знаешь, что тоже можешь это делать, верно?       — Ах, но если я начну, весь наш вечер превратится в сплошные жалобы! Я бы предпочел сосредоточиться на приятном обществе. Такой чудесный вечер.       Вечер и правда чудесный… Ровно до захода солнца, когда Лань Ванцзи появляется на пороге его кабинета.       — Сюнчжан… — говорит он.       — Ванцзи? Что случилось? — отвечает Лань Сичэнь с тревогой.       А-Яо склоняет голову направо с сомнением в глазах, будто он не видит по-настоящему раздавленного вида на лице Лань Ванцзи.       Лань Ванцзи, кажется, даже не замечает присутствия Мэн Гуанъяо, вместо этого он делает два шага в сторону Лань Сичэня, и остальное — рефлекс с обеих сторон. Лань Сичэнь раскрывает объятия, и Лань Ванцзи кладет голову на плечо Лань Сичэня, чтобы спрятать всё лицо. Затем раздается его приглушенный голос:       — Слова прозвучали неправильно…       О нет, Ванцзи.       Лань Сичэню очень жаль своего младшего брата. Он не знает, что сделать, чтобы всё исправить, чтобы слова прозвучали верно и чтобы тот перестал страдать. Он никогда не знает. Его сердце разбивается, когда он видит, как это случается снова и снова.       — Если я могу кое-что предложить, — раздается голос А-Яо за его спиной.       Лань Сичэнь не может повернуть голову в его сторону, его руки заняты младшим братом, но ему и не нужно. А-Яо делает шаг вперед и закрывает дверь кабинета, чтобы обеспечить им уединение. Умная мысль. Последнее, что им нужно — это чтобы какой-нибудь проходящий мимо старейшина стал свидетелем слабости Лань Ванцзи и отчитал его за чрезмерную печаль. Он посылает А-Яо благодарную улыбку и кивает, приглашая его высказаться.       — Возможно, если Лань Ванцзи… — Лань Сичэнь чувствует, как Лань Ванцзи вздрагивает в его руках при этом титуле, он не понимает почему, но немедленно просит А-Яо оставить формальности на время. — Что ж, если Лань Ванцзи так трудно высказать свои мысли Вэй Усяню, возможно, ему стоит попробовать действовать вместо этого.       Лань Ванцзи не особо реагирует на совет, поэтому Лань Сичэнь поглаживает его по спине, стараясь подбодрить. Вполне возможно, что тот просто не в состоянии сейчас говорить. А-Яо продолжает:       — Я провел много времени с семьей Вэй, и если я чему-то у них научился, так это тому, что они доверяют действиям больше, чем словам. Просто извинений будет недостаточно, если за ними не последует реальное изменение в поведении. Вэй Усянь такой же.       Лань Сичэнь чувствует, как Лань Ванцзи слегка расслабляется в его объятиях, и тот кивает, всё еще прижимаясь лицом к плечу брата. Но это начало. Он услышал. Он попробует. Лань Сичэнь рад, что тот попробует, но также чувствует напряжение. Он обещает себе поговорить с Цзян Яньли завтра первым делом с утра, чтобы прояснить ситуацию. Но сейчас его брату нужны утешение и поддержка.       — Спасибо, А-Яо, — шепчет он другу.       А-Яо понимает его тон и прощается легким кивком головы. Он оставляет их наедине. Как только он выходит за пределы слышимости, Лань Сичэнь обнимает младшего брата крепче и обещает:       — Всё будет хорошо, Ванцзи.