Горящие крыши

      Лань Цижэнь нечасто навещает старшего брата в его уединении. Пока Лю Хуа, госпожа Лань, была жива, он раз в месяц приходил на встречи. Чтобы держать мужчину в курсе дел ордена и умолять его одуматься и заняться воспитанием сыновей. Это никогда не помогало, и потому, когда Лю Хуа умерла, а Цинхэн-цзюнь все равно отказался вернуться к мирской жизни, Цижэнь думал, что сказал своему старшему брату последнее «прощай».       Но затем Лань Ванцзи так сильно тоскует по матери, что опускается на колени прямо в снег перед самой бурей, и Цинхэн-цзюню приходится принять сына и укрыть его в своем доме до начала непогоды. После этого Лань Ванцзи отправляют в Пристань Лотоса на восстановление, и ситуация улучшается. Прежде закрытая дверь теперь оказывается открыта, и дети вместе с Цижэнем знают, что она не заперта. Все определенно принимает наилучший оборот, когда после возвращения со свадьбы Цансэ-саньжэнь и Вэй Чанцзэ психическое здоровье Цинхэн-цзюня резко идет на поправку.       Происходит это благодаря курильнице для благовоний, которую Цансэ-саньжэнь, судя по всему, дарит ему (через Лань Юаня и Лань Цзюань). Он говорит, что она приносит ему приятные сны и некоторый покой, так как со дня кончины жены он страдает от бессонницы. С этого момента он разрешает сыновьям навещать его столько раз, сколько они пожелают. Сначала все начинается с малого, всего раз в месяц, как было и с их матерью, а затем превращается в «каждый раз, когда вам это нужно».       Несмотря на это, Цинхэн-цзюнь по-прежнему отказывается покидать дом или прекращать свое уединение, что все еще злит Цижэня достаточно сильно, чтобы навещать брата лишь в случае крайней необходимости. Чаще всего он просто кивает мужчине, когда оставляет там племянников или забирает их обратно домой.       Но затем здоровье Цинхэн-цзюня ухудшается так же быстро, как до этого улучшалось. Дело доходит до того, что даже старейшины начинают опасаться за его жизнь. Лань Цзюань и Лань Юань навещают его, проверяют пульс и Ци ежедневно, так как он находится на грани искажения Ци. Лань Цижэнь впадает в ярость и в очередной раз умоляет брата просто покинуть этот проклятый дом и переехать в комнату поближе к лечебнице, где в случае худшего он сможет получить помощь. Лань Цижэнь ожидает в ответ грубый отказ, какой обычно и получает, но тут к голосу Цижэня присоединяются голоса Лань Ванцзи и Лань Сичэня, и воля Цинхэн-цзюня колеблется. Колеблется достаточно для того, чтобы он закрыл глаза и согласился попробовать.       Он не справляется даже с тем, чтобы выйти за пределы старого барьера дома госпожи.       Лань Цижэнь видит, как его брат падает на землю, не в силах перевести дыхание, словно задыхается всего в нескольких шагах от горечавок.       В тот день он понимает: возможно, когда брат говорит, что не может покинуть дом, он просто честен.       Его первой мыслью становится то, что это может быть проклятием: вдруг Лю Хуа, разгневанная, какой она всегда и была, проклинает мужа, чтобы тот разделил ее собственную участь после ее смерти? Но затем Лань Цзюань говорит ему, что это маловероятно. Что она тоже страдает от подобных кризисов за год до искажения Ци, которое едва не убивает ее в 15 лет. В тот день она объясняет Цижэню, что порой, пока тело здорово, разум причиняет подобные неприятности. Легкие Цинхэн-цзюня в порядке, проблема кроется в его голове, и тело реагирует на стресс вот так, заявляя миру, что больше не может справляться.       Это бесконечно смущает Лань Цижэня. Как? Как тело может считать, что правильный ответ на стресс — это вот такое? Это же противоположность инстинкту выживания, наперекор всему, чему заклинатели учатся всю жизнь, в совершенстве контролируя свое тело и дыхание! Но после того происшествия он дает брату некий кредит доверия и долю сочувствия.       Хотя он задается вопросом, почему тело его брата, которого всю жизнь славят как гения и вундеркинда и который бросает все обязанности, чтобы спрятаться, ломается, в то время как тело Лань Цижэня все еще твердо стоит и в порядке, вопреки ощущению, будто его тоже придавливает грузом обязанностей, оставленных на его плечах в последнее десятилетие.       — У каждого из нас свой предел прочности, — говорит ему Лань Цзюань.       — Одаренные дети часто более хрупкие, чем остальные, — добавляет Лань Юань в тот день своей жене. — Окруженные взрослыми, они просто учатся лучше это скрывать.       Его голос несет в себе более глубокий смысл, который могут понять лишь те, кто вырос рядом с ним: в конце концов, Лань Юаня тоже называют вундеркиндом. Трагедией, совсем как Цинхэн-цзюня.       Лань Цзюань говорит Лань Цижэню, что, возможно, если дать Цинхэн-цзюню то, на чем он сможет сосредоточиться, это поможет ему поправиться. Поэтому Цижэнь просит его переписать всю библиотеку. Благодаря Цансэ-саньжэнь он знает, что в будущем это место может оказаться под угрозой сожжения (из-за потенциального нападения Вэнь). Она утверждает, что изобрела способ предугадывать будущие события, но ей все еще нужно проверить, насколько это точно. В те времена отношения между орденами Цзян и Лань находятся на своем пике, и потому старейшины прислушиваются и соглашаются попробовать. Копирование и сокрытие свитков в любом случае необходимо сделать, и если это может помочь Цинхэн-цзюню взять себя в руки… Все это только к лучшему.       Цинхэн-цзюнь принимает новую обязанность с благодарностью за передышку. Хотя он по-прежнему ежедневно совершенствуется, как и обещает, он говорит Лань Цижэню, что это позволяет ему на несколько часов отвлечься от собственных мыслей, и это действительно помогает.       Лань Цижэнь рад дать своему брату хоть какую-то опору. Когда они возвращаются после катастрофы на совете ордена Цинхэ Не, Цинхэн-цзюнь в ответ помогает Лань Цижэню справиться с большинством сопутствующих проблем. Орден Не всегда является союзником ордена Лань, и теперь, когда глава Не ослаблен, а Не Минцзюэ приходится выполнять половину обязанностей своего отца, наступает момент, когда они должны продемонстрировать свою полную поддержку. Лань Сичэню тоже требуется помощь, поскольку его лучший друг страдает, и Лань Цижэнь благодарен за то, что он не единственный, на кого может положиться его старший племянник. Он старается изо всех сил, перечитывая книжные заметки Цансэ-саньжэнь о том, как сделать детей счастливыми, но все же это не его конек. Вероятно, никогда им и не станет. И хотя Цинхэн-цзюнь по-прежнему ведет себя неловко со своими сыновьями, он справляется вполне достойно, заполняя пробелы там, где Лань Цижэню не хватает умения.       Это кажется немного похожим на то, какими они бывают в юности, какими им надлежит быть, если бы судьба не вмешивается.       К счастью, хотя они и не привозят из Цинхэ хороших новостей, Лань Юань возвращается с новым подарком от Цансэ-саньжэнь: второй курильницей для благовоний, которая определенно помогает Цинхэн-цзюню с его бессонницей. Его здоровье улучшается настолько, что они больше не боятся его потерять. Что приходится как нельзя кстати, ведь вскоре после этого Лань Цзюань наконец удается миновать опасный рубеж одной из своих беременностей, и все внимание Лань Юаня переключается исключительно на жену и будущего ребенка.       А затем случается инцидент с письмами, и все делает несколько шагов назад. Лань Цижэнь впадает в ярость из-за мужа своей кузины, в какой-то мере из-за своих племянников, но вновь и из-за брата тоже… Который, как выясняется, знает о существовании писем и о том, что они находятся у Цансэ-саньжэнь, пусть даже он и не в курсе заговора, разворачивающегося у него под носом, ради того, чтобы Лань Ванцзи и Лань Сичэнь могут их получить.       — Это их наследие, они должны им владеть, — все равно говорит Цинхэн-цзюнь, когда его ставят в известность.       И хотя Лань Цижэнь согласен с этим в принципе — как он может не согласиться, когда видит, в каком отчаянии находятся Лань Ванцзи и Лань Сичэнь при мысли о запрете читать слова их матери? — то, как его брат в очередной раз принимает сторону покойной Лю Хуа, вызывает у него тошноту.       Он покидает дом в ярости и переходит барьер, задаваясь вопросом «почему». В следующие несколько дней он настолько разгневан, что это заставляет его кашлять в промежутках между словами. Тогда он задумывается, не переходит ли стресс из его головы в легкие, подобно болезни его брата… а несколько дней спустя он начинает кашлять дурной кровью раз за разом. Доходит до того, что это вызывает тревогу, и лекари (не Лань Юань, которого к тому моменту только увольняют) прописывают ему успокаивающий чай.       В последующие годы это мало помогает и уж точно не успокаивает его. Лань Цижэню требуется три месяца, чтобы пожалеть о том, что он соглашается с наказанием старейшин для своих племянников. Четыре — чтобы осознать: даже если его племянники стараются изо всех сил, всегда находится правило, к которому можно придраться. Пять — чтобы усомниться в самой основе своего воспитания.       Правила могут использоваться для хаоса, а не для порядка, для издевательств, а не для руководства.       О, за годы своего пребывания на посту исполняющего обязанности главы ордена Лань Цижэнь более-менее понимает, что старейшины не всегда мудры и порой используют его наивность и неопытность, чтобы добиться определенных вещей… Но это всегда делается ради высшего блага ордена, поэтому он не испытывает желания бунтовать. Он чувствует благодарность, потому что Лань Цижэнь молод и неопытен, и он упускает те моменты, которые можно улучшить.       Но зрелище того, как так издеваются над его племянниками, открывает ему глаза. Видеть, как правила, которые возвращают его мир в порядок, когда тот оказывается повергнут в прах, теперь используются против него самого… Лань Цижэнь может вынести многое, очень многое, но это…       Он злится на Цансэ-саньжэнь за то, что она совершает, но ее блокнот помогает сделать его племянников счастливее. Это заставляет Лань Ванцзи быть более открытым, а Лань Сичэня — более решительным в своих желаниях. Она совершает ошибки, но он не может отрицать и то правильное, что она делает. И точно так же он не может отрицать правоту старейшин, но вместе с тем и их неправоту.       Это неправильно. Это ненормально.       И он не знает, как это остановить.       Вот почему, когда он встречается со своим братом в доме для уединения, он спрашивает его:       — Что я могу сделать?       В прошлом Цинхэн-цзюню удается подчинить волю старейшин своей собственной, а это тот поступок, в котором Лань Цижэнь никогда не преуспевает. Поэтому он надеется, что старший брат даст ему подсказки, руководство — что угодно, лишь бы он может вытащить Лань Ванцзи и Лань Сичэня из этого бесконечного круга наказаний.       К сожалению, Цинхэн-цзюнь мало чем может помочь. Да, в какой-то момент ему удается одержать верх над старейшинами. Но тогда у него еще остается то, чем можно торговаться: репутация, которая все еще важна для мира и которой он может угрожать. Он говорит, что раскроет правду, чтобы спасти жизнь Лю Хуа. Затем, чтобы его сыновьям разрешают быть с Лю Хуа, он обещает ордену, что попытается достичь бессмертия, дабы вернуть хотя бы часть чести. В конце концов, это его вина, что старейшина, который ближе всех подходит к бессмертию, к несчастью, погибает, и он искупит это собственным талантом как ученик Учителя. Но теперь?       Теперь он раз за разом доказывает старейшинам, что с его здоровьем он никогда не достигнет бессмертия. Что он недостоин называться учеником Учителя и продолжать их наследие. Из-за того, что он заперт на столько лет, мир забывает о его существовании или, по меньшей мере, перестает заботиться.       — Мне больше нечем торговаться. Я уже отдал все, — признается он, и его охрипший, сиплый голос заставляет Лань Цижэня бояться, что тот снова упадет на землю без дыхания.       — Вот мой единственный совет, когда ты имеешь дело со старейшинами, Цижэнь: сохраняй за собой хотя бы немного власти, следи, чтобы ты никогда не отдаешь себя полностью ради удовлетворения их требований, иначе ты окажешься в их полной милости.       Это не самый лучший совет, поскольку он не решает ни одной проблемы, с которой Лань Цижэнь сталкивается в то время, но он все равно следует ему. Лань Цижэнь не может открыто бунтовать против старейшин, у него не хватает власти, но он может каким-то образом подготовить к этому Сичэня. Чтобы его племянник не совершает тех же ошибок, какие делает Цижэнь, когда принимает на себя обязанности главы ордена.       Этого недостаточно, чтобы переломить ход борьбы за власть и уравнять силы, но это начало.       Так он и поступает. И он сохраняет свою власть, использует свое доброе положение Великого мастера, чтобы получить некоторое влияние. Поскольку он не может преподавать круглый год, как мечтает, ему дают исключительную ответственность за обучение в Облачных Глубинах (которое длится всего несколько месяцев, причем продолжительность зависит от объема его работы), где он обучает молодых господ и будущее мира заклинателей. Это дает ему легитимность. В глазах некоторых старейшин Лань Цижэнь навсегда остается ребенком: вторым сыном, который не создан для своего положения, вечно неженатым мужчиной, ничего не знающим о реальной жизни. Но мир знает Лань Цижэня как мудрого учителя, который может обучить любого ученика основам заклинательства и дисциплины. Поэтому, пока у него нет власти во время встреч с ними наедине, на публике благодаря этому он может отвоевывать позиции шаг за шагом.       И когда в прошлом году Лань Сичэнь приходит к власти, они, будучи загнанными в угол, находят друг в друге союзника. Это все еще не идеальный вариант, они по-прежнему остаются в меньшинстве во время заседаний совета, но это лучше того, с чем Лань Цижэню приходится иметь дело всю свою жизнь.       Так что он принимает это как победу.       Но инцидент с чаем сводит на нет многие из тех малых побед, которые он с трудом завоевывает на протяжении многих лет.       Теперь старейшины разочарованы в нем, они считают, что он плохо справляется с учениками (потому что, конечно же, один из них должен быть виновником). Они даже предлагают, чтобы один из них помогает и выступает в качестве второго учителя во время обучения.       Сегодня Лань Цижэнь совсем не чувствует себя победителем, когда стучит в дом своего брата.       Цинхэн-цзюнь открывает дверь почти сразу и приподнимает бровь, когда понимает, что Цижэнь приходит один. Но он не показывает своего беспокойства и дарит мужчине улыбку — пусть и печальный призрак того, чем она когда-то является.       — Я приготовлю чай, устраивайся как дома.       Цижэнь так и поступает и садится за стол. Тот самый стол, на который он столько лет назад во время своих визитов складывает все ежемесячные бумаги. Сейчас между ними нет никаких бумаг. Их нет с тех самых пор, как Лю Хуа уходит. Когда Цинхэн-цзюнь поворачивается к нему с двумя чашками чая, Лань Цижэнь говорит:       — Сичэнь и Ванцзи сейчас у Лань Цзюань и Лань Юаня. Там праздник со всеми людьми, кто раньше бывает в Пристани Лотоса.       Цинхэн-цзюнь кивает и, к счастью, не спрашивает, почему Лань Цижэнь не идет. Лань Цижэнь вообще никогда не любит праздники, как и Ванцзи — хотя у него все никогда не бывает так плохо, как у племянника. Но сама причина, по которой он не идет, кроется в другом.       — Я беспокоюсь о твоем сыне, — говорит Лань Цижэнь.       — О каком именно? — спрашивает Цинхэн-цзюнь.       — О том, который сейчас глупо влюблен! — сердито ворчит Лань Цижэнь, словно это вина Цинхэн-цзюня, что его отпрыск питает такие сложные чувства, которые Лань Цижэнь не понимает.       Наверное, так оно и есть.       — О каком именно? — спокойно повторяет Цинхэн-цзюнь.       Глаза Лань Цижэня округляются.       — Сичэнь тоже?       В его глазах мелькает понимание, и он трет ладонями лоб, перекашивая свою священную лобную ленту. Ему не требуется много времени, чтобы перечислить всех людей, с которыми Лань Сичэнь общается и проявляет хоть малейший интерес. И еще меньше времени — чтобы получить имя.       — Конечно, этот мальчик, Мэн Гуанъяо, я должен это предвидеть, это же так очевидно… Всегда так и есть.       Ему придется хотя бы сделать своему старшему племяннику справедливое предупреждение о надсмотрщике (от самого этого слова его тошнит). Возможно, это его вина, что он не проявлял особой нежности, когда Сичэнь был еще ребенком. Он жалеет об этом, но помощь в воспитании он получил лишь тогда, когда Лань Сичэню исполнилось 9 лет, так что, возможно, это уже слишком поздно. Сейчас Лань Цижэнь видит, как самое мимолетное проявление привязанности, подарок, доброе слово и защищающее поведение, направленные в его сторону, делают Сичэня счастливым. А Мэн Гуанъяо всегда ведет себя так по отношению к тем, кто был ему дорог.       Цинхэн-цзюнь смутно размышляет, не совершил ли он то, чего не следовало. Прошло уже много времени с тех пор, как бедный Сичэнь приходил к нему, только-только осознав свои чувства к двум лучшим друзьям, растерянный и пристыженный тем, что не способен выбрать кого-то одного. Он не знает, прав ли Лань Цижэнь в своей догадке, и не расспрашивает дальше — это личные дела Лань Сичэня, а Цинхэн-цзюнь не хочет лезть без приглашения. Он и так уже слишком много раз причинял боль своей семье.       — Почему он не поговорил со мной об этом? Почему он рассказал тебе, а не мне? — спрашивает Лань Цижэнь, все еще уязвленный, потому что судьба безжалостна.       Он не говорит: «тебе ли не знать, чья жизнь была разрушена глупым из-за любви решением», но это все равно витает в воздухе. Цинхэн-цзюнь уже задавал себе этот вопрос, и, в отличие от своего брата, у него было время подумать об этом. Много времени.       — Возможно, легче говорить с кем-то, кому любовь причинила боль, чем с тем, кто ее боится.       — Я не боюсь любви, — протестует Лань Цижэнь, краснея, и все еще цепляется за слова Учителя, как за броню. — У любви много форм и видов, я просто остерегаюсь одного типа.       Цинхэн-цзюнь оставляет это за ним, так как по себе знает, каким беззащитным чувствует себя человек, когда его щит разбит. Он даже говорит то, что Учитель когда-то сказал ему и что он сам повторил Сичэню, когда тот тоже сомневался:       — Видов любви столько же, сколько людей, и пытаться любить так, как это делают другие, столь же неудобно, как носить обувь своего отца. У тебя свой собственный путь, Цижэнь, и ты счастлив и доволен им, это все, что имеет значение.       Лань Цижэнь, однако, не выглядит успокоенным его словами, он кусает губы. Новая привычка, которую он приобрел после того, как начал кашлять кровью.       — Я просто не понимаю, почему Сичэнь не рассказал мне.       Ванцзи ведь в конце концов рассказал. Ну нет, он не рассказал, но показал ему это, целуя Вэй Усяня и раз за разом обматывая свою тренировочную ленту вокруг запястья мальчика. Это было достаточно ясно. Лань Сичэнь никогда не совершал столь громкого жеста! И когда он счастлив, Лань Сичэнь может часами болтать о каждой мелочи, что происходит за его день, так почему же?       Цинхэн-цзюнь знает, и, возможно, Сичэню помогло бы, если бы он рассказал Цижэню хотя бы эти мелочи.       — Я думаю, дело не в тебе. А в ордене, в его ответственности перед ним. Возможно, он думает, что раз этому не суждено быть, то и говорить об этом не нужно.       — Не суждено быть? Почему бы этому не быть?       — Он глава ордена, у него есть свой долг, ты прекрасно знаешь, что он за собой влечет.       Воспоминание об этом тяжким грузом лежит на сердцах обоих, это старая рана, которой так и не удалось по-настоящему затянуться. Она может никогда не покинуть их сердца, уродливый и постыдный шрам. Лань Цижэнь вздрагивает от этого воспоминания.       — Он думает… что я… — запинается он, совершенно красный. А затем во фрустрации ударяет кулаком по собственному колену. — Я бы никогда не заставил его жениться ради ордена! Я бы никогда…       Но он знает, что старейшины бы заставили, старейшины так и поступили. Они давили на Цижэня, пока тот не сломался, пока непоколебимая воля Цинхэн-цзюня наконец не прогнулась, и именно Лю Хуа пострадала. Как бы он ни ненавидел ее, то, что он наполовину виновен в том, что ее принудили вынашивать наследников Лань, никогда по-настоящему не давало ему покоя.       — Я бы боролся со старейшинами ради этого, — заявляет Цижэнь. — Ты можешь сказать ему, я никогда не позволю этому случиться с ним: свадьбы без любви исключены, а о наследниках ордена мы побеспокоимся…       Он не знает, что будет делать с наследниками ордена, точно так же, как не знал и тогда. Но он знает, чего делать не станет, чего не позволит им сделать. Это ошибка, которую Цижэнь совершит лишь однажды, и Лань Сичэнь никогда ее не познает.       — Ему не следует беспокоиться об этом, в конце концов мы найдем решение. Он женится на том, на ком захочет, если у него кто-то будет, и ни на ком, если никого не будет. Его никто не принудит в этом деле, и если мне придется сражаться с каждым старейшиной каждый день, чтобы это оставалось правдой, я буду это делать.       Теперь, слыша собственные слова, он обнаруживает, насколько это правда. Точно так же, как в тот день он в глубине души знал, что никогда не сможет притворяться и взять жену. Иногда ты просто знаешь.       Цинхэн-цзюнь улыбается:       — Тебе следует сказать ему об этом самому, я уверен, он будет рад узнать.       — Так и сделаю! — решительно обещает Цижэнь.       — Тебе следует сказать это и Ванцзи тоже, мальчику нужно слышать подобные вещи, чтобы знать, что это правда, намеков ему недостаточно, чтобы поверить, — просит Цинхэн-цзюнь.       Упоминание младшего племянника лишает тело Цижэня всех сил и жизни, и он почти падает на стол без всякого изящества, обессиленный.       — Вэй Усянь меня беспокоит, — признается он, едва не ноя.       Он только что пообещал, что его племянники могут жениться на ком хотят, но это не значит, что он должен радоваться этому и не переживать за их выбор. И он беспокоится, он так сильно беспокоится прямо сейчас. Раньше он думал, что все будет хорошо, смирился с тем, что станет родственником самой Цансэ-саньжэнь, а затем… затем Вэй Усянь выкинул такой трюк, и теперь он снова боится.       Цинхэн-цзюнь позволяет ему жаловаться, и Цижэнь пересказывает то, что произошло со старейшинами (в процессе в глазах брата мелькает мимолетный огонек понимания), а затем — о катастрофе в классе и своей реакции.       — Все сложно, — вот что он говорит в конце. Что не очень-то помогает. — Я мало что знаю об этом мальчике, так как никогда его не встречал, но, похоже, он делал Ванцзи счастливым.       — Делает, — признает Лань Цижэнь. — Он действительно делает его счастливым… или отчаявшимся. Ты знаешь, что Ванцзи вручил мне переписанный текст в тот день, когда они поссорились? В нем была орфографическая ошибка! Ванцзи годами не допускал орфографических ошибок. Похоже, Вэй Усянь постоянно управляет его настроением.       Совсем как Лю Хуа когда-то в прошлом с Цинхэн-цзюнем. Так что он понимает, что так сильно пугает его брата.       — И как ты можешь быть так спокоен? — плюется Лань Цижэнь. — Из-за его выходки кто-то мог погибнуть, а его заявления можно воспринять как путь темного заклинательства! Это разрушило всю мою работу за последние несколько лет, и если я паду, Лань Сичэнь останется совсем один лицом к лицу со старейшинами! Хуже того, ты на собственном опыте знаешь, как скверно все может закончиться, и он может утащить Ванцзи за собой!       Даже два дня спустя после тех событий страх все еще сидит в утробе Лань Цижэня, бушуя и пожирая изнутри. Он не может потерять своего племянника. Он не может пережить эту трагедию во второй раз, он не думает, что достаточно силен для этого. Потеря Учителя, затем то, как он едва не лишился брата, сломило его. Но любовь, которую он питал к ним, совершенно отличается от той, какую он испытывает к своим племянникам. Он вырастил их, он не может… в великом порядке вещей он должен уйти первым. А вся жизнь Лань Цижэня строится на порядке.       Цинхэн-цзюнь бросает на него сочувственный взгляд и берет время на размышление. Много времени. Возможно, дело в его уединении — теперь все, что он делает, происходит медленно. В то время как раньше он всегда первым со всем справлялся, говорил или думал, порой слишком быстро, чтобы люди успевали за ним. Хотя кто-то может счесть, что ему полезно быть менее безрассудным, это еще одна черта, из-за которой Лань Цижэнь не узнает своего брата.       «Ты проводишь здесь так много времени, допрашивая себя обо всем, и все же у тебя нет вообще никакого ответа даже спустя десятилетие…» — горько думает он.       Однако Лань Цижэню не приходится ждать ответа целое десятилетие:       — Ты знаешь мать Вэй Усяня, разве она из тех, кто позволит темное заклинательство?       — Нет, — признает Лань Цижэнь.       Как бы сильно он ни злился на эту женщину, в этом он не может ее обвинить. Никогда. Она лжет, она сеет неприятности повсюду, куда бы ни направлялась, не заботясь о последствиях, и она флиртует, даже не желая продолжать… Она сочетает в себе многое, но она точно не из тех, кто станет поощрять темное заклинательство.       К тому же она хорошая мать и родитель. Книга с советами, которую она ему предложила, до сих пор лежит в его личной библиотеке, и пусть он давно в нее не заглядывал, она помогла. Она была единственной, кто пожелал оказать ему хоть какую-то помощь в этой области: воспитании детей. Старейшины лишь твердили ему жениться, чтобы жена заботилась о его племянниках вместо него. То был первый раз, когда он их не послушал, и когда он намеренно поступил наперекор, из вредности, дабы доказать им, что вовсе не обязан этого делать. Первый раз, когда он искренне, абсолютно подумал, что они неправы.       — Но иногда дети ослушиваются своих родителей, — говорит он брату.       — Да, иногда ослушиваются, — подтверждает Цинхэн-цзюнь.       Он никогда не был хорошим учителем, поэтому не может дать брату никакого дельного совета о том, как справляться с учениками. Он и отцом хорошим не является: он отсутствовал слишком долго, чтобы называться так, пусть даже и пытается сейчас. И все же он говорит:       — Возможно, тебе стоит поговорить с ним…       — Я говорил с Ванцзи…       — Нет, с Вэй Усянем, вот так же, объяснив, почему ты так взбешен его выходкой. Расскажи ему о жизни, которая могла оборваться. О прогрессе, который ты потерял. Так ты сможешь увидеть, доброе ли у мальчика сердце. Тогда ты узнаешь, возможно, это развеет твои сомнения.       Это… хороший совет. Лань Цижэнь ненавидит это признавать.       — А если ему все равно?       — Ну, тогда нам придется попросить Ванцзи все переосмыслить.       — Послушает ли он?       Потому что Лань Цянсы в свое время определенно не послушал, а Ванцзи — его сын. Цинхэн-цзюнь закрывает рот и снова погружается в задумчивое молчание на долгий миг. Тишина между двумя братьями звучала громко.       — Если нет, тогда нам придется защитить его, чтобы он не кончил как я, полагаю. Но мне хочется верить, что его сердце сделало правильный выбор.       Лань Цижэнь хочет сказать, что сердце Лань Цянсы этого не сделало, но молчит.       — Но что насчет его теории?       — Его теории? — повторяет Лань Цижэнь, удивленный сменой темы.       — Насчет энергии Инь. Имеет ли она под собой какие-то основания? Как много наших учениц так сильно страдают от использования энергии Ян?       Лань Цижэнь запинается от недоверия, но два дня позволили ему тоже обдумать всю эту дискуссию, а отсутствие аудитории из молодых влиятельных умов помогает отступить на шаг назад. Он задумывается над этим. Пожалуй, дважды.       — Думаю, за последнее десятилетие у нас было… пожалуй, четыре ученицы, которым пришлось прекратить заклинательство, потому что энергия Ян сделала их больными, — признает он.       — Из скольких учеников?       — Из сорока.       Большинство из них — внешние ученики, лишь дюжина принадлежит к главной кровной линии Лань. И никто из них не заболел. Несмотря на их строгие законы, их орден очень популярен. Кто-то сказал бы, что это потому, что у них красивые ученики и что женщин легко увлечь. Лань Цижэнь не верит, что это правда, но, возможно, он предвзят. Он никогда не принимал решений, основанных на плотских желаниях, черт возьми, он никогда и не испытывал подобного желания, за исключением, разве что, когда дело касалось базовых потребностей вроде еды или питья. Он думает, это больше связано с тем фактом, что заклинательство дает женщинам шанс не выходить замуж, что аскетичный образ жизни предоставляет им безопасное место для учебы и что у ордена Лань в какой-то момент фактически была женщина-глава ордена (пусть даже это и закончилось катастрофой), так что у них есть надежда на успех.       — Так много? — говорит Цинхэн-цзюнь, хмурясь. — И все настолько плохо?       Лань Цижэнь кивает, это всегда было проблемой. Те четыре ученицы тоже были талантливы, но затем внезапно в подростковом возрасте они стали так сильно страдать, что просто сдались. Одно дело — страдать от тренировок, ведь ты знаешь, что у этого есть цель, отдача… но эта болезнь приносила им только боль. Насколько ему известно, Цзян Яньли — единственная женщина, о которой знает Лань Цижэнь, кто настаивает на продолжении пути заклинательства, несмотря на хроническую болезнь.       — Это называется эндометриозом, — говорит он брату, повторяя слова лекаря (не Лань Юаня, потому что Лань Юань мог быть ханжой, и это говорит Лань Цижэнь, который и сам был известен как ханжа).       — И это неизлечимо? — спрашивает Цинхэн-цзюнь.       — Нет. Это связано с их репродуктивной системой, но чем больше они пытаются подавить это обычным способом, тем хуже все становится.       Потому что существуют некоторые обычные способы подавить это. В теории все женщины испытывают небольшие трудности, когда начинают путь заклинательства. Все начинается с ощущения Ци внутри своего тела, затем с очищения от энергии Инь, и обычно это прекращается, как только они осваивают этот навык. Если же это доставляет слишком много хлопот, они обучаются второму пути, который позволяет им помогать выводить энергию Инь куда-то вовне, используя веера, ленты или любое второстепенное оружие, которое резонирует с их Инь и женской стороной. Орден Лань, опять же, с их музыкальным заклинательством, является одним из лучших вариантов для этого. Именно так их предок справлялся с проблемой, это безопасный способ преуспеть. Но в некоторых редких — действительно тяжелых случаях, когда проблема на самом деле представляет собой болезнь, имеющую название — этого недостаточно.       Одна из больных учениц настаивала, она пыталась и пыталась снова: она была надеждой своей деревни, они все копили деньги, чтобы отправить троих своих талантливых детей в орден, дабы те могли стать заклинателями, и она оказалась единственной из них, кому удалось сформировать ядро. Вся надежда ее деревни зависела от ее успеха. Поэтому она превозмогала, но продолжала пытаться. Она оставила путь меча и использовала только музыкальное заклинательство, и это дало небольшую передышку, но ненадолго. Затем она начала падать в обморок каждый раз, когда использовала духовную энергию. Она заболевала каждые две недели, иммунная система подводила ее. Она говорила Лань Цижэню с некоторой грустью, что легче сосчитать те дни, когда она не была больна, чем те, когда она была здорова. Он направил запрос старейшинам, чтобы попросить заколдованные одежды Цзян Яньли и другие инструменты, дабы помочь ученице продолжать путь, несмотря на это. Они отказали, так как отношения между орденами Цзян и Лань находились в худшей точке. Ученица довольно скоро забросила обучение. Лань Цижэнь велел ей попытать счастья в ордене Цзян, но с тех пор у него не было от нее никаких вестей.       — Если наши обычные средства ничего не могут для них сделать, зачем запрещать этот? — спрашивает Цинхэн-цзюнь.       — Потому что это связано с энергией Инь, Цянсы! Ты не можешь…       — Энергия Инь — это не темная энергия, — говорит Цинхэн-цзюнь.       — Да, но темная энергия — это всегда Инь! И ты знаешь, насколько Инь изменчива, она может в мгновение ока превратиться в темную, и чем больше Инь вокруг, тем сильнее распространяется и оскверняет обида.       Это было все равно что оставлять масло рядом с огнем и надеяться на лучшее!       В худшем случае ученик может получить искажение Ци за десять минут и умереть за пятнадцать, если его ядро содержит слишком много энергии Инь и его коснется темная энергия. Ученики, которые только начинают путь заклинательства, часто испытывают легкие искажения, которые безопасны, но чем лучше ты становишься, тем опаснее это может быть по некоторым причинам. Пережить сильное искажение Ци удается крайне редко. К тому же на ночных охотах они могут легче подвергнуться одержимости, поскольку существа загробного мира созданы из Инь, а Инь всегда собирается вместе.       — Это просто слишком опасно, есть причина, почему наши предки не продвинулись дальше в своих исследованиях. Они знали о проблеме, но решили, что жертва стоит большего, чем те потери, которые они могли понести, если бы попытались с этим бороться, — объясняет Лань Цижэнь своему брату.       Он трет глаза, уже уставший.       — Я провел исследование, Цянсы, — и он так устал, что даже не слышит, как оступается и использует имя своего брата вместо его титула.       Но Цинхэн-цзюнь слышит это и улыбается:       — И что же ты нашел?       Лань Цижэнь не читал отчет о суде над Лю Хуа и ее допросе, когда она была духом и расспрашивала, но он читал заметки, которые нашли в ее домике. Те, в которых говорилось о клане Сюэ. Все это спрятано в запретной библиотеке, бережно сокрыто. Это слишком опасно, чтобы этим делиться: там содержится формула сплавления Иньского Железа (хотя сейчас это уже невозможно повторить, так как требуется использовать путь заклинательства Сюэ и смешивать сплав с их кровью) и многое другое, запретные заклинания и проклятия… Старейшины даже подумывали сжечь это, когда нашли. Но Лань Цижэнь отказался и, к счастью, нашел среди них союзников для своего прошения: во-первых, потому что знания должны быть сохранены, какими бы опасными они ни были, хотя бы в качестве предупреждения для будущих поколений… Но также и потому, что они были частично виновны в истреблении клана Сюэ. Это было для них способом искупить вину, а не просто позволить последнему следу Сюэ исчезнуть. Стирание того, над чем они трудились поколениями, было бы подобно второму убийству, а…       В Облачных Глубинах не убивают.       Лань Цянсы еще не копировал тексты клана Сюэ, Лань Цижэнь этого не разрешал. Он подумал, что зрелище почерка Лю Хуа снова может ввергнуть брата в пучину отчаяния, поэтому сделал все сам. Он бы тоже предпочел не говорить об этом с ним. Это слишком близко к ране, которая есть у них обоих.       — Исследования этого недуга прекратились во время первой войны за Иньское Железо, — говорит он вместо этого своему брату и надеется, что этого будет достаточно.       Цинхэн-цзюнь, кажется, понимает это и просто снова отпивает чай.       — Что ж, я не могу говорить за Вэй Усяня, но знаю, что наличие ответов помогло бы мне. Возможно, тогда я бы принял другие решения, — говорит он.       Лань Цижэнь, который смирился с тем, что никогда их не получит, подолгу размышляет над этим. Лань Цянсы, терпеливый, позволяет ему делать это, пока его чай не остывает. С тяжелым сердцем он думает, что у него есть вся вечность, чтобы ждать, пока его брат подберет слова. Совсем как у Лань Ванцзи. Или Лань Сичэня.       Пусть даже он упустил слова Лю Хуа, а Лю Хуа упустила его.       Он смотрит на одну из курильниц для благовоний, покоящуюся возле его постели, самую первую, которую Цансэ-саньжэнь когда-либо дарила ему, рядом со второй. Обе спасли ему жизнь двумя совершенно разными способами: одна принесла ему ответы, а другая — предупреждение.       — Но Вэй Усянь — это Вэй Усянь, а Лю Хуа — это Лю Хуа, — слышит он собственный голос.       И он вспоминает, что женщина, которую он любил, сказала ему однажды, когда он так плотно закрыл дверь своего дома, прижимая ее, чтобы больше не впускать ни ее саму, ни ее ложь.       — И Ванцзи — тот, кто он есть. Мы очень разные, даже если мы отец и сын. Они не совершат той же ошибки, что совершил я, они совершат новые, которые будут полностью их собственными.       Он не может с чистой совестью сказать, чтобы Ванцзи позволяли совершать собственные ошибки и просто поддерживали его, потому что именно так поступил Учитель, и теперь они лежат холодными в земле, мертвые, их души разбиты, а их секрет превратился в пепел.       — Я не хочу, чтобы любовь причинила им боль, как причинила тебе, — шепчет Лань Цижэнь, вторя страху.       Лань Цянсы кивает, признавая, что любовь действительно обжигала и причиняла боль, и ему еще только предстоит найти способ полностью исцелиться от нее. Иногда он задавался вопросом, захочет ли он когда-нибудь этого. На самом дне пучины одна лишь мысль о том, что боль от ее потери утихает, вызывала у него тошноту, словно это было проявлением слабости. Знаком того, что его любовь была недостаточно сильной, и это могло привести лишь к выводу, будто все, что они вынесли, того не стоило. Но, к счастью, в последнее время он все чаще вспоминает, что может исцелиться и что любовь, которую он потерял, — лишь одна среди всех ее видов, что у него все еще есть брат и сыновья, которые в нем нуждаются. Боль не притупится, говорит он себе (эти слова странным образом утешают), но она спрячется на недолгое время, когда он будет с ними, и это нормально.       «Не скорби сверх меры», — по привычке повторяет он про себя и слышит то, что Лань Цзюань когда-то сказала ему: «Позволяй себе перерывы, чтобы улыбнуться и почувствовать радость, ровно столько же, сколько времени даешь себе на слезы».       Она рассказала ему, что ее муж начал исследовать происхождение правил и наткнулся на оригинальный свиток, с которого и началось это самое правило. Орден сократил его и забыл половину смысла.       Возможно, им следует вспомнить.       У него, к сожалению, нет решения для Цижэня, и он не знает, как успокоить его страхи. Десятилетие уединения — и все еще никакого ответа на его дилемму, никакого решения его проблемы… И дверь, которая открыта, но через которую он все еще не может пройти.       

***

      Несколько дней спустя Лань Цижэнь идет в обход через библиотеку, чтобы посмотреть, как продвигается наказание Вэй Усяня. Его утешает зрелище того, что Лань Ванцзи и он, кажется, больше не в ссоре. Его племянник не возвращается домой с разбитым сердцем.       — У меня есть план, — сказал ему Лань Ванцзи накануне.       И хотя Лань Цижэню не понравился его план, тот был разумным и мог сработать. Он мог доверить своему племяннику это дело. Он был менее уверен насчет этих пятидесяти с лишним правил, которым должны были следовать люди, столкнувшиеся с трудностями, но мог признать, что с тех пор Вэй Усянь вел себя лучше.       — Возможно, мы могли бы пробовать этот метод всякий раз, когда ученика слишком часто наказывают за нарушение правил, — даже предложил Лань Сичэнь.       Лань Ванцзи кивнул и добавил:       — И мы увеличиваем количество правил на пятьдесят, как только они чувствуют себя готовыми.       Лань Цижэнь не был уверен, что старейшины разрешат подобное, ему и самому не нравилась идея выбирать, каким правилам следовать, а какие игнорировать. Но если это действительно могло помочь какому-нибудь ученику не чувствовать себя подавленным и постоянно наказуемым, как его племянники, он мог понять смысл. Более того, он видел, что это давало его племянникам надежду. Что Ванцзи выглядел лучше, не казался убитым горем и стал немного больше похож на того, кем был четыре года назад.       — До тех пор пока ваша конечная цель — быть праведными, к чему должен стремиться каждый ученик Лань, я не вижу причин не попробовать, — в конце концов сказал он.       И это немного успокоило Лань Цижэня.       «Лю Хуа — не Вэй Усянь, Ванцзи — не его отец», — говорит он себе, выходя наружу. Он делает благо для Ванцзи. Позже он вызовет Вэй Усяня, чтобы поговорить.       Лань Сичэнь ждет его снаружи и пользуется моментом, чтобы спросить об административной детали, с которой у него возникают трудности. Это пока удерживает голос сомнений на расстоянии. Он видит, как его старший племянник сосредотачивается на работе, проходит мимо Мэн Гуанъяо с простой улыбкой и кивает тому — без всяких драм.       Лань Цижэнь расскажет Сичэню о его воле любить кого угодно сегодня вечером, решает он. Что касается Вэй Усяня и Лань Ванцзи, он надеется, что в долгосрочной перспективе Вэй Усянь докажет неправоту этого голоса. Если так и случится, он позаботится о том, чтобы Лань Ванцзи знал: он может прийти и рассказать ему обо всем до того, как дела пойдут наперекосяк. И он надеется, что племянники будут доверять ему в этом.