Горящие крыши

      Вэй Ину требуется время, чтобы прийти в себя после новости о том, что Лань Чжань тоже умеет готовить его любимое блюдо, но в конце концов он справляется и решает не зацикливаться на этом. Затем он вступает в битву с Вэнь Цин. Лекарь полна решимости отдать лучшую часть каждого блюда Лань Цзюань.       — Ей нужны белки, она только что родила! — рычит она на Вэй Ина, пока они сражаются за суп из свиной печени.       — Она даже не любит потроха, она вообще почти вегетарианка! — возмущается Цзян Чэн, пытаясь перехватить черпак.       — Ей всё равно нужно это съесть ради здоровья!       — Перестань заставлять людей есть то, что им не нравится, только потому, что это полезно!       — Давайте дадим ей рыбы, — примиряюще предлагает Цзян Яньли.       Миска Лань Цзюань и так полна до краев: Вэнь Нин и Лань Юань подкладывают кусочки каждый раз, когда она отворачивается. Ее уже подташнивает от одной мысли о еде.       — Мне очень повезло с семьей, которая так заботится обо мне. Но клянусь, меня стошнит прямо на вас, если вы заставите меня съесть еще хоть кусочек.       — Понимаю, — бормочет Цзинь Цзысюань.       Этот комментарий заставляет Цинь Су так громко расхохотаться, что Ло Цинъян проверяет ее чашку — но нет, алкоголя там нет. Это напоминает ей: не забыли ли они внести запрет на спиртное в тот список из 54 правил для Вэй Ина? Она не помнит. Наверное, стоит это сделать, верно? Она встает, чтобы найти этот чертов список, пока не забыла.       Тем временем Не Хуайсану каким-то образом удается под шумок выловить всю печень из супа прямо под носом у спорящих, положив конец этой бессмысленной битве. Раздосадованный поражением и тем, что Лань Ванцзи снова уткнулся в книгу (вероятно, чтобы скрыть смущение), Вэй Ин заводит разговор с Мэн Гуанъяо о курильнице.       Поначалу кажется, что юноша откажется обсуждать это, но Лань Сичэнь, который как раз закончил расспрашивать его о делах в городе Цайи, проявляет к теме живой интерес.       — Курильница, которая позволит людям общаться через сны? Какая чудесная идея, — говорит он, бросая взгляд на брата и сестру Вэнь и Мэн Гуанъяо.       — Разве у Цансэ-саньжэнь не было чего-то подобного в свое время? — вспоминает Лань Юань. — Или я путаю? Она создала столько курильниц, что я уже сбился со счета, какая на что способна…       — Да, но ей так и не удалось заставить ее работать! — заявляет Вэй Ин, сияя от гордости, хотя сам он пока тоже не продвинулся дальше теории.       Мэн Гуанъяо хмурится, выглядя странно удивленным:       — Не удалось?       Вэнь Нин и Вэнь Цин замирают с открытыми ртами, глядя на Мэн Гуанъяо, который игнорирует их, разливая всем чай. Не Хуайсан первым просит добавки. Вэй Ин на миг задумывается почему, но продолжает развивать мысль:       — Ну да! Я думал, ты в курсе.       — Откуда ему знать, он был в Цинхэ, когда ей пришла эта идея, и остался там вместе с Вэнь Цин после того как… — Цзян Чэн обрывает себя на полуслове, ворчит и поворачивается к Мэн Гуанъяо: — Ты избежал стольких кризисов. Она была невыносима неделями из-за этой курильницы. Ты же знаешь, какой бывает тетя Цансэ, когда у нее не получается довести изобретение до ума!       — Откуда же ты узнала об этом, если тебя там не было в момент зарождения идеи? — с любопытством спрашивает Не Хуайсан.       Мэн Гуанъяо молчит, но отвечает Вэнь Цин, не сводя с него глаз:       — Цансэ-саньжэнь ведет учет всех своих изобретений и записывает их. Даже те, над которыми застряла. Его работа заключалась в том, чтобы переписывать ее наброски во что-то удобочитаемое.       — Но мне кажется, я понял, почему она зашла в тупик! — подхватывает Вэй Ин. — Всё потому, что она слишком зациклилась на своих обычных заклинаниях для курильниц. Понимаете…       Он принимается набрасывать свои идеи на бумаге, проговаривая их вслух, и не успевает оглянуться, как вокруг собирается целая толпа. Лань Ванцзи даже откладывает книгу. Похоже, пока Вэй Ин не углубляется в свою теорию об энергии Инь, Лань Чжань не против его магических экспериментов (что одновременно и досадно, и мило. И сбивает с толку. Вэй Ин еще не знает, как к этому относиться). Он сосредотачивается на проблеме:       — Видите ли, мамина трудность заключалась в том, как соединить другие курильницы с той, через которую хочешь говорить. И как курильница выйдет на связь с другим человеком, ведь это требовало, чтобы тот, с кем хочешь связаться, спал и использовал свою курильницу в то же самое время! А в самой курильнице не так много места для сложных плетений: мы не можем впихнуть туда то же самое, что и в колокольчики. Но почему бы тогда не добавить внешние детали?       — Вроде украшений? Но их нельзя сделать слишком большими, — замечает Цзянь Яньли. — Хотя правда, тетя никогда не думает о декоре…       К счастью, потому что у нее… нет никакого вкуса. Ее работы либо предельно простые, либо откровенно уродливые. Середины не дано. Вэй Ин кивает, игнорируя шпильку в адрес семейного чувства прекрасного.       — Да, именно так! Можно добавить несколько украшений, каждое из которых будет нести часть сложного плетения. А в собранном виде они дадут тот же эффект, что и наши колокольчики. Я думаю, большая часть нашего заклинания вообще лишняя, основную нагрузку несет намерение Ци владельца…       — Опять ты со своей теорией намерения… — ворчит Цзян Чэн.       — Это работает! Говорю тебе, работает! Вот, например, музыкальное совершенствование — не говори мне, что посыл песни и эмоция, переданная через духовную энергию, не имеют значения!       — Тут он прав, — соглашается Лань Сичэнь, и Лань Ванцзи кивает.       Цзян Чэн смотрит на братьев Нефритов так, будто его предали самым жестоким образом. Вэй Ин показывает ему язык и начинает рисовать курильницу. Если придать объекту форму, например, животного…       — Как панда? — предлагает Вэнь Нин.       — Панда — отличная идея, — ухмыляется Вэй Ин и правит рисунок. — Так, если это будет панда, можно сделать так, чтобы ее глаза светились в темноте, когда кто-то пытается выйти на связь? Тогда человеку останется только зажечь благовонную палочку. О, может, я нанесу заклинание на сами палочки! И, возможно, именно палочка будет определять, с какой курильницей ты соединяешься, если моя теория о намерении неверна — хотя это не так…       — Разве это не будет значить, что время связи ограничено временем горения палочки? — спрашивает Мэн Гуанъяо.       — Нет, даже меньше, если огонь будет уничтожать знаки по мере горения, — уточняет Цзянь Яньли.       — Детали, детали! Я уверен, что смогу заставить это работать, активируя знаки по мере сгорания, мне просто нужен иероглиф огня в центре и…       Его прерывает плач ребенка. Лань Луаню, видимо, надоело сидеть тихо: весь вечер он вел себя смирно, но теперь требует внимания. Лань Цзюань тут же вскакивает и берет новорожденного на руки, слегка баюкая его.       — Ох, милый, что не так?       — Для него уже поздно, — замечает Лань Юань. — Обычно мы в это время уже укладываем его.       — Может, он скучает по твоей колыбельной? — гадает Лань Циннин.       — Бедный крошка, мы лишили его времени для колыбельной! — поддразнивает Ло Цинъян.       — Как вы можете его чего-то лишить? Ему едва две недели от роду. У него еще нет ничего своего, и он уж точно этого не осознает! — комментирует Цзян Чэн.       — Конечно, у него уже много чего есть: у него есть папа, мама и трое братьев и сестер! — воркует Цинь Су.       Это наталкивает Вэй Ина на отличную мысль. Он откладывает чертеж курильницы — Мэн Гуанъяо предлагает прибрать его в свой мешочек цянькунь — и заявляет:       — К счастью, многие гости здесь умеют играть! Что если мы устроим ему маленький частный концерт в качестве извинения?       Он поворачивается к Лань Чжаню и ухмыляется:       — Увидишь, я стал гораздо лучше играть на дицзи!       — Слава богам, — бормочет Лань Юань.       Это он когда-то вырезал дицзи для Вэй Ина и горько пожалел об этом в первый же месяц, когда мальчик начал на ней экспериментировать. Хотя он преувеличивает: успехи Вэй Ина в музыке были поразительны уже тогда, он мог повторить мелодию, услышав ее всего раз, и не допустить ни единой ошибки.       Лань Ванцзи наконец откладывает книгу и призывает свой инструмент, а Лань Сичэнь официально присоединяется к ним со своей сяо.       — А-Яо, хочешь присоединиться? Я знаю, ты тоже играешь на гуцине…       — Ох, я так давно не практиковался, боюсь, мои заржавевшие навыки испортят всё выступление. К тому же у меня нет инструмента, я не ношу его с собой, как вы, раз он не является оружием…       — О, у нас где-то завалялся мой старый гуцинь, — предлагает Лань Цзюань.       Мэн Гуанъяо слишком вежлив, чтобы отказать хозяйке, поэтому он соглашается, и Лань Сичэнь просто сияет.       — Я уверен, всё будет идеально, — говорит он другу.       — Мы играем не для Да-гэ, они не лишены слуха и заметят каждую ошибку…       — Но Лань слишком вежливы, чтобы указывать на них, в отличие от моего отца! — смеется Вэй Ин.       Цзян Чэн стонет, потому что он брал уроки музыки — как и положено всякому благородному мужу, — и Вэй Чанцзэ был очень строгим учителем. Настолько строгим, что Цзян Чэн твердо решил больше никогда в жизни не играть на людях, даже под страхом смерти (к тому же он как-то раз разбил свой инструмент о стену, за что в наказание целый месяц помогал мастерам в городе чинить инструменты). У Вэй Ина такой проблемы никогда не было: у него превосходный слух, и он может воспроизвести песню, услышав ее всего один раз. Несправедливо, как и всегда.       Песен, где требовались бы сразу все их инструменты, не так уж много, но им удается что-то подобрать. Решив во что бы то ни стало поддержать затею, Цзян Яньли умудряется уговорить Ло Цинъян, Цинь Су и даже Вэнь Цин подпеть им.       — Как в старые добрые времена, — говорит она им с улыбкой, которая всегда сражает наповал.       Цзинь Цзысюань, ужасно смущенный этой улыбкой, даже выдавливает из себя простоватый комплимент:       — У тебя всегда был прекрасный голос.       Ло Цинъян и Мэн Гуанъяо вовсе не «дают пять» друг другу на заднем плане — а даже если и так, все слишком ослеплены счастливой улыбкой Цзян Яньли, чтобы обращать на них внимание. Кроме, пожалуй, Цзян Чэна и Вэй Ина, которые явно колеблются, стоит ли…       — Можно мне присоединиться? — спрашивает Не Хуайсан, почти робко прячась за веером и прерывая их коварные мысли о мести.       — Конечно! Чем больше народу, тем веселее! — восклицает Цзян Яньли, так и сияя радостью.       Вэнь Цин упорствует — она никогда не была сильна в пении и в свое время тоже немало натерпелась от уроков Вэй Чанцзэ, — но Лань Циннин бросает на нее полный надежды взгляд и шепчет:       — Ты тоже умеешь петь, Цин-цзе?       И ее воля дает трещину.       — Теперь мы знаем, что Вэнь Цин не может устоять перед девичьими глазками, — поддразнивает Вэй Ин.       Следом все узнают, что Вэй Ин не может устоять перед летящими в него иглами.       Это не лучший концерт в их жизни: поначалу каждый спотыкается на нотах, пытаясь подстроиться под остальных, и не попадает в ритм… Но в конце концов, к третьей песне, Лань Луань успокаивается, и звучит всё почти хорошо. Вэй Ин старается не улыбаться во время игры — иначе мелодия собьется, — но это трудно. Очень трудно, потому что ему безумно весело. Он смотрит на Лань Ванцзи, который играет с безмятежным лицом, и уголки его губ слегка приподняты… И в животе у Вэй Ина порхают бабочки.       Им весело.       Он хочет, чтобы этот ужин никогда не кончался.       Увы, в какой-то момент гонг, возвещающий об отбое, прорезает мелодию их убежища.       Лань Юань уже спит в углу комнаты, положив младенца себе на грудь, а дочь свернулась калачиком рядом с ним. Он отключился еще на второй песне.       — Он больше не привык работать весь день напролет, — извиняется Лань Цзюань, а затем улыбается, не скрывая чувств. — Или принимать столько гостей. Он говорил мне, что все его прежние коллеги так жаждут его возвращения, что он просто не успевает со всеми повидаться!       — Все по нему очень скучали, — подтверждает Лань Сичэнь. — Последние несколько лет они часто присылали старейшинам записки и прошения, чтобы его вернули для того или иного дела.       Просто это никак не срабатывало, пока чья-то жизнь и политическая стабильность ордена не оказались под угрозой.       — Вы справитесь здесь с уборкой? — спрашивает Ло Цинъян, надеясь уйти от темы, которая явно дается нелегко.       В гостиной они устроили изрядный беспорядок. Повсюду остатки еды — хотя их немного — и грязная посуда. Лань Цзюань оглядывает комнату с легкой долей смирения.       — Всё в порядке, вам пора в гостевые покои, пока не стало слишком поздно. Я справлюсь.       — Мы могли бы остаться на ночь и помочь вам с уборкой, — предлагает Цинь Су.       — О да, мы могли бы все остаться здесь и продолжить вечеринку. В конце концов, правила говорят лишь, что нужно быть дома к девяти вечера. Я мог бы послать зов, чтобы наши слуги пришли и помогли вам прибраться, — с улыбкой подтверждает Цзинь Цзысюань.       Мэн Гуанъяо кашляет за спиной друга.       — Наверняка ты не это имел в виду, ведь напрашиваться в гости невежливо.       Цзинь Цзысюань краснеет, осознав оплошность.       — А, нет, я не то хотел сказать.       — Он хотел сказать, что если вы пожелаете, чтобы мы помогли с уборкой, мы найдем способ, — проясняет за него Ло Цинъян.       Лань Цзюань посмеивается и машет рукой:       — О нет, всё в порядке, я была бы рада вас оставить. И спасибо за предложение помощи. Просто… я не уверена, что здесь хватит места для всех. И…       Она смотрит на Вэй Ина, который мгновенно напрягся при упоминании ночевки. В прошлый раз, когда он спал где-то рядом с Цзинь Цзысюанем, тот проснулся в слезах и дрожи, убежденный, что лютый мертвец вырвал ему сердце из груди. Да, это было много лет назад, но всё же…       — К тому же Лань Луань до сих пор просыпается каждые три часа ночью, я не могу навязывать вам это, — наконец говорит Лань Цзюань. — Возвращайтесь к себе, я справлюсь, не волнуйтесь. Кроме того…       Она берет список правил, составленный перед ужином, и указывает на одно из самых первых:       — Это часть пятидесяти четырех правил, которые должен соблюдать Вэй Ин. Нельзя же нарушать их в первый же вечер!       Вэй Ин смеется, радуясь идеальному предлогу, и ухмыляется Лань Ванцзи.       — Верно, я не могу так поступить, иначе этот зануда меня накажет!       Лань Ванцзи хмурится, и Вэй Ин прикусывает губу. Ладно, возможно, флиртовать в таком духе было не лучшей идеей. Он не хочет заканчивать вечер дурацкой шуткой, которая смутила Лань Ванцзи, поэтому лихорадочно соображает, что бы такое сказать… И вдруг вспоминает о вещице, которую носит при себе с самой их ссоры.       Он достает из одежд белую ленту, которую маленький Лань Чжань когда-то подарил ему. Глаза Лань Ванцзи расширяются при виде нее, а улыбка Лань Сичэня становится еще шире:       — О, это навевает воспоминания… Ты раньше вплетал ее в волосы вместе со своей красной лентой! Поверить не могу, что она всё еще у тебя?       — Конечно! — отвечает Вэй Ин, а Яньли, предательница, добавляет:       — Он хранит ее в шкатулке с сокровищами под кроватью.       — Ванцзи тоже сохранил твою красную ленту, — усмехается Лань Сичэнь.       Они союзники!!       — Сюнчжан! — шипит Лань Ванцзи.       — О, прости, Ванцзи, я и не знал, что это секрет… — с улыбкой, говорящей о том, что он прекрасно обо всем знал.       Вэй Ин не краснеет, а если и краснеет, то всё равно слишком темно, чтобы кто-то заметил. На мгновение он забывает, зачем достал ленту и каков был его план. Всё, о чем он может думать: «Он ее сохранил».       Когда Вэй Ин впервые попал в Облачные Глубины, Лань Ванцзи был еще слишком мал, чтобы носить священную ленту, и его маленькая копия не понимала, почему у всех она есть, а у него — нет. Поэтому перед отъездом Вэй Ин подарил Лань Ванцзи свою красную ленту, чтобы тот не чувствовал себя чужим. В следующий раз они увиделись уже в Пристани Лотоса; Лань Ванцзи носил то, что в ордене Лань называли тренировочной лентой — ее давали детям, чтобы приучить беречь священную ленту, которую они получали годом позже. И Лань Чжань подарил ее Вэй Ину, чтобы они были парой.       — Я… э-э…       Он трясет головой, пытаясь взять себя в руки. Черт возьми, он же не кисейная барышня!       — Я… Почему бы нам не сделать вот что? Я привяжу свою к мечу, а ты свою — к своему, и мы снова будем парой!..       Он внезапно вспоминает, что хотел сказать:       — Как я уже говорил, не стоит считать, что мы остались прежними, но, как сказал ты, это не повод забывать, какими мы были. Лента будет нам об этом напоминать.       Цзян Чэн издает раздраженный звук за его спиной, и да, Вэй Ин признает, что это звучит немного приторно, но… Похоже, Лань Ванцзи это нравится, потому что его взгляд смягчается, и он произносит таким тихим и нежным голосом, что Вэй Ин чуть не падает в обморок:       — Я бы этого хотел.       Затем он уходит, пока Вэй Ин всё еще пытается прийти в себя. Когда ему наконец удается унять бешеное сердцебиение, Цзян Чэн рядом с ним ворчит:       — Поверить не могу. Я уже начинаю скучать по временам, когда вы грызлись. Пошли скорее домой, пока нас не поймали и не наказали уже по-настоящему.       Цзянь Яньли кивает и кланяется Лань Цзюань.       — Я приду завтра утром перед занятиями и помогу тебе всё убрать, — обещает она.       Большинство гостей обещают то же самое и расходятся в ночной тишине. Вэй Ин почти уверен, что, когда они проходили на тропе мимо братьев Нефритов, Цзян Чэн попытался подставить Лань Ванцзи подножку, чтобы тот кувырком полетел вниз и переломал себе ноги.       — У тебя нет доказательств, — бросает Цзян Чэн.       Лань Ванцзи в итоге не падает, и Вэй Ин находит чрезмерную опеку брата до ужаса милой. Он лишь говорит:       — Не ломай ноги моему другу!       Он обхватывает плечи брата руками и ухмыляется. До тех пор, пока Цзян Чэн не фыркает:       — Не верится, что у всей моей родни такой паршивый вкус на мужчин.       — Эй! Лань Чжань совсем не похож на Павлина! — протестует Вэй Ин.       — Да брось, они одинаковые: оба весь вечер вели себя неловко и заносчиво…       — Шицзе, ну скажи ему, что это не так!       Цзянь Яньли выгибает бровь, глядя на брата и безмолвно вопрошая: «Серьезно, А-Сянь, ты просишь меня защитить твоего возлюбленного, втаптывая в грязь моего?» Она мастерски умеет вкладывать в один взгляд целые предложения, и это несправедливо. Вэй Чанцзэ научил ее этому, а собственного сына — нет!       Цзян Чэн, воодушевленный тем, что сестра фактически приняла его сторону своим молчанием, продолжает:       — Если Цзинь Цзысюань — павлин, то Лань Ванцзи определенно лебедь.       — Лебедь ордена Лань… Мне нравится это прозвище, — смеется Цзянь Яньли.       — Чэн-чэн! Шицзе! Нет! Не говорите так, я теперь не смогу выкинуть это из головы! Я теперь только так его и вижу! — вопит Вэй Ин.       — Лебеди ведь находят пару один раз и на всю жизнь, ты знал? — говорит Цзянь Яньли, сжалившись над ним.       Это срабатывает: Вэй Ин краснеет, а Цзян Чэн закатывает глаза, спрашивая: «Откуда ты вообще это знаешь?»       Цзянь Яньли не собирается признаваться, что узнала это от вдрызг пьяного Мэн Яо в Цинхэ. Очевидно, они тогда устроили «ненастоящую» церемонию побратимства с Лань Сичэнем и Не Минцзюэ, но вместо чая он по ошибке принес алкоголь для взрослых. Весь вечер юноша выбалтывал «проклятые» факты вроде количества детородных органов у акулы и кричал: «Смотрите, я могу написать секретный шифр, используя поговорку про утопленную рыбу!», пока Вэй Чанцзэ и Цзянь Яньли не нашли их и не развели по спальням (отправив Не Минцзюэ и Лань Сичэня к себе, пока их семьи не прознали о проделке). Она пообещала своему бывшему шисюну, что не проронит об этом ни слова. Вэй Чанцзэ тоже промолчал, но на следующий же день в наказание завалил А-Яо горой работы, чтобы тот прибрал весь кавардак, что они устроили спьяну.       — Мы еще не вернулись к этому этапу, мы только узнаем друг друга заново… — бормочет Вэй Ин себе под нос.       Но его едва заметная улыбка выдает, что после сегодняшнего вечера в нем определенно воскресла надежда. Совсем не так, как вчера.       — Я рада, что у вас всё налаживается, — шепчет Цзянь Яньли рядом с ними.       Вэй Ин тоже рад. Конечно, еще остались тени: Лань Ванцзи не поддерживает его теории об Инь, да и вообще он всё тот же сухарь, который ко всему относится слишком серьезно, но после этого вечера Вэй Ин думает, что может… принять это. Особенно когда тот так шутит.       — Боже, ты выглядишь как пьяный дурак, — жалуется Цзян Чэн. — Убери эту дурацкую ухмылку с лица, она пугает.       Вэй Ин улыбается еще шире, просто чтобы позлить Цзян Чэна.       Лань Ванцзи вдыхает ночной воздух, чувствуя себя бодрым и обновленным. У него были сомнения насчет этой вечеринки, но теперь он ни о чем не жалеет. Напротив, он рад, что Лань Сичэнь заставил его пойти. Он меньше рад тому, что брат разболтал Вэй Ину о его тайной шкатулке, но всё закончилось хорошо (и еще: у Вэй Ина тоже есть шкатулка с сокровищами! Неужели он тоже хранит там письма, которые не мог отправить ему четыре года?).       Да, Лань Ванцзи и Вэй Ин еще не вернулись к прежним отношениям, но… они могут разговаривать, он может рассмешить юношу, и дверь не закрыта. Он может надеяться. Это не так надежно, как уверенность, но почти, и это в сто раз лучше того, на что он рассчитывал вчера. И они не забывают те добрые воспоминания, которые помогали ему держаться последние четыре года.       Именно эта радость не дает ему упасть и заставляет идти вперед. Он совершенно вымотан и истощен, ему не терпится рухнуть в постель.       — О, кажется, ты в добром расположении духа, — говорит Лань Сичэнь, улыбаясь брату. — Хорошо провел время? Потребовалось время, но я рад, что ваше недоразумение с Вэй Ином, кажется, разрешилось. Мне не нравится злиться на Цзян.       Лань Ванцзи согласно кивает. Ему тоже не нравилось видеть брата сердитым. Это крайне сбивает с толку.       — Спасибо за помощь. Я счастлив, что ты тоже хорошо провел время, — говорит он, скорее констатируя факт, чем спрашивая.       — О да! — сияет Лань Сичэнь. — Мне не было так весело с тех пор… как Не Минцзюэ и Хуайсан пытались устроить мне сюрприз на день рождения в прошлом году!       И даже тогда всё было… непросто, ведь скрытым смыслом того праздника было празднование официального вступления Лань Сичэня в должность «исполняющего обязанности» главы ордена вместо дяди. То была радостная ночь, которую он вспоминал с нежностью, но тогда он также был сильно напуган и напряжен, страшась ответственности, павшей на его плечи. К тому же прямо перед отъездом ему передали протокол разбирательства по делу его родителей, так что он был в тяжелом душевном состоянии. Не Минцзюэ терпеть не мог, когда Лань Сичэнь прятался за улыбкой, поэтому после праздника у них состоялся эмоциональный разговор, который оставил его совершенно опустошенным — хотя после него страха стало куда меньше.       Этот же вечер — если не считать маленькой размолвки между Лань Ванцзи и Вэй Ином — не имел никакого иного смысла, кроме веселья и встречи после долгой разлуки.       — Было здорово повидаться со всеми. И как только мы с Яньли увидели, что вы с Вэй Ином во всем разобрались, мы смогли расслабиться!       Лань Ванцзи смотрит на брата с благодарностью.       — Если тебе тоже понадобится помощь… — предлагает он, вспоминая признание, которое Лань Сичэнь сделал ему в начале лекций.       Лань Сичэнь замирает на полуслове, и хотя улыбка не покидает его лица, он кажется более напряженным. Лань Ванцзи надеется, что не совершил ошибку.       — Ах. Спасибо, Ванцзи. Это очень мило с твоей стороны, но разве не я здесь старший брат? Я не должен просить тебя о помощи!       — Ты прав, — торжественно подтверждает Лань Ванцзи. — Тебе не следует даже просить, она всегда тебе предложена.       Глаза Лань Сичэня светятся в ночи.       — Ах, Ванцзи, я бы предпочел не сражаться снова с Яньли или Вэнь Цин за право обладать самым милым младшим братом. Пойдем скорее, пока они тебя не подслушали.       Лань Ванцзи не говорит, что они, скорее всего, этого не сделают: их пути разошлись уже довольно давно. Но если брат хочет сменить тему разговора, он последний, кто имеет право ему в этом отказать.       — Мэн-сюн, Вэнь-сюн, дева Вэнь! — Не Хуайсан сияет им. — Был рад снова вас видеть, давайте повторим это как можно скорее!       — Спасибо, А-Сан. Будь осторожен по дороге домой, — отвечает Мэн Гуанъяо. — Может, организуем что-нибудь к празднику первого месяца Лань Луаня?       — Ох, ты всегда любил что-нибудь организовывать! Но для меня это слишком большой труд! Прости, подготовка этого ужина меня уже вымотала! Если хочешь устроить еще один — тебе придется делать всё самому!!       — Мы подумаем об этом в свое время. Тебе нужно, чтобы мы прислали слугу проводить тебя? Горные тропы могут быть коварными.       Вэнь Нин слышит их голоса, входя в гостевые покои. Здесь он ищет человека, о котором сестра велела ему быть начеку. Того самого Мэн Гуанъяо, которого опознали как возможного шпиона. Мужчина сидит там, заваленный исследовательскими бумагами, которые Вэнь Цин оставила всей делегации перед уходом на ужин. Она лично поручила ему присматривать за остальными, чтобы быть уверенной: он не сможет ускользнуть и проследовать за ними. Им придется проверить, не меньше ли сделано работы, чем должно быть. Тем временем он предлагает всем остатки еды, которые они принесли с собой, и сладости, чтобы поблагодарить за тяжелый труд.       — О нет, не беспокойтесь! — весело отвечает Не Хуайсан на заднем плане. — Я знаю здесь все тропы, меня ведь часто сюда приглашают. Пока вы были заперты в Цишане, я часто наведывался сюда с Да-гэ!       Вэнь Нин вздрагивает, слыша это.       — Я рад слышать, что Второй брат и Старший брат не были одиноки, пока я отсутствовал, — ровным голосом отвечает Мэн Гуанъяо.       — Тебе стоит смотреть под ноги на обратном пути. Именно на самых известных тропах люди чаще всего спотыкаются и падают. Ты ведь не хочешь, чтобы мне снова пришлось вправлять тебе кости? Ты же помнишь, как это больно, — говорит Вэнь Цин, вступая в разговор; ей явно не нравится, как слова Не Хуайсана могут задеть Мэн Гуанъяо.       — Ты беспокоишься обо мне, Цин-цзе?       Должно быть, в ответе задействованы иглы, потому что Вэнь Нин слышит, как молодой господин поспешно уходит, и он вздыхает с облегчением. Он гадает, почему отношения между Мэн Гуанъяо и Не Хуайсаном кажутся ему такими… неловкими. Может, дело просто в расстоянии и годах разлуки? Но хотя у Вэнь Нина много недостатков, в Пристани Лотоса все хвалили его умение чувствовать настроение и напряжение в воздухе… И он отлично ладил с Мо Ваньжун и Не Хуайсаном именно потому, что они были похожи. Ему трудно представить, что Не Хуайсан мог вести себя так, не осознавая этого. Но другое объяснение — что он делает это нарочно — кажется не менее невероятным. Они с Мэн Гуанъяо были очень близки, вели себя как кровные кузены. Ему интересно, что чувствует по этому поводу Мэн Гуанъяо — он надеется, что тот не слишком ранен.       Проходит немало времени, прежде чем Вэнь Нин наконец остается наедине с сестрой и своим названым братом. Все в делегации хотели знать, хорошо ли они провели время, прежде чем лечь спать.       Вэнь Нину было весело, он обожал Лань Циннин еще до ее рождения, хотя толком ее и не знал. Но теперь он знаком с ней лично и очень горд тем, что маленькая девочка, кажется, тоже к нему привязалась. Она напоминает ему сестру — или то, какой могла бы быть Вэнь Цин, если бы они не осиротели так рано.       Хотя, пожалуй, кроха чуть более жизнерадостная.       Эта разница — целиком заслуга Лань Юаня и Лань Цзюань. Он невольно гадает, каким вырастет малыш Лань Луань у таких замечательных родителей. Ему хотелось бы… стать свидетелем этого, но он понимает, что не стоит желать невозможного. Теперь он живет в Цишане, а не в Пристани Лотоса.       Когда им наконец удается уйти от остальных Вэнь, он замечает, что Вэнь Цин разматывает повязку на руке.       — Это работа Нин-мэй? — решается он спросить.       Это и трудно, и приятно — использовать это ласковое прозвище. Нин-мэй — так иногда называет Вэнь Нина Вэнь Чао в Безночном Городе, когда считает реакцию Вэнь Нина неподобающей для мужчины из клана Вэнь. Но теперь это может относиться к его маленькой племяннице, а не к тому плохому воспоминанию. Приятно взять над этим верх и связать имя с более счастливыми временами.       — Да. И она отлично справилась! Мне пришлось показать ей, как перевязывать рану, всего один раз, — Вэнь Цин почти сияет. — Берегись, А-Нин, не то она станет лучше тебя еще до конца лекций!       Ее тон слишком радостный, чтобы быть по-настоящему укоризненным, но Вэнь Нин всё равно опускает глаза.       — Не слушай ее, А-Нин, она еще вчера говорила всем в делегации, что ты ее лучший помощник, — говорит Мэн Гуанъяо, прежде чем принять дозу лекарства.       Это оказывается ошибкой, потому что гнев Вэнь Цин тут же обрушивается на него. Она скрещивает руки на груди и сердито смотрит на него.       — Да. Я сказала так, потому что они — кучка дилетантов. А-Нин хороший помощник, потому что он слушает, что я говорю, и ничего от меня не скрывает. Что это у тебя и где работа Вэй Ина?       Она не произносит «курильница», зная, что за ними могут следить и подслушивать. Иногда Вэнь Нин жалеет, что они не могут просто развесить вокруг безмолвные талисманы, но отсутствие звуков иногда столь же подозрительно, как и их наличие. Если шпионы не услышат ни звука из комнаты, они поймут, что идет частный разговор. А Сысы когда-то говорила им: если привыкнешь к безопасности, это притупит рефлексы и увеличит шансы попасться.       Вэнь Нин видел, что Вэнь Жохань делает со шпионами — или с теми, кого он подозревает. Ему бы не хотелось испытать это на себе.       Мэн Гуанъяо почти не реагирует на вопрос. Он подходит к окну, где сидела маленькая птичка, и распахивает его, прежде чем громко произнести:       — Да, я согласен. Очень жаль, что, вопреки своим словам в классе, он вовсе не склонен к нетрадиционным путям совершенствования. Наверняка он стал бы великим подспорьем для нашего главы ордена, если бы это было не так.       Вэнь Нин на душе теплеет: они пытаются защитить Вэй Ина, используя эту историю как прикрытие.       — Даже если и так, — подыгрывает Вэнь Цин, — он предан родителям, а Цансэ-саньжэнь ненавидит всё, что хоть отдаленно напоминает темное совершенствование, из-за той ночной охоты, где она лишилась ног, а ее муж — своей сильной руки.       Вэнь Нин теребит пальцы — привычка, оставшаяся от природной застенчивости, но очень полезная, чтобы скрыть любое сообщение на языке Цзян. Мэн Гуанъяо замечает его вопросы, но качает головой в другую сторону, делая вид, что ничего не видел. Вэнь Нин не настаивает, зная, чья воля из них двоих крепче. Тем не менее, он немного раздосадован (впрочем, это чувство он легко подавляет).       По крайней мере, Вэнь Цин тоже не удается вытянуть из него ничего больше, что немного утешает Вэнь Нина. Если уж сестра не смогла, то у него и подавно не было бы шансов. И всё же ему обидно, что Гуанъяо не доверяет им в этом деле. О чем он только думает? Неужели Вэнь Нин не помнит?       Когда Вэнь Цин в ярости возвращается в свою комнату, Вэнь Нин присаживается на кровать. Мэн Гуанъяо разглаживает свое одеяло и забирается под него.       — Яо-шисюн… — всё же пытается он.       — Ты до сих пор разговариваешь по ночам со своим воображаемым другом? — спрашивает Мэн Гуанъяо.       Вопрос застает его врасплох. С самого приезда в Цишань Мэн Гуанъяо всегда старался избегать этой темы. Вэнь Нин думает, что в основном из-за того, что если бы Вэнь Чао или Вэнь Сюй прознали об этом, они бы высмеяли кузена и сделали его жизнь еще тяжелее. Последний раз Мэн Гуанъяо упоминал об этом пару месяцев назад, когда восстанавливался после обморока в тронном зале Безночного Города. Вэнь Нин тогда решил, что тот бредил в лихорадке, ведь до этого он не вспоминал о «друге» годами.       — Да, — честно отвечает Вэнь Нин.       Он медлит. На самом деле это не совсем правда: в последнее время Призрачный Генерал ему не снился. Хм. Странно. Стоит ли сказать об этом сестре? О, погодите — не потому ли Мэн Гуанъяо просил Вэй Ина поработать над курильницей, позволяющей связываться с людьми во сне? Как он узнал?       — Тогда поговори с ним, пожалуйста, я очень устал, — зевает Мэн Гуанъяо, обрывая разговор и все теории Вэнь Нина.       Вэнь Нин ложится в постель в полном замешательстве. Он закрывает глаза и пытается сосредоточиться на Призрачном Генерале в своей голове, как делал всегда после тяжелых дней в Цишане. Однако вместо этого его сны наполняют воспоминания о вечере, о маленькой Циннин и малютке Лань Луане, об ободряющих улыбках Лань Цзюань и Лань Юаня. Утром он поймет, со смешанными чувствами, что не может поговорить со своим воображаемым другом с самого приезда в Облачные Глубины.

      Пять лет назад…

      Цишань, Безночный Город.       — Черт!       Вэнь Нин выглядывает из-под одеяла, удивленный резким словом. Лицо Мэн Гуанъяо раскраснелось от досады, но как только он замечает зрителя, выражение лица мгновенно смягчается. Он улыбается Вэнь Нину, игнорируя разбитую курильницу у своих ног. Комната, которую они делят, не маленькая, там даже есть место для ширмы между кроватями, но они ею никогда не пользуются.       — Ах, я разбудил тебя, А-Нин? Прости. Не вставай с постели, на полу могут остаться угли.       Вэнь Нин смотрит на кучу золы и пепла между кроватями и протирает глаза.       — Что случилось?       — Ничего, проснулся, захотел попить и случайно задел курильницу, — говорит Мэн Гуанъяо, убирая беспорядок.       В обычное время Вэнь Нин бы поверил — Мэн Ши всегда советовала им держать запас воды и ночной горшок под рукой, чтобы не выходить в одиночку по ночам. Но выражение лица Мэн Гуанъяо, когда тот думал, что один… оно внушало тревогу. Он уже видел такое. Ту же самую сцену: печаль и разочарование, поспешно стертые учтивой улыбкой. Где он это видел?       Когда Вэнь Жохань заставил Мэн Гуанъяо бросить свой колокольчик ясности Цзян в яму с лавой.       У Вэнь Нина перехватывает горло при этом воспоминании. Прежде чем успеть остановить себя, он обеспокоенно спрашивает:       — Ты в порядке, Яо-шисюн?       Мэн Гуанъяо замирает и быстро проводит рукой по лицу, проверяя, не скатилась ли предательская слеза. Для Вэнь Нина это становится подтверждением его правоты. Без лишних слов он выбирается из кровати, осторожно обходит осколки и помогает их собрать.       — Спасибо.       Вэнь Нин пожимает плечами, показывая, что в этом нет нужды. Он замечает, что на осколках курильницы остались следы наложенного заклинания. Оно принадлежало Мэн Ши? Нет. Выглядело иначе. Но когда Мэн Ши и Сысы переехали к ним, у них была всего одна курильница, он был в этом уверен.       Мэн Гуанъяо замечает, что Вэнь Нин застыл, и кашляет.       — Ах. Да, мне… в последнее время снятся кошмары. Вот я и хотел попробовать мамину курильницу, проверить, сработает ли она на мне. Но я не мог ее одолжить, она всё еще нужна матери.       Правда, когда Вэнь Жохань забирал курильницу для осмотра, Мэн Ши была очень слаба. Это длилось всего пару дней — Вэнь Жохань счел назначение курильницы (посещение старых снов) безобидным. Но Мэн Гуанъяо всегда ненавидел видеть страдания матери.       — Т-так ты сам ее сделал?       Мэн Гуанъяо пожимает плечами, будто в этом нет ничего особенного:       — У меня был образец и хорошая память.       Вэнь Нину это всё равно кажется поразительным. Он бы так не смог. Заклинание слишком сложное. К тому же есть большая разница между «знать» и «сделать»: даже если бы он помнил плетение, он понятия не имел, как изготовить саму курильницу. Даже обычную. Как он вообще отлил металл без посторонней помощи? Как влил в нее духовную энергию? Когда Мэн Гуанъяо вообще нашел на это время?       — Она не сработала, — бормочет Мэн Гуанъяо. — Должно быть, я перепутал какие-то знаки.       Он вздыхает и выбрасывает осколки в корзину.       — Всё хорошо, в следующий раз получится, — говорит Вэнь Нин, пытаясь его утешить.       Мэн Гуанъяо снова одаривает его фальшивой улыбкой.       — Ты прав, конечно. Не о чем беспокоиться.       Вэнь Нин не может удержаться:       — Ты же знаешь, что можешь рассказывать нам всё?       Он хочет быть уверенным, что Мэн Гуанъяо знает об этом. На всякий случай. Пусть они заперты в Цишане и вынуждены следить за каждым словом и жестом, но всё же. Они застряли в этом аду вместе. Мэн Ши и Сысы говорили, что они как семья и что будут оберегать Вэнь Цин и Вэнь Нина как родных детей. Что ж, Вэнь Нин тоже будет присматривать за Гуанъяо, как за братом. Это меньшее, что он может сделать.       — Ах. Спасибо, А-Нин, но я не хочу втягивать тебя в неприятности, — говорит Мэн Гуанъяо, похлопывая его по голове.       — Я привык к неприятностям. Вэй-гэ меня хорошо натренировал, — решительно отвечает Вэнь Нин. — Можешь не бояться, я со всем справлюсь!       Мэн Гуанъяо усмехается. Смех звучит грустно.       — А я вот боюсь, — признается он в тишине ночи.       Эти слова гулким эхом отдаются в сердце Вэнь Нина. Несмотря на его браваду, что-то шевелится в его собственной душе и повторяет: «Мне тоже страшно». Но если они будут вместе, Вэнь Нин надеется, что страха станет хоть немного меньше.       — Знаешь, если я втяну тебя в неприятности, твоя сестра меня просто придушит! Из Вэнь Жоханя и нее я точно знаю, кто опаснее! — улыбается Мэн Гуанъяо, щипая Вэнь Нина за щеку.       Чушь собачья! Но Вэнь Нин всё равно ухмыляется, вспоминая слова семьи Вэй о том, что нельзя бояться того, над чем смеешься. Он надеется, что однажды шутка сотрет всё, что делает Вэнь Жоханя таким пугающим.       — Шицзе — самая лучшая! — отвечает он, сияя.       — Точно! И если она узнает, что я разбудил тебя из-за кошмара, она сдерет с меня кожу заживо. Так что…       Он берет подушку и кое-какие вещи.       — Пойду попрошу маму и Сысы потесниться.       — Ты слишком взрослый, чтобы спать в их кровати после кошмара! — по привычке замечает Вэнь Нин.       Он тут же жалеет об этом, ведь это слишком похоже на те суждения, которые отпускают в его адрес большинство Вэнь.       — Да, но здесь только одна рабочая курильница, у меня нет выбора! — без тени стыда отвечает Мэн Гуанъяо. — Придется мне рассчитывать на то, что ты сохранишь это в тайне, сможешь, А-Нин? Ради меня? Чтобы завтра другие злые люди меня не дразнили?       Вэнь Нин знает, что это ничего не изменит: большинство Вэнь говорят о них гадости и без всякого повода. Но он всё равно обещает. Потому что именно в этом и заключается забота друг о друге.       — Я никому не скажу ни слова о том, что произошло сегодня.       Мэн Гуанъяо улыбается, и на этот раз его улыбка настоящая.       — Спасибо, А-Нин, я знал, что на тебя можно положиться.       На следующий день Вэнь Нин видит, как тот сжигает обломки неудавшейся курильницы. Когда Вэнь Нин пытается помочь, Мэн Гуанъяо одним махом выбрасывает всё в огонь. Вэнь Нин долго смотрит на то, как металл коробится и плавится, становясь неузнаваемым. Те части, где должно было находиться заклинание, уже превращены в клочья. Он гадает, как Мэн Гуанъяо это сделал и зачем вообще приложил столько усилий. Несмотря на свои слова, после того случая Мэн Гуанъяо так и не берет у матери курильницу, чтобы скопировать её для себя.