Глава 29: Хуже некуда
29 мая 2026 г., 09:00
Лань Ванцзи оказывается в крайне затруднительном положении.
После ужина в доме Лань Цзюань и Лань Юаня отношения с Вэй Ином наладились. И это прекрасно! Они оба достали из своих заветных шкатулок ленты, которые носили в детстве, привязали их к рукоятям своих мечей, а затем показали друг другу. Да, алая лента совершенно не сочетается с белизной Бичэнь, как и белая — с черным оружием Вэй Ина… но улыбка, которую Вэй Ин подарил ему в ответ, сияет так ослепительно, что это не имеет для него никакого значения. К тому же вид его тренировочной ленты на вещах Вэй Ина наполняет грудь Лань Ванцзи глубоким удовлетворением; он не может не воспринимать это как молчаливое заявление, что этот юноша теперь каким-то образом принадлежит ему.
И в этом кроется проблема.
Он не должен этого чувствовать.
Они договорились, что сначала попробуют побыть друзьями, прежде чем стремиться к большему, и он не может думать о Вэй Ине в таком ключе без его согласия. Он не имеет права относиться к другому человеку как к своей собственности! Но это оказывается куда труднее, чем он думал.
Нет, это неправда. В глубине души Лань Ванцзи знал, насколько тяжело ему придется, ведь:
— Я не помню времен, когда не был бы влюблен в Вэй Ина, — признается он брату как-то вечером, вернувшись из библиотеки.
С Вэй Ином было особенно трудно совладать; Лань Ванцзи раз за разом пытался сосредоточиться на книгах, дабы исполнить совет Мэн Гуанъяо — действовать ради Вэй Ина, а не говорить, — однако Вэй Ин не позволял ему этого. Он рисовал портреты Лань Ванцзи и пододвигал их ему. Затем сотворил своего бумажного двойника и легко ткнул им Лань Ванцзи в нос. И когда Лань Ванцзи строгим взглядом дал понять, что ему не смешно и он не намерен в этом участвовать, Вэй Ин наконец сделал вид, будто прилежно переписывает правила… лишь для того, чтобы начертать для него стихотворение и оставить записку на столе: «Раз уж Лань Чжань так сильно жаждет увидеть мой почерк, то держи!».
…Разве это не флирт? Неужели друзья действительно ведут себя так друг с другом? Неужели Лань Ванцзи взаправду ничего не смыслит в дружбе? Ло Цинъян и Цзинь Цзысюань не жалуются на поведение Лань Ванцзи. Не Хуайсан порой ворчит, особенно когда Лань Ванцзи за обедом просит их сначала прожевать, прежде чем говорить. Он не уверен, что Вэнь Нин вообще хоть когда-то жалуется на что-либо или на кого-либо. Поэтому Лань Ванцзи пребывает в растерянности. Особенно с учетом того, что Вэй Ин, кажется, ведет себя точно так же со своими родными, но не со своими друзьями?
О, как бы ему хотелось, чтобы существовало какое-нибудь руководство, способное объяснить поведение Вэй Ина.
Он был настолько выбит из колеи после надзора в библиотеке и целого дня общения с людьми, что направился прямиком к дому своей матери, однако обнаружил, что отец и брат уже ведут беседу в соседнем домике. Он лишь искал покоя, чтобы привести мысли в порядок, но эти двое пригласили его присоединиться, и он не нашел в себе сил отказать. И вот он сидел с чашкой чая в руках, чувствуя себя абсолютно, совершенно растерянным и истощенным.
Как и всегда, брат выслушивает его жалобы и задумчиво хмыкает. Отец удивленно моргает и спрашивает:
— Мне казалось, по меньшей мере, когда Цижэнь рассказывал мне истории о вашей первой встрече, что ты укусил его. Это едва ли можно счесть проявлением любви.
— Ну, он и нашу матушку кусал, да и меня тоже, — замечает Сичэнь. — Ванцзи кусает тех, кого любит сильнее всего.
Лань Ванцзи хочется сжаться и поглубже спрятать свой стыд. У него хорошая память — не столь безупречная, как у Мэн Гуанъяо, — но все же весьма достойная. Он прекрасно помнит, как укусил Вэй Ина, несмотря на их нежный возраст. Ведь мальчишка был слишком шумным, бесцеремонным и без спросу зажимал ему рот ладонью. И очень долгое время он думал, что это чувство не имеет ничего общего с любовью. Но затем он провел обучение вместе с Вэй Ином, и этот юноша определенно пробудил в нем ту самую злость и отчаянное желание просто заставить его замолчать. Эта злость — как и раздражение, — начинает осознавать он, вполне может быть оборотной стороной его любви к этому идиоту (он не уверен, что ему это нравится, но он точно знает, что любит Вэй Ина, и от этого все становится ужасно запутанным). Как бы то ни было, тогда, в детстве, эта ярость вспыхивала лишь на краткий миг. Будучи ребенком, он быстро сблизился с мальчиком, и пусть он не помнит в точности, когда именно все изменилось, он со всей отчетливостью помнит, как его завораживали завитки его волос (он и сейчас порой засматривается на них) и как сон рядом с Вэй Ином во время дневного отдыха напоминал пребывание подле матушки: вокруг разливалось тепло и покой. Словно он мог расслышать тихие звуки отцовской колыбельной где-то далеко-далеко.
— Понимаю, — бормочет отец, отпивая чай и внимательно наблюдая за сыном. — Что ж, ты не в силах приказывать собственным чувствам, но точно так же ты не можешь влиять и на его чувства.
Это, что ничуть не удивляет, ни капли не помогает. Но чего еще следовало ожидать? Отец провел взаперти в этом доме последнее десятилетие лишь потому, что не мог обрести покой и самостоятельно найти ответы на свои вопросы. Он, должно быть, не слишком силен в решении проблем, и именно поэтому сейчас он даже перестал пытаться. Теперь он лишь занимает себя переписыванием книг, медитацией, самосовершенствованием и игрой на музыкальных инструментах (хотя Лань Ванцзи ловит себя на мысли, что не слышал игры отца со дня кончины матушки). В этом отношении он чрезвычайно похож на Лань Ванцзи.
— Возможно, тебе стоит так ему и сказать, — предлагает Лань Сичэнь с довольной усмешкой. — Что ты просишь прощения, но поскольку ты не помнишь времен, когда не любил его, тебе может потребоваться немного времени, чтобы привыкнуть к новым обстоятельствам?
Произнести подобное вслух прямо в лицо Вэй Ину было бы неописуемо постыдно, думает Лань Ванцзи. Он не уверен, что обладает достаточным бесстыдством, дабы признать собственную слабость перед человеком, на которого желает произвести впечатление. Перспектива признать, что он не способен на вещь, которая, очевидно, с легкостью дается любому другому, совсем его не радует. К тому же он до сих пор не знает наверняка, что именно послужило причиной их самой первой ссоры, но вполне возможно, дело в том, что он не проявил должного уважения к желаниям и свободе Вэй Ина. Вэй Ин хочет дружбы, а значит, Лань Ванцзи даст ему ее и будет надеяться, что все наладится.
— …Я буду страдать молча и постараюсь преуспеть в дружбе, — в конце концов произносит он, поскольку это звучит куда благоразумнее плана Лань Сичэня.
Брат вздыхает и уже собирается ответить: «Поступай так, как считаешь нужным, Ванцзи», как вдруг вспоминает совет, который Цзян Яньли дала им во время их ссоры.
— Ванцзи, я знаю, что это тяжело, но в конечном итоге тебе придется научиться разговаривать друг с другом. И я знаю, что ты и сам это прекрасно понимаешь.
Увы, одно лишь понимание не делает задачу легче. Лань Ванцзи опускает взгляд, действительно загнанный в тупик.
— Я не могу обременять его своими чувствами. Он хочет, чтобы прежде всего я стал ему другом. Я не хочу новой ссоры.
То, что сейчас он умеет говорить с ним без риска все испортить, вовсе не означает, что этого никогда больше не случится, — точно так же, как слова Цзян Яньли о том, что принятая однажды помощь не означает, будто ты будешь нуждаться в ней каждый день. Он лишь нащупал хрупкое равновесие, позволяющее ему перемолвиться с Вэй Ином парой слов, и меньше всего на свете желает его лишиться. Все так сложно: ему по-прежнему необходимо найти способ защитить юношу от старейшин и одновременно с этим удержать его от попыток заняться темным заклинательством — и при этом избежать новой вспышки вражды! На сей счет у него есть план, который к тому же отвечает совету Мэн Гуанъяо: действовать, а не разглагольствовать. Он понимает, что разговоров полностью избежать тоже не удастся (и им следует поговорить, им необходимо поговорить), но это наверняка может подождать до тех пор, пока Лань Ванцзи не обретет большую уверенность в своих словах. Остается лишь надеяться.
Лань Сичэнь слишком хорошо понимает это стремление избегать разногласий, поэтому у него не хватает духу настаивать. Вместо этого он возвращается к своему рисунку. Вчера дядя высказал ему странную мысль о том, что он волен любить кого угодно, и что личные дела, подобные браку и семье, глубоко индивидуальны и должны оставаться таковыми.
— Я не женат, Сичэнь, и это достаточное доказательство того, что можно исполнять свой долг, сохраняя личную жизнь неприкосновенной.
Лань Сичэнь старается не тешить себя излишними надеждами и усмирить вспыхнувшее в сердце желание. Он подождет и посмотрит, как на это отреагируют старейшины. Ему вовсе не хочется развязывать открытую войну в разгар обучения из-за своего гипотетического семейного положения. Он не желает, чтобы его дядю снова втягивали на поле политических сражений, когда тот наконец может перевести дух и исцелиться после долгих лет жестокого давления.
Но он надеется, что Мэн Гуанъяо понравится этот рисунок.
Позже тем же вечером, когда Лань Сичэнь заканчивает первый набросок и они с Ванцзи направляются к дяде, отец останавливает его на полпути. Он всматривается в пространство за порогом дома, но наружу не выходит; его дыхание на мгновение перехватывает, сдавливая слова. Лань Ванцзи изо всех сил старается дать ему время прийти в себя, поскольку знает, как тяжело это бывает.
— Ванцзи, — наконец произносит отец, его голос звучит немного хрипло и неуверенно, но все же звучит. — Если тебе трудно общаться с Вэй Усянем обычным способом…
«Это еще мягко сказано», — горько думает Лань Ванцзи. Он все еще благодарен за то, что благодаря общим усилиям (в основном помощи Цзян Яньли и Сичэня во время ужина) удалось нащупать некое подобие равновесия, но работа над этим все еще продолжается.
— Может, тебе стоит попробовать другие средства? — предлагает отец. — Раньше я разговаривал с вашей матушкой на языке расспросов.
— Язык расспросов — это техника Лань, которой мы не обучаем чужаков, — возражает Лань Ванцзи.
Он думал об этом (а также, к своему стыду, о другом заклятии, хранящемся в тайне внутри Лань). Если бы старейшины узнали об этом, они бы пришли в ярость, и всё обернулось бы точно такой же катастрофой, как и с письмами.
— Язык расспросов — это всего лишь язык, ты можешь создать свой собственный, тоже с помощью музыки. Музыка лучше передает чувства, разве ты сам так не считаешь?
Лань Ванцзи действительно так считает, считал всегда, но он не уверен, что это именно то, в чем они с Вэй Ином нуждаются. Чувства есть, с его стороны уж точно (чувства к тому же слишком захлестывают, думает он порой), но в этом-то и проблема: ему нужно как-то их поумерить, чтобы пока они могли оставаться просто друзьями. А им, возможно, больше необходимы ясность и слова. Лань Сичэнь прав в этом. Лань Ванцзи это знает. Пожалуй, если бы его родители больше разговаривали вместо того, чтобы просто просить друг у друга прощения и благодарить, они были бы счастливее вместе. К тому же дядя предупреждал Лань Ванцзи и Лань Сичэня, что, хотя их отец и бывает великолепн, он далеко не самый надежный человек, когда дело касается сердечных дел. Досадно, что Лань Ванцзи больше отзывается именно его метод, нежели разумные доводы дяди.
— Что ж, ты ведь говорил, что Вэй Усянь обращается к тебе в записках стихами, — поддразнивает Лань Сичэнь, делая шаг вперед. — Может, тебе тоже стоит отвечать ему стихами?
Лань Ванцзи уже думал о таком выходе, но стихи могут быть поняты превратно.
— Нет, — отказывается он, чувствуя, как краснеют кончики ушей.
— О? — Цинхэн-цзюнь улыбается на это и тихонько посмеивается. — Ты так похож на свою матушку, когда вот так реагируешь.
Лань Ванцзи ощущает странное эхо в сердце, сродни надежде, но назвать это так нельзя, потому что матушки больше нет, она мертва, а после такого никакой надежды быть не может. Ложь Цансэ-саньжэнь о том, что ее дух заперт и ждет его, хороша для детей, но он уже давно не ребенок.
— Я похож на матушку? — все же повторяет он, испытывая странное смущение и проблеск надежды.
Цинхэн-цзюнь кивает с печальной улыбкой:
— Очень сильно.
Затем его взгляд падает на Сичэня, и он, кажется, замечает что-то в его облике:
— Сичэнь тоже на нее похож.
— Правда? Я?
Лань Ванцзи поворачивает голову, удивленный тоном брата, а Лань Сичэнь густо краснеет, устыдившись собственной несдержанности и бурного проявления чувств. Но это заставляет Цинхэн-цзюня рассмеяться громче:
— Да. Очень сильно.
Он умолкает и долго всматривается в сыновей, словно погрузившись в свои мысли, прежде чем наконец произнести:
— В каждом из вас есть по капле от нее и от меня. Но в то же время каждый из вас — самостоятельная личность.
Однако он, должно быть, понимает, что это вовсе не то, что они хотят услышать, — им куда приятнее сравнение с матерью, по которой они до сих пор глубоко тоскуют, а потому добавляет:
— Она ведь любила стихи, знаете? И сама порой их писала.
— В нашей семье все любят поэзию, — говорит Лань Ванцзи, и ни от кого не ускользает, что это относится и к Лань Цижэню, который в детстве часто читал им стихи вместо сказок на ночь.
Лань Сичэнь вспоминает о карточке, которую ему подарил А-Яо, и тихонько улыбается про себя. Даже Не Минцзюэ, которого не назовешь излишне чутким, часто просил Лань Сичэня прочесть стихотворение вслух. Он говорил, что это помогало ему заучивать их, и что ему нравился голос Лань Сичэня. Однажды в Цинхэ он даже признался, что хотел бы засыпать под этот звук, и это ничуть не помогло вновь вспыхнувшим чувствам Лань Сичэня утихнуть.
Поддавшись игривому настроению, Лань Сичэнь поворачивается к брату и не может сдержать желания поддразнить его.
— Похоже, Вэй Усянь тоже любит поэзию.
Лань Ванцзи гордо кивает, но тут же понимает, что натворил, возмущенно хмыкает и уходит, явно раздраженный тем, что его так легко разгадали. Лань Сичэнь тихо смеется над его реакцией, а Цинхэн-цзюнь вновь смотрит на младшего сына, который так сильно напоминает ему о матери.
Прежде чем Лань Ванцзи уходит, Цинхэн-цзюнь говорит ему:
— Что ж, знай: если твой друг захочет, он всегда желанный гость здесь. Ты мог бы показать ему кроликов, и я буду рад с ним познакомиться.
Лань Ванцзи кивает на ходу, и эта мысль ему очень нравится. Он думает… Да, Вэй Ин казался расстроенным из-за отсутствия кролика, так что это хорошая мысль. И он бы очень хотел, чтобы Вэй Ин познакомился с его отцом. И как сильно ему хотелось бы, чтобы Вэй Ин мог познакомиться и с его матерью.
В этом же нет ничего предосудительного, верно? Друзья ведь могут знакомиться с родителями друг друга. Уже не в первый раз в жизни (и, вероятно, не в последний) он сокрушается о том, что для человеческих отношений нет четкого свода правил. Ему не нравится необходимость разбираться во всем этом самостоятельно — это изнурительно, к тому же он, ко всему прочему, совершенно не силен в подобных делах.
В ту ночь перед сном он перечитывает письмо, которое она написала на случай, если они будут по ней тосковать. Возможно, она бы знала, как поступить. Затем он прячет записки, которые Вэй Усянь прислал ему сегодня, в свою заветную шкатулку. Лань Сичэнь наблюдает за ним и улыбается.
— Это те самые стихи?
Лань Ванцзи вздрагивает и вынужден подтвердить брату, что в записках действительно содержатся наполовину написанные стихотворения. Лань Сичэнь переводит взгляд на карточку, которая внезапно появилась на его половине комнаты несколько дней назад, и так и сияет. Он настроен поддразнивать, и Лань Ванцзи не уверен, что ему это нравится.
— Возможно, это похоже на игру, в которую вы играли в детстве. Может, он хочет, чтобы ты дописал вторую половину стихотворения и отправил ему ответную записку.
Лань Ванцзи снова смотрит на стихи и понимает, что брат, возможно, прав. Или даже более того: эти стихотворения, если расположить их по порядку, складываются в послание (пусть и глупое послание о том, как ему скучно в заточении, пока все вокруг так и манит на волю к друзьям, но все же послание). Помимо воли он достает тушь и приписывает вторую часть стихотворения к каждой записке. Строки Ванцзи тоже складываются в самостоятельное ответное послание (и вновь доказывают дьявольский гений Вэй Усяня, ведь ответ Лань Ванцзи на бумаге кажется глупым и абсолютно безразличным, хотя его собственное сердце в этот момент сгорает от тоски). Лань Ванцзи краснеет, едва осознав это.
Ну и какая же это дружба?!
Затем он сталкивается с довольным взглядом брата и замирает. Он знает, что Лань Сичэнь все понял.
— Я должен следить за ним, пока он переписывает правила, а не отвлекать его, — напоминает Лань Ванцзи брату.
Лань Сичэнь улыбается, видя смущение брата, и не настаивает. Вместо этого он ложится спать, а Лань Ванцзи прячет свои записки, рисунок и прочие сокровища. Затем он решает перенести все эти вещи и спрятать их в домике горечавок, где Лань Сичэнь ни за что не сможет их найти. И тогда завтра, если Вэй Усянь пришлет ему незаконченный стих, он, пожалуй, подумает над тем, чтобы ответить ему, намеренно ошибившись в рифме, и тоже отправить скрытое послание… Что-то вроде: «продолжай трудиться, и, возможно, тебя ждет награда».
Но в глубине души он знает, что ему ни за что не хватит смелости намеренно исказить ответ или подарить ту самую, настоящую награду, которую ему так хочется дать; отныне он навеки заперт в этой лукавой игре Вэй Усяня.
Смех Вэй Усяня разносится по библиотечному павильону. На стол Лань Ванцзи опускается новая бумажная записка: еще одно стихотворение, снабженное забавными каракулями. Сердце Лань Ванцзи вздрагивает; он аккуратно складывает бумагу и прячет ее в рукав, пытаясь не обращать внимания на смутьяна и сосредоточиться на книге и своих планах.
— Лань Чжань! Ну не игнорируй меня! — капризно ноет Вэй Усянь и в очередной раз поднимается из-за своего стола, чтобы подойти ближе.
Лань Ванцзи, честно говоря, уже сбился со счета, сколько раз тот так поступал.
— Твое наказание, — напоминает он юноше. — Сегодня ты обязан дойти как минимум до восьмой главы.
— Восьмая глава, наказание, бла-бла-бла — ты только это мне и заладил! Я-то думал, мы пытаемся быть друзьями, Лань Чжань! Нам нужно использовать совместное время, чтобы восполнить упущенное! Давай не будем больше терять годы и насладимся нашим свиданием!
Свидание. Это слово гулким эхом отдается в его груди. Оно оказывает пугающее воздействие на его сердце и уши. И это заметно. Вэй Усянь подмечает это и тихонько смеется:
— У тебя уши горят, Лань Чжань? Или тебе холодно? Как-никак на дворе уже осень… Позволь мне помочь тебе…
Он лукаво ухмыляется, и Лань Ванцзи не успевает почуять неладное, как Вэй Усянь мягко выдыхает теплое дыхание прямо ему в ухо.
Это уже чересчур для Лань Ванцзи. Он знает, что друзья так себя не ведут. Он спрашивал об этом у Мяньмянь. Теперь, когда они снова все подружились, они стали вместе проводить обеденные перерывы, так что было непросто выкроить минутку уединения для расспросов, но теперь… Теперь он знает, и Вэй Усянь на данном этапе ведет себя просто жестоко, играя с его сердцем.
— Вэй Ин, — глухо рычит он.
И он ненавидит это. Обычно он не рычит. Второй Нефрит не теряет самообладания, ведь он представляет орден; это против правил, а он больше не хочет нести наказания… Он хочет… Он хочет быть всем тем, чего ждет от него орден, что воплощают в себе правила, хочет быть другом для Вэй Усяня, но в то же время до безумия желает поцеловать его. Почему это настолько несовместимо? В очередной раз он ловит себя на мысли, что совершенно не соответствует своему вежливому имени.
— Что, Лань Чжань? — невинно отзывается Вэй Ин, хлопая ресницами. — Хочешь мне что-то сказать? Ну говори, я слушаю. Я тебе докучаю? Тебе нужно лишь сказать…
И в этот миг его губы смыкаются, и он возмущенно мычит. Заклятие молчания Лань позволяет Лань Ванцзи обрести недолгое спасение в этом аду. Ровно на четверть секунды. Потому что Вэй Усянь яростно сопротивляется заклятию, и в его глазах вспыхивает озорной огонек. Вопреки магии он лукаво улыбается и делает решительный шаг навстречу Лань Ванцзи.
Лань Ванцзи ошеломленно моргает, и прежде чем он успевает что-либо осознать, губы Вэй Усяня накрывают его собственные. Они такие же мягкие, какими он их помнит, и даже лучше. Это обдает его волной дрожи, заставляя кровь закипеть в жилах. Это происходит наяву, наконец-то, после четырех лет долгого томления, после того как он каждую ночь грезил о новой встрече, желая поскорее стать безупречным во всем, дабы получить дозволение спокойно поехать и взять его в жены! Все кажется сном. Пряный вкус кружит голову, и он не находит сил сопротивляться. Он приоткрывает рот, позволяя Вэй Усяню углубить поцелуй… пока не осознает, что заклятие Лань запрещает ему это сделать, а потому…
— Ха-ха-ха! Я так и знал, что это отличная идея! Ты не сумел предо мной устоять, а, Лань-эр-гэгэ? — победоносно выкрикивает Вэй Усянь, едва освободившись от чар.
Лань Ванцзи чувствует его улыбку на своих губах, и ему все равно, что с ним играют. Или, может, не все равно. Он немного раздосадован. Раздосадован тем, что им так легко манипулировать, и полон решимости не позволить Вэй Ину оставить последнее слово за собой, пусть даже тот теперь и волен говорить. «Действовать, а не говорить» — так сказал Мэн Гуанъяо. Лань Ванцзи, который еще минуту назад поддался бы и позволил Вэй Усяню взять инициативу в свои руки, решает повалить на лопатки возлюбленного своего детства.
Хочет поиграть? Что ж, он узнает, что не стоит ставить на кон то, что ты не готов потерять. Вообще-то, правила гласят, что спорить на что-либо и вовсе запрещено.
— Ах, Лань Чжань, Лань Чжань, стой, разве мы не говорили, что сначала побудем друзьями? — капризно ноет Вэй Усянь, но не сопротивляется.
«Ты поцеловал меня первым и сам все разрушил», — свирепо думает Лань Ванцзи и заводит руки Вэй Усяня над его головой, перехватывая его запястья и удерживая их своей ладонью.
— Ах, Лань Чжань… что ты делаешь…
— Наказываю тебя, — отвечает он низким баритоном.
Это отзывается жгучим, порочным трепетом внизу живота Вэй Усяня — там, где сейчас этого совершенно не должно происходить. Затем откуда ни возьмись падает книга. Вэй Усянь узнает её с первого взгляда — это та самая книжка с картинками, которую, как рассказывал Не Хуайсан, он подарил им с Лань Ванцзи в подростковые годы, когда они были в разлуке. На ней даже остались каракули, которые когда-то добавила его мать. Вэй Усянь с трудом сглатывает, пока глаза Лань Ванцзи пробегают по советам Цансэ-саньжэнь, и жалобно стонет.
— Ах, Лань Чжань, и что ты собираешься с этим делать?
Взгляд Лань Чжаня падает на него, и он шепчет ему на ухо:
— Увидишь.
Это заставляет его дрожать с головы до пят так, что он чувствует, как поджимаются пальцы в сапогах, и внезапно понимает, насколько нечестно поступил с этим приемом ранее. Но он не станет извиняться, потому что Лань Ванцзи снова целует его, а это всё, чего он когда-либо желал. Четыре года тоски и томления ныне подходят к концу, и последнее, чего ему хочется, — чтобы это прекращалось. Он хочет, чтобы это длилось, продолжалось бесконечно…
Каждый божий день отныне.
Вэй Усянь резко просыпается в своей постели; всё его тело горит и покрыто потом, вопреки свежему осеннему ветерку. Одеяло валяется на полу, а в курильнице у изголовья кровати догорели все благовонные палочки.
Ему требуется немало времени, чтобы осознать, что именно произошло. И когда до него наконец доходит, он шепчет:
— О черт…
— Вэй Усянь, клянусь всеми богами, просто спи, мы и так встаем в чертовы пять утра, не буди меня посреди ночи… — ворчит Цзян Чэн со своей постели.
Вэй Усянь смотрит на то, в каком беспорядке оказался, и чувствует… чувствует острую необходимость поскорее со всем этим разобраться. Ах, какой позор! Это далеко не первый его сон с продолжением, но впервые он видит в нем именно себя и Лань Ванцзи, и впервые всё не обрывается темнотой, едва доходит до самого жаркого. Раньше ему снилось, как они вдвоем странствуют, вместе охотятся ночью или как он трудится фермером после долгого рабочего дня… А теперь — теперь…
Сейчас экран определенно не погас, и теперь у Вэй Усяня обнаружились пристрастия, о наличии которых он и не подозревал. Он немного встревожен, но по большей части взбудоражен. И растерян — ужасно растерян.
Ему следует медитировать. Но он не очень силен в медитации — никогда не был. Он настолько в ней плох, что его отец придумал совершенно новый способ медитировать специально для него одного: Вэй Усяню приходится шагать в такт своему дыханию. Поэтому он поднимается на ноги и принимается за дело. Один шаг — вдох, два шага — выдох, снова и снова. Пока его разум не уносится далеко-далеко, оставляя все тревоги позади.
Это помогает… ровно до тех пор, пока он едва не разбивает курильницу, наткнувшись на нее. Ах! Он вспоминает эту проклятую штуковину, которая и виновна в случившемся бедствии.
Заклятие еще не отлажено! Ему придется переписать словесную формулу! Он никак не мог разделить этот сон с Лань Ванцзи сегодня ночью, как замышлялось изначально! Лань Чжань слишком чист, он бы в жизни о таком не подумал! Доказательство тому — книжка с картинками с пометками Цансэ-саньжэнь. Это всё он сам. Он и его извращенный разум, притом что он обещал оставаться для Лань Ванцзи просто другом!
Глупое тело, предатель! Он исправит чары (он ведь тоже должен был сохранять контроль, как и Лань Ванцзи: чтобы позволить им разговаривать внутри сна, а все обернулось совсем не так!!), и теперь ему определенно будет трудно выдерживать взгляд Лань Ванцзи на их свидании!
Свидание.
От этого слова он глупо хихикает, а затем кричит в подушку, потому что, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, «ДРУГ», СКАЗАЛ ОН! К его несчастью, Цзян Чэн поднимается на постели и орет:
— ДА ЗА ТВОЮ ЖЕ ТУШУ, ПРЕКРАТИ УЖЕ! — и запускает ему подушкой прямо в голову.
Вэй Усянь утыкается в свою подушку и надеется, что его тело правильно воспримет приказ. Никакой похоти, это пока запрещено, только дружба! Но он боится, что его тело — точно так же, как и разум — не очень-то умеет подчиняться приказам.
Дело дрянь.
— Я такой дурак, Чэнчэн… — хнычет он. — И зачем я сказал, что хочу быть ему другом, когда мне так отчаянно хотелось его поцеловать?
— Ну уж нет!
Это, кажется, окончательно пробуждает Цзян Чэна — пусть даже он и выглядит слегка кровожадно со своими растрепанными волосами и налитыми кровью глазами. Матушка Ю очень гордилась бы тем убийственным взглядом, который он источает прямо сейчас. Словно он может испепелить тебя и без Цзыдяня.
— Нет, я запрещаю тебе даже пытаться поцеловать его до тех пор, пока вы раз и навсегда не разберетесь с этим недопониманием между вами!
— Всё недопонимание уже улажено! — протестует Вэй Усянь.
— Нет, не улажено! Вы об этом не говорили! Так что никаких поцелуев взасос, пока вы всё досконально не обсудите и не убедитесь, что не случится очередной катастрофы, как перед ужином, уяснил? Никаких новых отношений с ним, пока вы, черт возьми, не окажетесь на одной волне касательно… НЕ ТРАХАТЬСЯ, пока ты не приведешь свою жизнь в порядок, не решишь, где вы будете жить, как быть с твоим чувством справедливости, с твоим «я» и с его гребаными правилами, старейшинами или каким там еще наказанием он сейчас связан! Если ты ослушаешься, клянусь, я отрежу тебе язык. Посмотрю я, как ты после этого будешь с ним целоваться!
Понимаешь, что твои дела совсем плохи, когда советы Цзян Чэна начинают казаться осмысленными и разумными (если не считать угроз). Вэй Усянь знает, что ему следует так и поступить, но он не хочет терять то равновесие, которое только что вернул. Это было слишком больно пережить, а теперь всё наконец-то хорошо — пусть не как прежде, но почти. Он может почти притворяться. Поскольку ему нечем защищаться, кроме как признать себя трусом, он говорит брату:
— Ты не отрежешь мне язык.
— Отрежу. Может, хоть так я смогу наконец ОТДОХНУТЬ всю ночь. А теперь дай мне поспать, этот разговор окончен.
Цзян Чэн вздыхает и с головой кутается в одеяло, полностью закрывая уши, в надежде заглушить бред брата и немного поспать. Вэй Усянь, лишенный подобной роскоши, решает вместо этого заняться делом. Он ведь обещал Вэнь Нину колчан. Да и с этой курильницей нужно разобраться, ведь он не собирается каждую ночь смотреть пошлые сны о Лань Ванцзи!
Когда в тот день они приходят на первый урок, волосы Лань Ванцзи все еще влажные. Цзинь Цзысюань ошеломленно моргает и спрашивает, что стряслось.
— Холодный Источник для утренней медитации, — отвечает тот.
Не Хуайсан фыркает где-то на заднем плане.
Мяньмянь закатывает глаза и говорит, что он так до смерти простудится, несмотря на согревающее его золотое ядро, в то время как Цинь Су протягивает платки, чтобы Лань Ванцзи мог хотя бы вытереть голову перед началом занятий. Лань Ванцзи протестует для видимости, избегая прикосновений и уверяя, что ядро сохраняет его в тепле, пока Вэнь Цин не подступает ближе и не напоминает ему, что ядро находится в животе, а не в голове, и он подхватит инфекцию ушей прежде, чем успеет хоть что-то сделать с помощью духовной энергии.
— У тебя уши уже совсем красные… — замечает она; она еще не решается коснуться ушей Лань Ванцзи, но хмуро разглядывает их.
Вэй Усянь краснеет от корней волос до кончиков пальцев, поскольку воспоминание о сне обрушивается на него со всей силой. Цзян Чэн посматривает на него с легким раздражением:
— Вот у этого как раз общая инфекция, — указывает он Вэнь Цин.
Вэнь Цин переводит взгляд на Вэй Усяня и закатывает глаза.
— Тебе следует слушаться Вэнь Цин, когда у нее включается режим старшей сестры, — со знанием дела предупреждает Мэн Гуанъяо.
— Не старшей сестры, а лекаря. И не тебе говорить, будто сам когда-то слушаешься. А-Нин — единственный, кто меня слушает, — ворчит Вэнь Цин.
— А-Нин — послушный мальчик, — заявляет Цинь Су, отчего А-Нин густо краснеет.
Затем она, кажется, понимает, что это могло прозвучать снисходительно, словно она говорит о какой-то собаке, и следующие десять минут проводит в извинениях.
Лань Ванцзи в итоге уступает, когда Вэй Усянь с совершенно пунцовым лицом пишет ему талисман, источающий теплый ветер, чтобы ни у кого не возникало нужды к нему прикасаться. После этого уши Лань Ванцзи определенно еще долго остаются красными.
Все утро они оба избегают взглядов друг друга.
Их друзья наблюдают за этим странным танцем; они понятия не имеют, что именно произошло, но отчетливо понимают, что что-то действительно изменилось. Однако на сей раз они не вмешиваются, поскольку это молчание нельзя назвать совершенно неловким.
— У меня хорошее предчувствие на этот счет, — даже со значением произносит Не Хуайсан. — Кто хочет заключить пари?
Цзян Яньли обнадеживающе улыбается, но спорить не берется. Вэнь Цин же настаивает:
— Они все еще цепляются за эту глупость, будто сначала нужно побыть друзьями.
— Это не глупость, мои отец и мать прежде всего друзья, — протестует Цинь Су.
Вэнь Нин смотрит на этих двоих подростков, словно гадает, что между ними происходит, ничуть не меньше, чем сами виновники.
Мэн Гуанъяо, однако, уверенно заявляет:
— Дайте им еще месяц, и мы столкнемся со спешной свадьбой.
— О, о, так Мэн-сюн делает ставку? Я это запишу. Но мне любопытно, у тебя есть какие-то тайные сведения о них, раз ты так уверен? — с лукавой усмешкой спрашивает Не Хуайсан.
— Лишь мое знание характера Вэй Усяня, — отвечает Мэн Гуанъяо.
Не Хуайсан хихикает, соглашаясь, а затем спрашивает у остальных: — У кого еще какие соображения, когда они сойдутся?
— Откуда взяться спешной свадьбе, ведь ни одному из них не грозит беременность, — замечает Цзинь Цзысюань.
— Лань могут быть ужасно чопорными, и я не уверена, что беременность — единственная причина, по которой они могут организовать венчание в спешке, — говорит Мяньмянь. — Если Вэй Усянь опозорит их достаточно сильно и умудрится втянуть в это Лань Ванцзи…
Цзян Чэн сокрушается при одной лишь мысли об этом.
— Мне они больше нравились, когда они дрались.
— Вечно ты всем недоволен, — замечает Вэнь Цин.
— Ты тоже, — отвечает он.
Цзян Яньли тихонько смеется, радуясь за каждого.
***
Когда занятия заканчиваются и Лань Ванцзи с Вэй Усянем направляются в библиотечный павильон, компания обычно расходится на вечер. Обычно это происходит само собой, и все более-менее знают, куда и с кем идут, но на сей раз Мяньмянь, сама не понимая как, обнаруживает, что осталась совершенно одна. Цзинь Цзысюань предложил помочь Вэнь Нину со стрельбой из лука, так как мальчик сейчас испытывает новый колчан, который Вэй Усянь каким-то образом выкроил время смастерить для него (и Мяньмянь искренне недоумевает, неужели этот парень научился бодрствовать во сне, ведь он никак не мог втиснуть это в свое расписание, когда сама Мяньмянь едва успевает развлекаться, тренироваться и делать домашние задания). — Пожалуйста, научи и меня тоже! — попросила Цинь Су Цзинь Цзысюаня, состроив свои выразительные оленьи глазки, и Мяньмянь вдруг совсем не захотелось идти с ними. Она была бы лишь третьей лишней между Цинь Су и А-Нином. Поэтому она отклонила предложение присоединиться. К тому же Вэнь Цин тем временем увела делегацию Вэнь в лечебницу Лань для занятий под руководством Лань Юаня, а Цзян Яньли вежливо отказалась от любых прогулок. — У меня жутко раскалывается поясница, мне нужно прилечь, прости, Мяньмянь. Она еще заранее предупредила их, что этот «месяц» выдался тяжелым, настолько, что даже ее защитные чары могли лишь притупить боль, но не снять ее полностью после целого дня сидения. И вот, пока Цзян Чэн взволнованно кружил вокруг нее, следя, чтобы никто не причинил ей еще большего неудобства, они ушли… А Мяньмянь осталась в полном недоумении и одиночестве. На сердце у нее тяжело. Не зная, чем заняться, она находит небольшой холм, откуда открывается красивый вид на лес, и садится, позволяя своим мыслям бесцельно блуждать. Вот почему быть единственной, кто ни в кого не влюблен, так скучно. Если бы у нее была симпатия, она могла бы, по меньшей мере, попытаться пофлиртовать. Перед глазами встает образ Цинь Су, смотрящей на Вэнь Нина с таким обожанием, и она чувствует очередную тоскливую щемящую боль в груди. Теперь всё, что ей остается, — это либо домашнее задание, либо медитация. Ну и выбор! Разумеется, она выбирает медитацию. Но сколько бы она ни пыталась делать вдохи и выдохи, отрешаясь от материального мира, все ее мысли возвращаются к подруге. Флиртует ли она прямо сейчас? Успешно ли? Добрел ли с ней Вэнь Нин? (Разумеется, добр, Мяньмянь никогда не видела Вэнь Нина иным, кроме как мягким и чутким! По крайней мере, он не похож на Цзинь Цзысюаня и Лань Ванцзи, которые ведут себя настолько неловко и неуклюже, что ранят тех, кто им дорог!) Из всех парней в их компании Цинь Су выбрала самого лучшего. Потому что она умница. Она в надежных руках. Так почему же Мяньмянь чувствует такое беспокойство? Почему… Она гадает, почему это вдруг начало её задевать. Вначале этого не было. Все началось после того замечания, которое Вэнь Цин и Цинь Су обронили во время пикника. Та шутка. «Ты со мной заигрываешь?» А следом за ней — комплимент: «Ведь Мяньмянь — самая хорошенькая и добрая девушка на свете». Даже простое воспоминание о том, как она это произнесла, разливает приятное тепло внизу живота, и она ловит себя на том, что улыбается. «Оу», — догадывается она. А затем до нее доходит окончательно, и она растерянно шепчет: «О нет». Неужели она влюбилась в свою лучшую подругу? Она не может быть влюблена в лучшую подругу! В девушку. Не то чтобы она сама имела что-то против — она провела так много дней в Пристани Лотоса, а там подобные вещи не считаются проблемой… Но в Башне Кои все совершенно иначе, и… это ведь её лучшая подруга! Ей полагается стать признанной заклинательницей, со временем подыскать себе образцового мужа, который не будет против ее силы и независимости, а затем завести детей, потому что… ну, дети ведь такое очарование! И в какой-то момент Цзинь Цзысюань повзрослеет и обзаведется собственной семьей, и кого тогда Мяньмянь будет донимать своей материнской заботой? «Цинь Су», — подсказывает ей разум. Но нет, только не Цинь Су, ведь Цинь Су тоже хочет малышей. Штук десять, она сама так сказала! Она вырастет, и у нее будет огромная собственная семья, а Мяньмянь останется совсем одна. Совсем как сегодня. Ни с чем. Ей совсем не нравится пустота, заполняющая грудь, особенно после тепла, которое согревало её всего секунды назад. Если бы ей захотелось подобного ощущения, она бы в одиночку пробежала десять миль и нырнула в Холодный Источник, покорнейше благодарю. Сейчас ей хочется плакать от чувства, будто её бросили, хотя она точно знает, что это не так! Но с другой стороны, если Цинь Су с кем-то сойдется, кто будет смеяться вместе с ней, подкалывать и дразнить Цзинь Цзысюаня всякий раз, когда тот выкидывает глупость? Мо Ваньжун? Вот только это совсем не весело, ведь Мо Ваньжун технически приходится Цзинь Цзысюаню мачехой, что создает неловкость. К тому же у Мо Ваньжун собственный ребенок, так что они больше не на одной волне, как раньше. Мяньмянь тоже хочет ребенка, но не так скоро. Лет через десять, не раньше. К тому времени Цинь Су уже выйдет замуж, будет вовсю рожать своих десятерых малышей, и у неё просто не останется на неё времени. Она и сама понимает, насколько драматично это звучит, и мысленно насмехается над собой, но сердце с этим не согласно и, черт возьми, болит! Неужели остальные чувствуют то же самое? Она больше никогда не станет подшучивать над чужими драмами! Поскольку медитация и праздное сидение сейчас явно не идут ей на пользу — от них становится только хуже! — Мяньмянь решает прогуляться. Она вспоминает, как в Пристани Лотоса, когда от шума кругом голова шла кругом, порой ходила гулять вместе с Цзян Фэнмянем. Это всегда помогало прояснить мысли. «Я не влюблена в свою лучшую подругу», — решает она, начиная шаг. Она сотрет это прямо сейчас. Спустя десять шагов, каждый из которых напоминает о том, какой милой бывает Цинь Су, она думает: «Ладно, возможно, самая малость». Она разворачивается и описывает полный круг, возвращаясь к тому месту, откуда ушла. Оказавшись в конце тропы перед самым лесом, Мяньмянь понимает, что её дело дрянь, и всерьез обдумывает возможность стать отшельницей в лесах Облачных Глубин — пока это чувство как-нибудь не утихнет. Она отчаянно вздыхает. Прогулка ни капли не помогла! — Ах ты глупая, с чего вдруг ты влюбилась в собственную лучшую подругу?! — ворчит она себе под нос, сдерживая желание вырвать на себе волосы. — В Цзинь Цзысюаня? — от неожиданности она едва не подпрыгивает на месте, услышав голос Не Хуайсана. Она оборачивается и видит юношу, который смотрит на неё широко распахнутыми глазами и обмахивается веером, будто просто выведывает свежие сплетни. Возможно, так оно и есть. Но сейчас у Мяньмянь мурашки бегут по коже; она убирает ладони от лица и по инстинкту яростно протестует: — Нет! В другую! У людей может быть несколько лучших друзей, черт подери! Не Хуайсан тут же успокаивается, словно мысль о влюбленности в Цзинь Цзысюаня кажется ему совершенно немыслимой, в отличие от влюбленности в девушку. — Оу. Мяньмянь смущенно кивает. Да, точно такая же реакция, как у неё самой: «Оу». Юноша усаживается рядом с ней, глядя на неё с огромным любопытством. — В Цинь Су? — переспрашивает Не Хуайсан, словно сомневаясь. — Да! Не так уж много у неё других лучших друзей, черт подери! Хотя, если подумать, у неё есть ещё Вэнь Цин и Цзян Яньли. Так что, возможно, злиться на Не Хуайсана с её стороны несправедливо. И уж точно несправедливо злиться на него из-за собственной влюбленности. Что за чертовщина. Она действительно превращается в страдающего влюбленного подростка, совсем как все её друзья! …Как Цзысюань! Нет, даже хуже, она срывается на людей — да она уже на уровне Цзинь Цзысюня! Как же низко она пала! Как это прекратить? Она ведь обещала себе, что никогда не станет такой! К её удивлению, Не Хуайсан ничуть её не осуждает, а лишь драматично вздыхает: — Что ж, в таком случае добро пожаловать в наш клуб. Мяньмянь моргает. Раз, другой. Затем шестеренки в её голове наконец соприкасаются. Ей приходится признать: когда у человека всего один лучший друг, в подобные угадайки играть куда сподручнее. — Ты и Цзян Чэн? — Ага… — Но ведь он влюблен в Вэнь Цин, и эта влюбленность размером с луну! — А у Цинь Су целых две влюбленности, — подмечает Не Хуайсан. И ведь не поспоришь, довод отличный. В этом раунде она признает его победу (ничего страшного, она все еще может одолеть его в тренировочном бою, так что в других сферах можно и уступить пару очков). Не Хуайсан подпирает подбородок ладонями, слегка раздосадованный: — И знаешь, что хуже всего? Я даже не могу его винить. Вэнь Цин ослепительна. В детстве я и сам был по уши в неё влюблен. — Я почти уверена, что однажды она на тебя наступила. — И мне это понравилось! — драматично вздыхает Не Хуайсан, картинно разводя руками. — Иначе мне бы вообще не нравился Цзян Чэн… — Почему бы тебе не побороться? — Потому что это слишком много усилий ради дела, в котором невозможно победить. Она подходит ему куда лучше, чем мне. Мяньмянь не знает, как вежливо выразить свое согласие, поэтому вместо этого уходит от темы: — Понимаю тебя. Вэнь Нин — чудесный мальчик. И идеально подходит для Цинь Су. И она ведь тоже не хочет за неё бороться, осознает она. Возможно, это знак, что она любит её не так уж сильно, а это ведь хороший знак, верно? Так почему же собственные мысли повергают её в уныние? Она осознала свои чувства всего полчаса назад — слишком рано становиться собственницей и гордиться этим! — Что ж, по крайней мере, твоей Цинь Су нравятся сразу два человека, так что ты можешь надеяться на некие... соглашения, быть может? — говорит Не Хуайсан. Мяньмянь густо краснеет; она знает, что Не Хуайсан не по годам развит и почитывает похабщину (она уже достаточно наслушалась, как Не Минцзюэ бушевал по этому поводу), но что именно он читал? Два человека?! Одновременно?! Она тут же паникует из-за одного-единственного! А ведь это Цинь Су, с ней совсем не трудно совладать! — Да я даже не знаю, нравятся ли ей вообще девушки! Да Мяньмянь и сама до этого момента не знала, что ей нравятся девушки! — А ты спрашивала? — Я не стану об этом спрашивать! Вот ты и спроси у Цзян Чэна, нравятся ли ему парни! Не Хуайсан вздрагивает, и они вздыхают в унисон. Ну и команда из них получается. На мгновение оба умолкают, сокрушаясь о своих уже разбитых сердцах… И вдруг Мяньмянь поражает вся абсурдность этой сцены. Она не может сдержать короткого смешка. — Что тут смешного? — Знаешь, ведь я должна была влюбиться в тебя. Я так для себя решила. — Погоди… Что? Не Хуайсан настолько потрясен, что веер просто болтается в его руке, опущенный далеко от лица и совершенно не скрывая удивления. Мяньмянь думает, что она самая глупая девушка на свете и теперь окончательно потеряла право мысленно подшучивать над друзьями всякий раз, когда те делают глупости из-за своей влюбленности. Она поступила куда хуже. Она чуть было не позвала Не Хуайсана на свидание! Не то чтобы Не Хуайсан был плох — она все еще не отказывается от своих выводов, — но было бы несправедливо поступать так, когда их взоры устремлены совсем на других людей. Не Хуайсан внимательно наблюдает за ее реакцией и наконец замечает: — Судя по твоему лицу, твой план влюбиться в меня идет не слишком гладко? Мяньмянь ворчит еще громче, чувствуя легкий стыд. — Поверить не могу, я ведь думала, будто влюбленность можно выбрать, точно цветок сорвать! Это неловко. К счастью, Не Хуайсан не винит ее, вместо этого он говорит: — К твоему сведению, я тоже безответно влюблен в своего лучшего друга, и я точно думаю, что мне нравятся девушки, так что на данный момент я абсолютно свободен. Мы могли бы сойтись! Мяньмянь награждает его строгим взглядом. Она не собирается так использовать Не Хуайсана. К тому же, пусть Не Хуайсан и может быть идеальным образцовым мужем, у него есть старший брат, который очень силен. Мяньмянь не может позволить себе получить удар от Не Минцзюэ, а ведь именно это и случится, если он когда-нибудь узнает, что она использовала его брата, дабы залечить разбитое сердце, и встречалась с ним несерьезно. Не Хуайсан, кажется, понимает, что означает этот взгляд, и вновь вздыхает: — Ладно, забудь, я умолкаю и позволяю тебе оплакивать твою новую влюбленность… Но если ты захочешь строить козни вместе со мной, чтобы остальные могли обрести свою невозможную историю любви… Я понял, что это отличный способ притупить боль. — Чтобы мы могли проживать любовь через них? — спрашивает Мяньмянь. Не Хуайсан надувает губы: — Когда ты так говоришь, это звучит ужасно грустно… но да. В сущности, так. А еще ради того, чтобы мы могли их дразнить и продавать им непристойные книжки. Это, по меньшей мере, заставило её рассмеяться, хотя сама она чувствует себя на грани слез. Странное ощущение. Неужели таковы на вкус любовь и влюбленность? Если так, то ноль из ста, она бы ни за что это не порекомендовала. Ей непонятно, почему все вокруг так этим увлечены. Она смотрит на Не Хуайсана и чувствует… своего рода родство с ним. Им не суждено быть вместе, но они могут быть заодно в другом деле. В конце концов, кто лучше него поймет то, что она испытывает прямо сейчас? И она отвечает с легкой усмешкой: — Ты коварен… Я в деле. Не Хуайсан усмехается в ответ, весь так и сияя от гордости. А затем он толкает её плечом и говорит: — Только осторожнее, не влюбись в меня. Она толкает его плечом в ответ и едва не отправляет его в полет, замечая: — На этот счет можешь даже не переживать! Ведь если это и случится, думает она, в этом не будет ничего плохого. Они как раз обсуждают способ как-нибудь запереть Цзян Яньли и Цзинь Цзысюаня в одной комнате (потому что сама она не может так поступить со своей лучшей подругой, а вот Не Хуайсан может), когда Не Хуайсан вдруг умолкает и смотрит вверх. Сверху раздается щебет, и на его плечо опускается птица. Это и правда впечатляет. Птица слегка пощипывает несколько прядей его волос, пока Не Хуайсан не достает из рукава немного зерна и не кормит её. Едва птица заканчивает свою трапезу, Не Хуайсан поднимается на ноги и извиняется: — Мне пора. И он уходит так быстро, словно за ним кто-то гонится. Мяньмянь смотрит ему вслед, пораженная столь стремительным поворотом событий. — Не Хуайсан! — окликает она его, поднимаясь на ноги, и бросается в погоню. Перед глазами так и стоит Не Минцзюэ с его тяжелой, могучей ладонью, которая точно обрушит на её лицо сокрушительный удар, если она оставит его младшего брата в беде. Черт возьми, Не Хуайсан, может, и ленив, но бегает резво, к тому же он почему-то решил искать спасения в лесной чаще. Ей требуется некоторое время, чтобы вновь его отыскать. Тот стоит за деревом, высматривая то, что кажется лестницей, ведущей к воротам Облачных Глубин. Они… Они пробежали приличное расстояние, если это действительно она. — Не Хуайсан, — снова окликает она его. Юноша так сильно вздрагивает, что едва не подпрыгивает на метр ввысь. Мяньмянь даже не думала, что он способен на такие кульбиты. Впрочем, она и предположить не могла, что он сумеет обогнать её саму. Сегодня, судя по всему, как раз тот день, когда все привычные устои и уверенность Мяньмянь с треском рушатся прямо у неё на глазах. Он повернувается к ней и мгновенно прячется за веером, однако она успевает заметить, что он слегка побледнел и взмок. Ладно, забудьте о сердечных увлечениях и любовных историях, здесь пахнет настоящим заговором. — Что ты задумал? Она пытается заглянуть ему за спину и замечает Мэн Гуанъяо. После занятий тот сказал, что собирается навестить подругу своей второй матери, хозяйку книжной лавки в городке Цайи. Похоже, он возвращается раньше времени. Но откуда Не Хуайсан об этом узнал? — Я? Задумал? Ничего, я ничего не задумал, понятия не имею, о чем ты! — нервно отзывается Не Хуайсан. Звучит не слишком убедительно. Особенно после того, как весь прошлый час они провели, строя козни ради роли купидонов. Ну ладно, она подыграет. Раз он не желает признаваться в своих замыслах… — Тогда что задумал он? — спрашивает она, указывая кончиком носа на Мэн Гуанъяо. Глаза Не Хуайсана тоже сужаются, он резко захлопывает веер и обиженно надувает губы. Мяньмянь не знает, радоваться ей такому доверию или злиться. — Я не знаю, — говорит он. Что ж, значит, злиться. Они ведь только что пообещали быть сообщниками! (Ладно, пусть лишь ради сводничества, но всё же!) Она вздыхает и упирает руки в бока, напуская на себя тот самый строгий материнский вид, который обычно заставляет Цзинь Цзысюаня опускать глаза. Не Хуайсан зябко передёргивает плечами: — Ладно, хорошо! Хорошо! Я всё расскажу! Мяньмянь вновь думает: «Из меня вышла бы чертовски хорошая мать», и именно поэтому ей нельзя поддаваться безответным чувствам к подруге. — Хотя я и правда толком ничего не знаю… — бормочет Не Хуайсан. — Мне кажется, он заметает следы Вэй Усяня после того происшествия с чаем… но я не уверен. — Заметает следы? — в полном недоверии переспрашивает Мяньмянь. — Хочешь сказать, подставляет кого-то другого? Не Хуайсан кивает и произносит с неожиданным прагматизмом и жесткостью: — Ну, пока никто не объяснил, как именно в чай попало зелье, люди будут искать виновного, верно? Не думаю, что просто остаться непойманным — этого достаточно. Мяньмянь растерянно моргает, не в силах это переварить, она просто… — И откуда тебе известно, что он занимается именно этим? — Хм, скажем так, у меня есть друзья, которые рассказали мне, что он покупал алкоголь всякий раз, когда отправлялся в Цайи ради книжной лавки. Он бормочет еще тише: — А еще он расспрашивает на пристани, не случалось ли какого происшествия на озере. Что за чертовщина. Каких еще друзей? Лань Сичэня? — В этой последней части нет абсолютно никакого смысла, — замечает она. Не Хуайсан разводит руками: — Вот поэтому я и сказал, что понятия не имею, что он задумал! Мяньмянь тоже не находит слов для ответа, поэтому просто наблюдает за тем, как Мэн Гуанъяо наконец поднимается на верхнюю ступень и замирает. Какое-то время он словно с трудом переводит дыхание, устремив взгляд вниз, что довольно странно. Вэнь Цин ведь следит за его здоровьем, с ним всё должно быть в порядке. Но уже секунду спустя он берет себя в руки, его лицо… разглаживается, и — надо же — он снова улыбается, будто ничего не произошло. Это даже немного пугает. Да уж, Цинь Су просто обязана завоевать Вэнь Нина, прямо на месте решает Мяньмянь, пусть даже от этой мысли её собственное сердце вновь тоскливо сжимается. Цзинь Цзысюань тоже был очень близок с Мэн Гуанъяо; однажды он признался ей, что до появления Мо Сюаньюя считал этого юношу чуть ли не родным братом. Хотя тут же добавил: возможно, всё дело в том, что он немного завидовал Цзян Яньли, у которой был младший брат, вот и выбрал себе своего. Мяньмянь тепло относилась к Мэн Гуанъяо, у неё осталось о нём множество добрых воспоминаний — ведь он не раз заметал их следы и выручал из передряг, в которые их неизменно втягивал Вэй Усянь. Мяньмянь очень любила Мэн Гуанъяо, но сейчас он, похоже, что-то скрывал, и она не была уверена, что её привязанности хватит, если его тайны причинят вред Цзысюаню или Цинь Су. И вдруг её словно громом поразили слухи о Мэн Гуанъяо и его сходстве с Цзинь Цзысюанем — слухи, которые она до сих пор старательно гнала от себя. Она выросла в ордене Цзинь, где толки о том, что у Цзинь Гуаншаня в каждом городе подрастает по ублюдку, затмевала лишь шутка, будто в каждом ордене найдется по Вэю. Она прекрасно знала, что эти слухи не беспочвенны: каждая служанка, каждая ученица строго-настрого наказывала новоприбывшим девицам не разгуливать в одиночку по ночным коридорам, когда глава ордена дома, если только они не мечтают уехать на пару месяцев в глухую провинцию и навсегда остаться старыми девами. Госпожа Цзинь лично предостерегла Мяньмянь, едва у той начала округляться грудь, а когда в гости приезжали госпожа Цинь с Цинь Су, госпожа Цзинь зорко следила, чтобы те ни на секунду не оставались без сопровождения. Появление Мо Ваньжун немного разрядило обстановку, но лишь отчасти, и Мяньмянь не знала наверняка, в чём тут причина — в присутствии ли подруги в качестве наложницы… или в кулуарных шепотках о том, что у главы ордена начались проблемы по мужской части. Впрочем, ей было слишком неинтересно, чтобы докапываться до правды. По крайней мере, не было интересно до этого самого момента, пока она не столкнулась лицом к лицу с новой загадкой. Мэн Гуанъяо… неужели он незаконнорожденный сын Цзинь Гуаншаня? Сама она не присутствовала на том совете, о котором судачили абсолютно все, — где госпожа Цзинь якобы заказала у Цансэ-саньжэнь артефакт, способный выслеживать кровных родственников. Но истории до неё доходили. Неужели это правда?.. Как бы то ни было, теперь, когда она смотрела на него, сомнения таяли сами собой. У Цзинь Цзысюаня и Мэн Гуанъяо был один и тот же цвет глаз. Одинаковые очертания челюсти. Госпожа Цзинь всегда терпеть не могла, когда Цзысюань называл его своим «почти братом», но никогда не возражала, когда он звал Мяньмянь своей «почти сестрой». Она понятия не имела, как такое возможно… но теперь была абсолютно уверена, что не ошибается. Артефакт Цансэ-саньжэнь, должно быть, просто сломался. Или его создали таким намеренно, чтобы досадить Цзинь Гуаншаню? Между четой Вэй и главой ордена Цзинь давно пробежала черная кошка. Тот и не скрывал своей ненависти к ним. К тому же Цансэ-саньжэнь никогда не пеклась о собственной репутации, и одна неудавшаяся безделушка её бы ничуть не смутила. Но если Мэн Гуанъяо действительно бастард Цзинь Гуаншаня — нет, брат Цзинь Цзысюаня… — то его положение в ордене Вэнь становится более чем шатким, верно? Его вежливое имя… То, как он объяснял всё при их воссоединении… О том, что глава ордена Вэнь сам выбирал имена для них. Гуанъяо. Почти как Цзинь Гуаншань. Она чувствует, как её пробирает легкая дрожь, пусть даже до конца и не понимает, насколько глубоко увязнет Мэн Яо, если всё это всплывет. Добром это точно не кончится. Вэнь Жохань никогда не славился как добряк, готовый с радушной улыбкой принять чужака в своем логове. Скорее уж наоборот. Так вот почему Не Хуайсан так пристально за ним приглядывает? — Ты беспокоишься о нём? — спрашивает она Не Хуайсана. Когда-то давно, сразу после совета в Цинхэ, Мэн Яо провел почти полгода подле братьев Не, сопровождая туда Вэнь Цин, дабы та помогла главе ордена Не восстановить силы. Мэн Гуанъяо уже тогда был очень близок с братьями Не, и она помнит, как Цзинь Цзысюань отчаянно ревновал в то время. Было очевидно, что они дорогие друг другу. А когда Мэн Гуанъяо бесследно исчез и никто еще не знал, что он находится в Цишани, орден Не в течение нескольких дней помогал прочесывать окрестности в его поисках. Не Хуайсан удивленно приподнимает бровь, глядя на Мяньмянь, неопределенно хмыкает, устремив взор к небу, и выдыхает: — Можно и так сказать. Мяньмянь не знает, что еще тут можно сказать, кроме этого. В полном смятении она гадает, стоит ли рассказать обо всем Цзинь Цзысюаню, и почти сразу ловит себя на мысли, какими скверными последствиями это грозит. Страхи Цзинь Цзысюаня лишь обострились после кончины матери и появления в семье Мо Ваньжун. Насколько сильно это подкосит его, если он узнает, что очередной его близкий товарищ на поверку оказался его кровной родней? Она не может ему этого сказать!.. Но как его подруга, она ведь не имеет права и скрывать такое, верно? И снова её дело — дрянь. К счастью для обоих, Вэй Усянь и Лань Ванцзи в библиотеке были бесконечно далеки от подобных невзгод… Степень смущения у них была примерно одинаковой, так что их «свидание» в библиотечном павильоне в этих обстоятельствах прошло на редкость гладко. Куда лучше всех предыдущих. Вэй Усянь пока прилежно трудится, а Лань Ванцзи с головой ушел в книги и исследования. Так продолжается до тех пор, пока тишина не становится для Вэй Усяня невыносимой; он окончательно теряет способность сосредоточиться, сколько ни пытается, и решает, что всё это полная глупость. Лань Ванцзи ведь понятия не имеет, что ему снилось, не знает, как крупно влип Вэй Усянь и как горько он теперь жалеет о своем обещании оставаться просто друзьями (но, черт возьми, он костьми ляжет, но так быстро заставит этого сухаря сойтись с ним, что они обязательно поцелуются до конца месяца, точь-в-точь как в его сне). И вот, когда его скудному терпению приходит конец, он громко объявляет: — Лань Чжань! Лань Чжань замирает и, кажется, весь напрягается за своим свитком. Впрочем, возможно, Вэй Усянь просто проецирует на него собственное замешательство. Он не знает наверняка, а потому одним стремительным движением подскакивает к чужому столу и повторяет. Проверка курильницы провалилась, о моем сне он ничего не знает, всё в порядке, а его бесстыдства вполне хватит, чтобы сыграть свою роль как ни в чем не бывало. — Лань Чжань! — Вэй Ин, — наконец отзывается тот в ответ. У него тоже лицо что надо. Его прекрасное лицо. Аргх, и почему только Вэй Усянь не продумал всё как следует? Зачем он вообще изначально этого потребовал? Ах да, точно, потому что Лань Ванцзи разочаровал его своим слепым чувством справедливости, излишней серьезностью, защитой старейшин и убежденностью в их правоте… Воспоминание об этом помогает вернуть контроль над собственным телом. Возможно, когда-нибудь в будущем им действительно стоит обсудить это и поговорить начистоту. Он не может поцеловать его, пока не убедится, что его избранник не выгораживает тех, кто над ним издевался. Но точно не сейчас: они только-только перестали враждовать и наконец-то способны нормально разговаривать, ему хочется посмаковать этот миг подольше. Он сухо покашливает. Вскидывает взгляд на Лань Ванцзи и напрочь забывает всё, что собирался сказать. — Э-э-э… — красноречиво выдает он. Мысли окончательно путаются, и он сам не замечает, как предлагает: — Слушай, обучи меня языку расспросов, а я взамен научу тебя тайному языку ордена Цзян? Лань Ванцзи удивленно приподнимает бровь: — Это секреты наших орденов, нам не следует так поступать. — Да ладно тебе! Ты ведь рассказал мне, как укреплял свое ядро здесь, а я поведал, как мы делаем это в ордене Цзян! Это тоже были тайны, и никто от этого не умер! — Тогда я поступил неправильно. Если бы старейшины узнали, у меня были бы неприятности, — отвечает Лань Ванцзи, опуская взгляд. — Ну так мы им и не скажем! — Тайны от них лишь всё усугубляют. Вэй Усяню хочется биться головой об стену. И зачем он только настаивает? Какая-то часть его души готова разрыдаться, но он зашел слишком далеко, чтобы отступать. Как Лань Ванцзи может говорить подобное и до сих пор не замечать, насколько дико это звучит?! Впрочем, навлекать на Лань Ванцзи неприятности ему вовсе не хочется… Что же ему делать?.. Лань Ванцзи долго всматривается в него, а затем произносит: — Если… мы станем кем-то большим, чем друзья, я обучу тебя. Тогда мне будет дозволено, — обещает он. — И… еще одному тайному способу общения клана Лань. Секрет! Сердце Вэй Усяня пропускает удар, и он смеется, облегченно вырываясь из этого замкнутого круга — и радуясь тому, что они оба, оказывается, думают о совместном будущем, пусть даже пока и пообещали оставаться просто друзьями. — Мне теперь так любопытно! — Я вовсе не это имел в виду… — пытается вставить Лань Ванцзи, внутренне паникуя от мысли, что он каким-то образом выторговал расположение Вэй Ина, но Вэй Усянь попросту пропускает его слова мимо ушей: — По рукам! А я научу тебя нашему тайному языку, так что, если у тебя когда-нибудь появится собственный колокольчик ясности, ты всегда сможешь поговорить со мной. И старейшины больше никогда не смогут тебе помешать! Кончики ушей Лань Ванцзи мгновенно багровеют, и Вэй Усяню приходится вести суровую борьбу с искушением — точь-в-точь как в своем сне, мягко выдохнуть прямо на них. Но он сдерживается! И само это понимание, что они сейчас на одной волне, оба стараются и на что-то надеются, приносит облегчение. После этого дышать становится легче, всё почти возвращается на круги своя. Ровно до тех пор, пока Лань Цижэнь, проходя мимо библиотеки, не вызывает Вэй Усяня на личный разговор. Вэй Усянь внутренне содрогается и бросает на Лань Ванцзи отчаянный взгляд, моля о спасении, но тот оставляет его без ответа. С тяжелым сердцем, точно агнец на заклание, он бредет следом за учителем. Пожалуй, им еще долго придется трудиться, прежде чем они смогут стать настоящими друзьями… Чувство справедливости Лань Ванцзи в этом вопросе пока явно расходится с видением Вэй Усяня. Остается лишь надеяться, что кто-нибудь передаст его семье: он их очень любил. — Вэй Ваксянь, — произносит Лань Цижэнь уже у себя в кабинете, велев юноше сесть прямо перед ним. Нагоняй, который следует за этим, оказывается совсем не таким, какого Вэй Усянь ожидал. Это по-прежнему нотация, чистой воды выговор о приличиях, достойном поведении и о множестве вещей, связанных с этикетом и политикой… однако за всем этим кроется вопрос: — Ты понимаешь, почему происшествие с чаем вызвало такой резонанс? Он говорит так, что становится очевидно: у него нет прямых улик, и он не собирается отдавать Вэй Усяня на растерзание старейшинам. Это… на удивление утешает. И кажется великодушным. Быть может, он пытается сгладить углы после их недавнего спора на уроке? Прошло уже несколько дней, возможно, его гнев улегся со временем. И, возможно, это его своеобразная попытка извиниться? Вэй Усянь решает принять это именно так. И ответить честностью на честность, отплатив добром за добро. В его ушах эхом отдаются слова матери. Пусть он по-прежнему считает, что старейшины заслужили кару за свои деяния, он все же сознает, что мог перегнуть палку. Он ведь не глуп, матушка воспитала его достойным человеком — а там, где у нее не получалось, бразды правления брали его отец, Цзян Фэнмянь и Юй Цзыюань. Шалость хороша лишь до тех пор, пока от нее никто не страдает. — Всё могло закончиться очень скверно, вплоть до человеческих жертв. И это, должно быть, поставило вас и Лань Чжаня в крайне затруднительное положение. Лань Цижэнь приподнимает бровь, словно ожидая логического завершения мысли. И Вэй Усянь оправдывает ожидания: — Что, разумеется, не есть хорошо. Кто бы ни был за это в ответе, я уверен, он искренне об этом сожалеет. И впредь они трижды подумают, прежде чем решатся на подобное снова. — Надеюсь, что больше они ничего подобного не выкинут! — предостерегает Лань Цижэнь. Вэй Усянь этого не обещает. Во всяком случае, не тогда, когда они продолжают причинять боль дорогим ему людям. Лань Цижэнь, кажется, понимает, что большего он от него не добьется. Как-никак, Вэй Усянь — сын Цансэ-саньжэнь. — Они причинили боль Лань Чжаню, — произносит он. — И Лань Сичэню. И Лань Юаню, и Лань Цзюань, и вам тоже. — Я… Лань Цижэнь колеблется, затем прикрывает глаза и тяжело вздыхает. — Да. Они ранили многих. Однако этот вопрос должен решаться исключительно внутри ордена Лань, поскольку касается только нас. Вмешательство посторонних может привести к катастрофическим последствиям — и не только для меня или для них, но и на политической арене. Предостережение приходится Вэй Усяню не по душе. Он всегда всем сердцем ненавидел политику. Сам он — вслед за своей матерью — любил называть её «последним рубежом обороны для тех, кто жаждет творить бесчинства». Пусть даже они оба прекрасно знают, что есть и достойные люди, вынужденные прибегать к политическим тонкостям, такие как дядя Цзян. — Как, по-твоему, отреагировал бы ты сам, если бы кто-то явился в Пристань Лотоса и принялся навязывать вам свой уклад жизни лишь потому, что не одобряет ваш? — добавляет Лань Цижэнь, и эти слова заставляют Вэй Усяня крепко задуматься. Лань Цижэнь в чем-то прав: ему бы очень не понравилось, если бы чужаки лезли в его привычную жизнь… С другой стороны, разве не тем же самым занимаются они здесь, в Облачных Глубинах? Вечно твердят ему делать одно и не делать другого. Но справедливости ради, он находится в их доме, а потому вполне логично, что им приходится подчиняться местным правилам. Ему до безумия не нравилось, насколько всё это звучало логично, ведь сам он… что ж, сам он прежде никогда не смотрел на ситуацию под таким углом. Как говорится, за деревьями не разглядел леса. — Кое-какие меры уже принимаются, — пообещал Лань Цижэнь, верно истолковав его затянувшееся молчание. — Пусть даже сейчас ты не видишь плодов. Пусть тебе кажется, что сделано слишком мало и слишком поздно. Терпение — это добродетель. Вэй Усяню оставалось лишь гадать, сколько еще времени потребуется, чтобы увидеть эти самые плоды, и неужели Лань Чжаню все эти дни придется безропотно сносить несправедливость. Сама эта мысль вызывала у него глухой протест. Однако Лань Цижэнь держался уверенно, очевидно, полагая, что вопрос исчерпан: — Ступай. И чтобы больше никакой чепухи об энергии Инь и темном пути на моих уроках я от тебя не слышал. — Но, сяншэн, — упрямо воззвал Вэй Усянь. — Ведь нужно же что-то предпринять! Я думал… Он замялся, но все же договорил: — Я думал, Облачные Глубины — это обитель, где процветают изыскания. Где под вашим наставничеством можно совершенствовать и разум, и тело. Лань Цижэнь на какое-то время умолк, пристально разглядывая его, точно замысловатую головоломку. На миг Вэй Усяню даже показалось, что учитель вот-вот уступит и переменит мнение. Но увы. Тактика в стиле Мэн Яо дала осечку, и Лань Цижэнь лишь тяжело вздохнул: — Нет. Облачные Глубины всегда рады одаренным ученикам вроде тебя, однако разум надлежит совершенствовать строго в рамках благопристойности. Облачные Глубины — не то место, где перекраивают устои морали. Здесь ей просто следуют. Тон его не терпел возражений. Пожалуй, так оно и было. И это расставляло многое по местам. Становилось ясно, почему Лань Чжань даже не пытается оспаривать происходящее с ним, а безропотно все сносит. Вэй Усяню претил подобный порядок вещей, но теперь он хотя бы понимал его суть. — Если ты так жаждешь подобных изысканий, то Пристань Лотоса подойдет для этого куда лучше. Ваш орден издавна славится своей самобытностью, — добавил Лань Цижэнь. — Матушка тоже запрещает мне касаться этих тем. — В таком случае тебе тем более стоит остановиться и задуматься, почему самый выдающийся и неординарный заклинатель этого столетия отвечает тебе отказом, и проявить наконец готовность прислушаться к тем, кто умудрен опытом. Поставив в споре точку, Лань Цижэнь отпустил Вэй Усяня. И пусть учитель, по сути, отдал должное его матери, юноша не находил в себе сил радоваться этой похвале. Хотя их отношения в какой-то мере и потеплели — Вэй Усянь все еще чувствовал исходящую от наставника настороженность и затаенное раздражение, но это в любом случае было лучше прежней враждебности, — он никак не мог заставить себя умерить пыл, хоть и честно пытался. Он уныло поплелся обратно в библиотечный павильон, чтобы продолжить отбывать наказание под бдительным оком Лань Ванцзи, окончательно растеряв по пути всякий задор. Юноша честно пытался ограничить себя простой дружбой, как и обещал, но с треском проваливал эту задачу. Вэй Усянь со всей отчетливостью осознал: положение его отчаянное.
