Горящие крыши

      Как-то вечером, примерно на середине их месячного наказания, пока Вэй Усянь продолжал переписывать правила под надзором Лань Чжаня в библиотечном павильоне, у них появился неожиданный гость.       — Циннин, — произнес Лань Чжань, первым заметив её легкие шаги. — Тебе нужно перестать сбегать из детских покоев.       Вэй Усянь тихонько рассмеялся, когда малышка топнула ножкой и возмущенно ахнула, выпалив: «Как ты узнал, что это я?», точь-в-точь как в тот день, когда она тайком пробралась на урок Лань Цижэня. Она была просто прелестна. А еще служила идеальным предлогом, чтобы прервать его невыносимо скучное занятие.       Как бы Лань Чжань ни выказывал недовольство поведением девочки, он даже не шелохнулся. Он даже позволил своей кузине подойти к столу и устроиться у себя на коленях, совсем как до этого делал Лань Цижэнь. Что было ужасно, просто вопиюще несправедливо — чистой воды предвзятость! Ему-то, Вэй Усяню, он бы ни за что не позволил такого…       — Тебе не пять лет, — ответил Лань Чжань на немое ворчание Вэй Усяня.       Довод был разумным, но Вэй Усянь всё равно отчаянно ревновал из-за того, что кто-то сидит на коленях Лань Чжаня, и этот кто-то — не он. Он даже задумался о возможности изобрести талисман, который вернул бы его в пятилетний возраст, чтобы Лань Чжань не смог перед ним устоять. Или, может, стоило превратить самого Лань Чжаня? Он строго запрещал себе думать о том, что в пять лет всё между ними было куда лучше и проще, ведь он обещал не сравнивать настоящее с прошлым, но, черт возьми…       В пять лет определенно было легче, когда попытки Вэй Усяня сотворить заклятие для курильницы (и их полный провал) не приводили к тому, что ему каждые два дня снились пошлые сны об этом юноше.       Лань Чжань не стал закатывать глаза — возможно, это шло вразрез с правилами, — но все же отвернулся, и Вэй Усянь мысленно поклялся, что этот раунд остался за ним.       Он наслаждался этой победой — и зрелищем Лань Чжаня с ребенком на руках. Он видел это не впервые, но это всё равно имело сокрушительные последствия для его сердца (под «сокрушительными», разумеется, следовало понимать «великолепные», поскольку тело Вэй Усяня было сущим предателем, отказывалось подчиняться разуму и заставляло его испытывать трепет, вопреки обещанию пока воздерживаться от чувств). Как бы то ни было, его текущая теория о том, почему отцовский вид Лань Чжаня заставляет его сердце делать кульбиты, сводилась к следующему: остатки животных инстинктов в человеке одобряют, когда потенциальный партнер демонстрирует способность защитить их гипотетическое потомство.       И нет, он не станет пересматривать эту теорию, пусть даже Мэн Яо наверняка назвал бы её полным бредом, резонно заметив, что инстинкты работают иначе, а некоторые самцы и вовсе пожирают детенышей, дабы самка снова забеременела (он прямо-таки слышал этот голос: Мэн Яо слишком много знал о повадках животных). Цзян Чэн, скорее всего, тоже обозвал бы эту теорию чушью, поскольку Лань Ванцзи и Вэй Усянь — оба мужчины, а значит, продолжить род они не способны.       На это Вэй Усянь возразил бы сразу по нескольким пунктам: во-первых, его тело явно не получало этих уведомлений, поскольку во снах у него смущающе часто проявлялось неистовое желание продолжения рода. Во-вторых, они всегда могут кого-то усыновить. В-третьих, Достичь невозможного — это то, к чему он всегда стремился, к тому же его матушка определенно начинала изыскания на тему того, как обзавестись потомством, если репродуктивная система не желает сотрудничать. Уж вдвоем-то они, Вэй Усянь был уверен, рано или поздно взломают этот код. И тогда он подарит Лань Чжаню много-много маленьких Лань.       Погодите… Нет. Тьфу. Глупое влюбленное тело и такой же разум. Где вообще находится переключатель для этих чувств? Вэй Усянь едва не заворчал вслух, злясь на себя за то, что нарушает собственное же правило: сначала быть DOC-ом, то есть другом, а уж потом изнывать от жажды. В конце концов, Лань Чжань ждет от него благовоспитанности! (Да он и сам этого хотел, ведь пусть его чувства к Лань Чжаню никуда и не делись, провальная первая неделя обучения ясно показала: им нужно преодолеть слишком многое, прежде чем они смогут… ну, знаете, сыграть свадьбу, целоваться и делать детей). Ему необходимо убедиться, что они подходят друг другу, и первый шаг к этому — оставаться сильным и гнать прочь грезы о том, как они вдвоем живут в каком-нибудь горном домике с фермой и двенадцатью детишками. И уж тем более — сны о том, как они совокупляются в этой проклятой библиотеке.       Поэтому Вэй Усянь делает глубокий вдох, переводит взгляд на Лань Чжаня — и с треском проваливается, окончательно теряя нить собственных мыслей (ну нельзя же быть таким невыносимо красивым, это просто нечестно!). В своем позорном падении он цепляется за первую же попавшуюся мысль, способную вытащить его из этого круговорота любовного наваждения — за Лань Циньнин.       — Нин-эр, почему ты вечно убегаешь из детских покоев? — спрашивает он малышку.       Циньнин удивленно смотрит на него. Лань Чжань мягко осведомляется:       — Тебя там кто-то обижает?       Его голос звучит так тихо и встревоженно, что — боги! — Вэй Усянь просто на месте умрет, если Лань Чжань когда-нибудь заговорит с ним таким заботливым тоном. Это ведь точь-в-точь как в его снах! Но как? Откуда он мог знать, как именно это прозвучит, до того как впервые услышал сегодня наяву?       — Не-а, все очень добрые, — мотает головой Циньнин в ответ.       — Тогда почему?       — Хм… Мне хотелось пойти на занятия вместе с Цин-цзе и Нин-гэ. А до этого я просто хотела показать папе и маме змею…       Стало быть, всё дело в обычном желании заниматься вещами, которые ей не дозволялись в детских покоев. Вэй Усянь понимал это как никто другой. Очень хорошо понимал. Лань Чжань, судя по всему, разделял этот порыв куда меньше; он нахмурился и строго заметил, что она могла бы и подождать.       — Я не могу ждать! Когда я возвращаюсь оттуда домой, всё уже заканчивается! — протестует Циннин.       Вэй Усянь прыскает от этих слов и поспешно вмешивается, не позволяя Лань Чжаню забить голову Циннин какими-нибудь чопорными глупостями (вроде «раз всё заканчивается к твоему возвращению, значит, тебе по возрасту еще не положено в этом участвовать»).       — Ну а сегодня? Что ты хотела сделать сегодня?       — Сегодня я хочу книгу! — с гордостью заявляет Циннин.       — О? Неужели ты уже умеешь читать? Какая умница! — воркует Вэй Усянь.       — Нет… — признается Лань Циннин, опуская взгляд.       Впрочем, смущение длится лишь секунду, потому что она тут же поворачивается к своему кузену и сияет:       — Папа и дядя читали мне книгу, когда я просила. Можешь и ты почитать мне мою книгу?       Лань Чжань колеблется.       — Я должен следить за…       — Ты можешь следить за мной и одновременно читать книгу, — заверяет его Вэй Усянь, слишком увлеченный таким поворотом событий. — Ты и так занимаешься этим половину времени!       И то правда: последние несколько дней всё, что он делал, — это читал книгу, а Вэй Усянь то и дело пытался поддразнить его, когда ему надоедало переписывать. Это оказалось куда забавнее, чем он думал в самом начале. К настоящему моменту Вэй Усянь победил пять раз, сумев добиться от него ответной реакции. В остальных случаях победа осталась за Лань Ванцзи, что, учитывая количество ежедневных попыток Вэй Усяня, давало ему огромное преимущество, но кого это волнует?       Как бы то ни было, этот раунд Лань Чжань проигрывает: большие оленьи глазки Лань Циньнин — опасное оружие.       — Какая книга тебя интересует? — спрашивает он малышку, поднимаясь с места.       — Про золотое ядро! — радостно напевает Циньнин.       — Ого, ничего себе тема, довольно непростая! — ахает Вэй Усянь.       Лань Ванцзи ничего не говорит; он подходит к полке и возвращается со свитком о золотом ядре, написанным, скорее всего, для юных учеников. Циньнин же расплывается в улыбке от похвалы и заявляет:       — Я слышала, как папа и Цин-цзе говорили об этом!       — Неудивительно: после иглоукалывания это главная специальность твоей Цин-цзе, — замечает Вэй Усянь.       Чего он не говорит, так это того, что она занялась этим со всей серьезностью, когда хотела спасти ядро главы ордена Не после искажения ци, но её похитили в Цишань прежде, чем она успела это сделать. Лань Циньнин знать об этом ни к чему. Ей вполне достаточно той малой крупицы сведений, что он ей дал.       — Она будет очень впечатлена, если ты покажешь ей, что смыслишь в золотых ядрах! — говорит он малышке.       Это срабатывает.       — Почитай мне про ядра! — требует Циньнин, чтобы Лань Чжань показал ей принесенный свиток.       — Будь вежливой.       — Почитай мне про ядра, пожалуйста, ну пожалуйста-препожалуйста, очень-очень прошу? — умоляющим голоском повторяет Циньнин.       И, черт возьми, эта девчушка далеко пойдет в жизни, ведь она уже обвела Второго Нефрита вокруг пальца, пока Вэй Усянь только пытается разобраться, как это сделать.       — Вэй Ин, пожалуйста, продолжай переписывать, — произносит Лань Чжань, прежде чем переключить все свое внимание на кузину.       Вэй Усянь повинуется… поначалу. Но его сосредоточенности, понятное дело, надолго не хватает — честно говоря, трудно удерживать внимание, когда прямо рядом с тобой кто-то читает вслух. И все же он честно пытается, и у него даже получается — ровно до тех пор, пока Лань Циньнин, спустя добрых полчаса занятий, пока горит палочка благовоний, не хмурится и не объявляет:       — Я ничего не понимаю!       Тогда Лань Чжань зачитывает строки заново — нечто весьма стандартное о том, как формируется ядро, — но это ничуть не спасает положение, поскольку Лань Циньнин упрямо повторяет:       — Я ничего не понимаю!       — Какое именно слово тебе непонятно? — с поистине бессмертным терпением осведомляется Лань Чжань.       — Да не слово! Как оно работает!       Лань Ванцзи в растерянности хмурится. Вэй Усянь ловит себя на мысли, что тот невероятно красив, но тут же спохватывается и мысленно ругает себя за то, что опять отвлекается от главной проблемы.       — Тебе не обязательно понимать, как оно работает, достаточно просто знать, — в конце концов изрекает Лань Ванцзи, и Вэй Усянь мысленно клянется, что это самый ужасный ответ на свете.       Лань Циньнин, по всей видимости, считает точно так же, но в ней все же течет кровь Лань, а потому она высказывается куда более учтиво:       — Папа говорит, что важно знать, как всё устроено…       Лань Ванцзи кивает: — Твой отец — лекарь, ему необходимо это ведать, чтобы исцелять людей.       — Я тоже хочу быть лекарем! — парирует Лань Циньнин.       Поверженный пятилетним ребенком… Вэй Усянь покатился бы со смеху, если бы сам не оказывался в дураках из-за пятилеток великое множество раз. Малыши куда смышлёнее и хитрее, чем принято думать. К счастью, как уже упоминалось, у него есть опыт обучения пятилетних учеников. Пожалуй, даже побольше, чем у Лань Чжаня. Так что теперь он может с чистой совестью прийти на выручку.       Вэй Усянь покривил бы душой, заявив, что происходящее ему не по вкусу.       — Что именно тебе непонятно? — обращается он к Лань Циньнин, забросив свое наказание и решительно направляясь к их столу.       — Всё! — как и следовало ожидать, отзывается Циньнин.       — Вэй Ин, ты должен переписывать, — неодобрительно напоминает ему Лань Ванцзи.       — Буду, буду, но ведь я должен помочь этой малышке разобраться с уроком, верно?       Лань Чжань пытается возразить и, к несчастью, переманивает Лань Циньнин на свою сторону.       — Сначала закончи свое наказание! — властно заявляет она.       Проклятые безупречные маленькие Лань с их безупречно строгими гримасками и тоном. Вэй Усянь настолько беззащитен перед ними, что просто не может сопротивляться, когда они оба так на него смотрят! Консерваторы упрямые! Все до единого!       В итоге этот раунд выигрывает Лань Ванцзи, заставляя Лань Циньнин ждать своего урока — ведь ей необходимо учиться терпению — до тех пор, пока Вэй Усянь не перепишет определенное количество страниц. Черт подери. Из него выйдет потрясающий родитель.       — Лань Чжань, ты будешь таким замечательным отцом… твоему избраннику невероятно повезет! — поддразнивает Вэй Усянь, принимаясь за работу.       — Мгн. Три копии, — отзывается Лань Чжань, избегая его взгляда.       Вэй Усянь, слишком сосредоточенный на том, чтобы покончить со всем побыстрее, упускает из виду, как сильно у Лань Чжаня заалели уши. Неужели он сейчас думает точно так же, как и Вэй Усянь, о том, как они станут партнерами и будут вместе растить детей?       Урок терпения дается Лань Циньнин ничуть не легче, чем Вэй Усяню его наказание, и, заскучав уже через минуту, она спрашивает, чем может помочь Вэй Усяню закончить поскорее. Поскольку писать она толком еще не умеет, Вэй Усянь окончательно тает и дает ей несколько поручений: теперь она отвечает за чернильный камень и следит, чтобы свеженаписанные страницы быстрее просыхали.       Так или иначе, им удается закончить сегодняшний объем работы еще до захода солнца. Что весьма впечатляет — это признает даже Лань Чжань.       — Да уж, иногда у меня уходит целая вечность на какую-нибудь сущую мелочь, а иногда я могу делать вещи так быстро, что сам поверить не могу. Моя матушка точно такая же, — признается Вэй Усянь. — Тетушка Юй говорит, что нам просто нужна правильная мотивация.       И все же он не думал, что совершить такое сегодня вечером окажется физически возможно. Рука ужасно затекла, но оно того стоило. Теперь он может поиграть… то есть поучить! — мысленно поправляет он себя, — Циньнин с одобрения Лань Чжаня. А это определенно наилучший сценарий.       — Теперь объяснишь мне? — спрашивает Циньнин, показывая ему свиток — как раз ту строчку, на которой остановился Лань Чжань.       Вэй Усянь откладывает книгу и вместо этого начинает:       — Ты знаешь, что такое море?       Циньнин хмурится, но кивает: — Это как огромное озеро, только соленое.       — Вот именно. Видишь ли, Ци подобна воде.       — Что?       Вэй Усянь не позволяет её замешательству остановить себя:       — Это сравнение. Ци подобна воде, она очень важна, и всему живому она необходима, чтобы существовать. Она течет из реки в море, совсем как внутри тела, а затем возвращается на небеса в виде облаков и проливается на землю дождем, начиная новый цикл.       Циньнин и Лань Чжань награждают его взглядом, который можно было бы счесть обеспокоенным. Словно Вэй Усянь немного повредился умом. Что, возможно, и недалеко от истины, но это все равно работает. Им, вероятно, не по душе его теория о воде и облаках, но Вэй Усянь однажды во время полета пролетал сквозь облако — это совершенно точно вода.       — Главное, усвой мысль, что Ци подобна воде и ведет себя как вода, хорошо? — говорит он ей. — Так вот, заклинатель, когда хочет сформировать ядро, должен научиться управлять Ци в своем теле, заставлять её течь туда, куда ему нужно, и останавливать там, где она не требуется.       — Это я знаю!       — Отлично! Можешь тогда привести мне пример, где люди поступают так же с обычной водой? — спрашивает он.       Циньнин приоткрывает рот, едва ли не обиженная таким вопросом, но затем погружается в размышления. Спустя пару минут она неуверенно произносит:       — Когда река выходит из берегов… мы раскладываем мешки с песком?       — Да! Умничка! У нас есть много способов укротить воду: строить вокруг неё плотины или дамбы… а еще мы можем прорывать новые русла, чтобы перенаправить поток и увести воду в другое место, ну и, конечно, создавать искусственные озера. Так вот, последнее — это как раз то, что делает заклинатель, когда пытается создать золотое ядро.       — Он копает?       — Ну, в каком-то смысле. Сначала он находит подходящее место в своем теле.       И он прижимает ладони к животу, где располагается золотое ядро. Лань Циньнин неосознанно тоже прикладывает туда руки и недоверчиво переспрашивает:       — В животике? Ты что, съел Ци?!       Вэй Усянь хохочет и лукаво ухмыляется: — Выпил! Я же говорил тебе, что это вода!       — Не лги, — поправляет его Лань Чжань. Он переводит взгляд на Лань Циньнин и объясняет: — Вода уже была внутри тела, точно так же, как вода изначально течет в реке. А затем люди выкопали котлован для озера, перенаправили поток и позволили ему заполниться.       Глаза Лань Циньнин загораются пониманием.       — Чтобы наполнить озеро, требуется уйма времени, — подхватывает Вэй Усянь. — Обычно на это уходит от пяти до десяти лет тренировок.       Лань Циньнин понятия не имеет, сколько времени нужно, чтобы заполнить целое озеро, но она видела то, что в Цайи, а оно огромное, так что, должно быть, это и правда долго. В конце концов, её маме потребовалось целых девять месяцев, чтобы сотворить крошечного человека. А озеро куда больше её крохотного братика.       Однако она вспоминает, о чем беседовали Вэнь Цин и их отец, и спрашивает:       — Но ведь золотые ядра нужно сгущать. Это значит, что его придется заморозить? Как воду зимой? Зачем? Если она замерзнет, её же нельзя будет пить!       Вэй Усянь чувствует, что его сравнение зашло в тупик, и тихонько посмеивается. Объяснять принцип сгущения ядра — всегда та еще морока. Даже для умудренных опытом глав орденов, вроде его дяди Фэнмяня. Само это действие невероятно трудно облечь в слова.       Сама основа формирования ядра проста: это непрерывный поток сквозь меридианы — те самые реки, — повторение одного и того же движения снова и снова, тысячи раз, пока оно не станет для тела столь же естественным, как дыхание. Ци проходит через даньтяни, оставляя малую крупицу энергии в пустом пространстве, где должно зародиться ядро. Медленно, но верно оно заполняет его. Затем ты постепенно осваиваешь процесс очищения своей Ци, дабы оставить в ней лишь строго определенное количество энергии Ян, одновременно вычищая энергию Инь из своего тела — и именно то, что остается, собирается в этом месте. Через этот процесс проходит каждый ученик, стремящийся стать заклинателем… Однако мало просто взрастить ядро, его необходимо сгустить. Подарить ему ту самую искру, которая всегда сможет разжечь в нем пламя, даже если в один прекрасный день заклинатель полностью истощит свои запасы энергии. Тот самый тлеющий уголек, который будет светить даже в самые темные времена. Никого нельзя назвать заклинателем, пока он не овладеет этим мастерством. Создать ядро несложно, а вот сгустить его — задача совсем иного толка. Есть причина, по которой существуют ордены и почему одних лишь учебных руководств недостаточно для постижения этого искусства: миг, когда ядро окончательно закрепляется, невозможно передать словами. Это личный опыт. Откровение. Даже величайшие главы орденов не способны дать универсальные наставления, которые срабатывали бы всегда; лучшее, что они могут сделать, — это попытаться пробудить нужное чувство в сердце ученика, надеясь вызвать в ответ тот самый миг, когда все элементы мозаики соприкасаются и встают на свои места.       Именно поэтому практика полного отказа от пищи — инедия — служит одним из способов подготовки к этому. Миг, когда чувство голода полностью исчезает из твоих мыслей и ты внезапно ощущаешь себя легче и чище, поразительно похож (и в то же время неуловимо отличается) на это самое откровение.       Именно поэтому столь многие деятели искусства или ученые, вопреки полному мнению и отсутствию боевой подготовки, все же способны ступить на золотой путь бессмертия. Вот почему изнурение своего тела тренировками до обретения полного контроля над ним является для большинства лишь самым простым способом достичь цели. Любой, кому хоть раз удавалось написать строку, картину или совершить движение, которое так долго не давалось, знает это чувство свободы, проникающее до глубины костей и самой души.       Это тот самый миг озарения.       Когда тишина оборачивается покоем.       Когда мысли складываются в идеи.       Когда музыка превращается в чистые чувства.       Мгновение, когда время замедляет свой ход, и ты становишься одновременно и вечностью, и переменой. Когда ты — ничтожно малая крупица во Вселенной, но в то же время — звено в бесконечной цепи истории, последнее продолжение векового наследия семьи, яркая звезда на небосводе.       Это магия повседневности.       Вэй Усянь со странной отчетливостью помнит тот миг, когда ощутил это сам. Традиционный ритуал ордена Цзян предписывал омовение в речной пещере. То место изобиловало природной Ци, поскольку пещера располагалась прямо над драконьей жилой — точкой средоточия сил, что делало её идеальной для медитаций и обретения просветления. В ордене Цзян учеников годами тренировали задерживать дыхание и чувствовать Ци в окружающей их воде, дабы с её помощью они могли оставаться под водой как можно дольше.       Погрузившись с головой, сдерживая дыхание и пытаясь унять жжение в легких с помощью духовной энергии… Вэй Усянь тоже ощутил это. Миг, когда Ци в воде вокруг внезапно показалась продолжением его собственной. Когда вытесняемая им энергия Инь уносилась прочь течением, а вбираемая Ян свивала гнездо в его ядре. Когда тело его вдруг перестало существовать, и он просто парил, завороженно наблюдая за игрой света на песчаном дне. Кое-кто поговаривал, будто откровение приходит вместе с безмолвием, но Вэй Усянь никогда не ведал там тишины — скорее, каждый звук отзывался вибрацией под его кожей. Он стал эхом земли, отражением Вселенной в его собственном теле.       Было странно, как он помнил свои полные иронии мысли, что ради воспарения к просветлению человеку сперва нужно опуститься на самое дно и позволить себе почти утонуть.       Старшие ученики всегда зорко следили за тем, как ребенок пытается пройти это испытание, готовые в любой миг вытащить его, если тот потеряет сознание под водой, да и Цзян Фэнмянь неизменно предостерегал воспитанников об опасностях. Он описывал признаки того, что из-за нехватки кислорода ты начинаешь лишаться чувств, но ощущения Вэй Усяня были совсем иными. Дядя Фэнмянь всегда сравнивал это с черным саваном, подступающим к краям поля зрения, с тяжестью в разуме и мыслях… но Вэй Усянь чувствовал себя невесомым, и всё вокруг сияло.       Даже сегодня Вэй Усянь затруднился бы облечь это в слова. Ему просто было хорошо, и всё вокруг казалось прекрасным.       Когда он выбрался из воды, его ядро стало прочным как скала, словно внешняя оболочка его затвердела, однако она вовсе не запирала духовную энергию внутри. Эта оболочка была гладкой и нежной, точно кожа. Она свободно впускала и выпускала Ци. Было очевидно, что ядро все еще способно расширяться, но при этом надежно оберегает свое содержимое. Вопреки тому, что откровение снизошло на него в воде, Вэй Усянь не мог уподобить его этой стихии — в его мыслях подобное сравнение не находило отклика. Оно куда больше походило на дерево. Да, на древесный ствол, защищающий свою сердцевину, на то маленькое чудо, что позволяет растению вечно и безопасно тянуться ввысь.       Вэй Усянь нечасто задумывался о том, что первоэлемент ядра имеет такое уж большое значение, но в тот день он изменил свое мнение. В этом был глубокий смысл, и он до мозга костей знал, что его стихия — Дерево, точь-в-точь как у матушки.       Лишь однажды за всё время тренировок он вновь испытал нечто подобное — когда поднялся в воздух на мече и внезапно осознал, что летит не один: Суйбянь чутко вторила его восторгу.       Впрочем, всё это чересчур сложно для пятилетнего ребенка (да и как иначе, если это кажется слишком мудреным даже для шестнадцатилетнего Вэй Усяня, и до сих пор остается загадкой для дяди Цзяна?). К счастью, Лань Циньнин и не нужно вникать в тонкости сгущения ядра, ей, пожалуй, достаточно уяснить, для чего это важно и что оно дает. А потому он пробует снова:       — Хм, давай оставим образ огромного озера и представим кое-что поменьше.       — Зачем?       — Потому что так проще. Ну-ка, Нин-эр, сложи, пожалуйста, ладошки ковшиком.       Она послушно складывает руки, и Вэй Усянь, убедившись, что вода для чая уже остыла, наливает немного ей в ладошки.       — Вот теперь у тебя в руках скопился запас воды.       — Ци! — с гордостью уточняет Циньнин.       — Именно, Ци! Вот у тебя есть этот запас… но ведь это не очень удобно, правда? Вода просачивается сквозь пальцы… Вода-то у тебя есть, но руками ты больше ничего делать не можешь, а если захочешь применить её, придется выпить всё до капли. Ладошки промокнут, да и в следующий раз, когда ты снова наберешь воды, ты не можешь быть уверена, что её окажется столько же, сколько в прошлый.       — Мгн… — соглашается Циньнин, совсем как Лань Чжань.       — Так как же сделать её полезной?       Циньнин переводит взгляд на чашку с чаем.       — Да, именно: ты берешь сосуд, который будет удерживать воду вместо тебя. Вот это и означает сгущение золотого ядра.       — Таким образом ты можешь быть уверена, что всегда восполнишь свой запас до прежнего уровня, — поясняет Лань Чжань. — И он всегда будет при тебе, под полным контролем. Ничто не прольется наружу.       Вэй Усянь одобрительно кивает. Это одна из причин, почему заклинателю необходимо сгустить ядро: иначе он рискует растратить весь свой запас духовной энергии, и потом потребуется куда больше времени, чтобы наполнить его снова. А порой и вовсе не удается вернуть прежний объем. Несгущенное ядро нестабильно и ненадежно. Оно может кое-как выручить, когда больше ничего нет, но это далеко не лучший вариант.       — И чем больше ты тренируешься, тем вместительнее становится сосуд. Начинаешь с маленькой чашечки… но затем меняешь её на пиалу, потом на мешочек… а потом…       — На целое озеро!       Вэй Усянь смеется. Сам он не стал бы заходить так далеко; ядро Цансэ-саньжэнь — самое огромное золотое ядро, что Вэй Усяню доводилось видеть — больше походило на пруд.       — Возможно, когда ты достигнешь бессмертия, твое золотое ядро действительно станет размером с озеро!       Циньнин хмыкает и замечает:       — Но оно же не поместится в животике.       — И то правда! — хмыкает Вэй Усянь.       И тут он замечает, как на него смотрит Лань Чжань, и — черт — пусть он уже не так хорош в чтении чужих лиц, как прежде, этот взгляд все равно заставляет его густо покраснеть.       — Тебя впечатлили мои учительские навыки, Лань Чжань? — поддразнивает он юношу, просто не в силах сдержаться.       — Мгн. Вэй Ин — хороший учитель, — без тени смущения отзывается Лань Чжань.       Вэй Усянь готов поклясться, что это несправедливо: бесстыдным зовут его, тогда как Лань Чжань способен выдавать подобные вещи вообще без какого-либо предупреждения. И куда делся тот подросток, который в начале обучения и слова не мог ему выдавить, чтобы не сбежать? Он по нему не скучает, но ему бы хотелось иметь хоть какую-то переходную стадию между этими двумя крайностями! Он еще не готов! Сегодня ночью ему точно приснятся странные сны о том, как учитель Вэй обучает ученика Лань Ванцзи кое-каким вещам, он прямо-таки это знает, и это будет ужасно (или великолепно).       — Ты тоже будешь хорошим отцом, — добавляет Лань Чжань, и это окончательно добивает Вэй Усяня.       Он валится на пол и прижимает ладонь к сердцу.       — Ну всё, ты меня убил!       — С тобой всё в порядке, — говорит Лань Чжань.       — Нет, я мертв! — настаивает тот. — Нин-эр, он пронзил мое сердце своими словами, скорее, ты должна меня исцелить, иначе я…       Лань Циньнин не находит это особо забавным; она хлопает Вэй Усяня по груди в области сердца и вот так просто объявляет его исцеленным. Затем она указывает на строчку в своем свитке — и как только она умудряется попадать точно куда нужно, не умея читать, остается загадкой:       — Но тут написано, что заклинатели не используют Ци, а я не понимаю, ведь они её используют!       Вэй Усянь слегка сокрушается из-за того, что его драматичное представление проигнорировали, затем садится и продолжает урок:       — Ци необходима для жизни, и в ней нуждаются абсолютно все, но это не то, с чем работает заклинатель. Заклинатель работает с духовной энергией, — объясняет он.       — Но ведь это Ци!       — Это очищенная Ци.       — Я не понимаю. А в чем разница? — спрашивает Циньнин, переводя взгляд на кузена.       — Так, а теперь помнишь, что я говорил тебе про море?       — Мгн!       — Ну вот, давай представим, что Ци подобна морской воде.       — Но ты же до этого сказал, что она просто как вода!       — Давай просто представим!       — Я не…       — Ты всё поймешь, когда я договорю, дай мне закончить. Так вот, морская вода, как ты сама сказала, отличается от обычной тем, что она соленая. А соленую воду пить нельзя.       — А я могу!       — Да, можешь, но это не пойдет тебе на пользу. Ты совсем не утолишь жажду и умрешь, если будешь пить исключительно соленую воду.       С этим Лань Циннин неохотно соглашается.       — Итак. Что же делает заклинатель, чтобы использовать эту воду? Ну, он отделяет воду от соли и сохраняет в своем золотом ядре только чистую воду. С Ци всё точно так же: Ци состоит из энергий Инь и Ян, и заклинатель в своем золотом ядре отделяет Ян от Инь, так что оставляет себе преимущественно Ян.       — Оу! — ахает Лань Циньнин, к которой внезапно приходит понимание.       Но Вэй Усянь не позволяет ей прийти к неверному выводу; он видит подвернувшуюся возможность и тут же за неё ухватывается.       — Дело в том, что если пить исключительно отфильтрованную морскую воду, то тоже можно заболеть!       — Почему?       — Не знаю, может, потому, что нельзя отфильтровать соль, не лишив воду чего-то еще, в чем нуждается твой организм? Знаю лишь, что моряки, которые заходят в Пристань Лотоса, частенько поговаривают, будто от долгого употребления такой воды сильно болеешь. One даже рассказывал, что у него из-за этого выпали все зубы!       Циньнин испуганно прижимает ладошки ко рту, а Лань Чжань хмурится:       — Вэй Ин, не пугай её.       Но в его голосе слышится неуверенность, словно он вот-вот готов оборвать Вэй Усяня за изречение еретических теорий. Вот только сделать этого он не может, ведь Вэй Усянь сейчас рассуждает об обычной воде.       — И что же тогда делать? — встревоженно спрашивает Циньнин.       — Ну, в этом-то и вся загвоздка, — признает Вэй Усянь.       Во время своих изысканий он и сам раз за разом загонял себя в этот тупик. Суть в том, что нынешние заклинатели используют очищенную Ци — духовную энергию, — в которой остается лишь самая малая, ничтожная крупица Инь. У каждого ордена своя формула: орден Цзян, к примеру, оставляет в своей Ци около пяти процентов энергии Инь. Он почти уверен, что орден Не не оставляет почти ничего, от силы процент или два. Все они сохраняют ровно столько, сколько требуется, чтобы это считалось «здоровым» по меркам заклинателей-мужчин, надо полагать. И в теории задумка Вэй Усяня переключиться на Инь глупа. Нельзя ведь есть соль вместо того, чтобы пить воду! Но соль полезна, это не отходы, у неё есть другие применения! …Вот только эти применения зовутся темным заклинательством, поскольку соль токсична для организма, если принимать её внутрь. Вэй Усяню просто нужно отыскать способ и метод сделать её пригодной для тех, кто не может существовать на одной лишь воде — энергии Ян. Черт, он уже сам начинает путаться в собственных сравнениях, верно?       Циньнин тоже подмечает это, спрашивая:       — Но что же тогда внутри чашечки? Внутри золотого ядра?       — Отфильтрованная вода, очищенная Ци. Преимущественно энергия Ян.       Циньнин хмурится и что-то бормочет про озера и реки, и о том, что ему следовало излагать всё по порядку; и, честно говоря, Вэй Усяню становится немного неловко. В следующий раз он исправится. Впрочем, разбор его преподавательских талантов приходится отложить, поскольку в библиотеку входит женщина из клана Лань, явно кого-то высматривая. А если точнее — кое-кого конкретного.       — Ах, радость моя, вот ты где… — вздыхает она, заметив Циньнин.       Она подхватывает её на руки и низко кланяется Второму Нефриту.       — Эта ничтожная просит прощения за то, что снова упустила малышку. Благодарю вас, Лань-эр-гунцзы, за то, что подсказали, где она.       Вэй Усянь удивленно приподнимает бровь. Лань Чжань сделал это? Но когда? Он ведь всё время сидел здесь с самым невозмутимым и прекрасным видом! Затем шестеренки в его голове соприкасаются, и он мысленно ахает: неужели это то самое, о чем Лань Чжань упоминал в начале месяца? Тайный способ общения клана Лань?! Черт, теперь ему до безумия любопытно, хочется разузнать, что же это такое! У ордена Цзинь есть послания-бабочки, у Вэнь — пылающие талисманы, у Цзян — их секретный язык жестов через воду… Как же выглядит техника Лань? Если у них и правда есть нечто подобное, выходит, только у Не ничего нет! (Что вполне логично, они ведь самые молодые среди великих орденов, но всё равно как-то грустно).       Пока он был занят сопоставлением фактов, Лань Чжань каким-то образом ввязался в короткий разговор с воспитательницей. Или, может, вовсе нет — может, он просто молча буравил её взглядом, пока та не сломалась и сама не выложила всю правду.       — Простите, Лань-эр-гунцзы, мы вовсе не замышляли дурного, но вы ведь знаете, что старейшины пообещали Лань Цзюань дозволение стать учителем, если она проявит себя в детских покоях, вот мы и подумали…       Так они отпустили ребенка намеренно! Вэй Усяню так и хочется восхищенно присвистнуть. Бунтари среди Лань — какая редкость! Однако он сдерживается, поскольку Лань Чжань принимается отчитывать женщину:       — Я понимаю ваши чувства, однако это вредит абсолютно всем. Вы рискуете своим местом. Вы подвергаете детей опасности. И к тому же выставляете Лань Цзюань и Лань Юаня нерадивыми родителями. Лань Цзюань должна стать учителем лишь тогда, когда действительно будет к этому готова.       Столько слов разом из уст Лань Чжаня Вэй Усяню слышать еще не доводилось, и эта тирада производит неизгладимое впечатление на всех, включая саму воспитательницу. Та стыдливо опускает глаза, поспешно извиняется и заверяет, что всё поняла и больше подобного не допустит. Когда она уходит, Лань Циньнин с самым серьезным видом принимается объяснять ей то, что только что усвоила: будто Ци — это соленая вода и пить её нельзя. И Вэй Усянь понимает, что с его собственной преподавательской карьерой тоже, пожалуй, стоит немного повременить.       Какое-то время они оба молчат, словно ошеломленные всей этой сценой, а затем, как и всегда, Вэй Усянь нарушает тишину. Он весело посмеивается и ласково смотрит на Лань Чжаня. Ему следовало бы досадовать, видя, как тот в очередной раз подавляет бунтарский дух в сердцах своих собратьев Лань, но он не может. Потому что доводы Лань Чжаня весомы, к тому же они показывают его заботу, а это чертовски мило.       — Знаешь, порой доказываешь, что на что-то способен, лишь когда уже по самую голову увяз в мутной воде, — всё же говорит он, ведь это чистая правда, да и удержаться от поддразнивания он не может.       Лань Чжань отвечает не сразу, обдумывая эту мысль, и наконец произносит:       — Лучше, когда в этом нет нужды. В безопасном месте развитие идет ровнее.       — Но в суровых обстоятельствах всё порой происходит куда быстрее, — возражает Вэй Усянь.       — Стал бы ты навлекать на кого-то неприятности лишь ради того, чтобы ускорить его рост? — спрашивает Лань Чжань.       И Вэй Усяню приходится признать правду:       — Нет. Нет, не стал бы.       Сам-то он охотно пошел бы на это, но никогда не подверг бы опасности другого человека. Да и вряд ли семья позволила бы ему рисковать собственной жизнью. Так что ему, надо полагать, суждено довольствоваться размеренным развитием в безопасной среде. Он бросает взгляд на Лань Чжаня и почти уверен, что замечает в глазах юноши удовлетворение, словно Вэй Усянь ответил верно и выдержал некое испытание.       И это чувство взаимно. Он рад, что пусть они и расходятся во мнениях по множеству других поводов, здесь они единодушны.       Разочарование, которое он испытал в первый день своего наказания, отступает — оно всё еще теплится внутри, ведь он до сих пор не понимает, почему Лань Чжань согласился поддерживать систему, несправедливо его покаравшую, — но теперь оно стало слабее.       Он позволяет себе улыбнуться и сладко потягивается.       — Ах, со всеми этими делами мы закончили задолго до привычного часа! И чем мне теперь заняться?       Он точно знает, что все их друзья заняты кто чем. Никого нет в свободном доступе.       — Ах, как жаль, что здесь больше нет кроликов, которых можно потискать, а не то я бы с радостью провел этот вечер в твоей и их компании! — поддразнивает он.       Лань Чжань, кажется, колеблется; он переводит взгляд на сад, где прежде резвились кролики, затем оборачивается и приоткрывает рот…       Но в этот миг земля уходит у них из-под ног. Вэй Усянь, застигнутый врасплох, спотыкается и падает прямиком в объятия Лань Чжаня. Из глубин земли вырывается глухой, утробный гул, который, кажется, отдается в драконьих жилах. Потоки Ци вокруг сталкиваются, и их золотые ядра странным образом отзываются на этот зов.       Всё длится лишь считанные секунды, но оставляет их обоих тяжело дышащими и потрясенными еще долго после того, как толчок затихает.       Облачные Глубины нарушают свой обет молчания. В воздухе разносятся детские крики, и охваченные паникой заклинатели выбегают из зданий, растерянно озираясь по сторонам. Вэй Усянь чувствует то же смятение, хотя в глубине души подозревает, что его бешено колотящееся сердце — скорее следствие падения в объятия Лань Чжаня, нежели этого происшествия, и шепотом спрашивает:       — Да что случилось?       Ладонь Лань Чжаня на его плече обжигает теплом, и хватка юноши крепнет.       — Я…       Он с трудом сглатывает. Ему самому не верится, но всё случившееся слишком похоже на то, что описывалось в библиотечных книгах: землетрясение, отголоски в Ци и жилах земли — он просто не может игнорировать эти знамения.       — Кто-то достиг бессмертия.