Горящие крыши

      Обед, мягко говоря, проходит в напряжении. Мо Шиюй не рада ни сестре, ни её гостям. Но правда и в том, что она не может просто выставить их вон, не устроив сцену на глазах у всех горожан.       Цзинь Цзысюнь ходит вокруг Мо Шиюй на цыпочках, словно она сделана из стекла. Или, точнее, она была сделана из стекла, разбилась, и миллионы её осколков всё еще лежали вокруг, острые и колючие, готовые заставить его истечь кровью при первом же неверном шаге.       Мо Ваньжун не столь благоразумна. Она изо всех сил пытается загладить вину, но все её попытки, кажется, только ухудшают положение. Она просит слуг — коллег и друзей своей матери, которых так хорошо знает, — приготовить любимое блюдо сестры вместо диеты, которую её заставил соблюдать лекарь.       — Кем ты себя возомнила, командуя моими людьми так, словно ты здесь хозяйка дома! — свирепствует Мо Шиюй.       — Прости. Я просто подумала, что тебя порадует возможность съесть то, что тебе нравится!       А позже она предлагает провести сеанс гадания, чтобы помочь сестре:       — Чтобы узнать, когда я смогу попытаться завести другого ребенка? — фыркает та, уязвленная.       — Какой бы вопрос у тебя ни возник, если ты этого хочешь, то…       — Мне не нужны твои предсказания ни для чего, и у меня нет к тебе никаких вопросов…       Хотя Мо Ваньжун и пытается вести себя так, как её мать на протяжении многих лет, даже её терпение иссякает — впрочем, оно и так весьма ограничено, когда дело касается сводной сестры:       — Если бы ты попросила меня рассчитать удачную дату для твоей свадьбы, возможно…       — Возможно, что? У меня была бы хорошая семейная жизнь? Она у меня и так хорошая! Напомнить тебе, что когда я искала мужа, ты шлялась неизвестно где, занятая тем, чтобы нагулять ребенка! Ты исчезла всего через месяц после смерти отца! Какая почтительная дочь — обзавестись брюхом, когда следовало носить траур!       Мо Ваньжун вздрагивает при этом упоминании, но Мо Шиюй не дает ей времени прийти в себя:       — Так что прошу прощения, но мне не нужны советы от того, кто принимает столь скверные жизненные решения!       — Это не имеет никакого отношения к скверному выбору в жизни, это математика и расчеты, основанные на твоей дате рождения и… — слабо запротестовала она.       — Я училась математике вместе с тобой: это ни капли не утешает!       — Я была лучше в математике, чем ты!       — Только потому, что ты была любимицей учителя!       — Предсказания Ваньжун часто сбываются… — запротестовал Цзинь Цзысюнь, совершая ошибку новичка.       — Ты на её стороне?!       Цзинь Цзысюнь внезапно обнаружил нечто завораживающее на потолке и благоразумно решил замолчать и больше не вмешиваться в эту ссору.       Вэй Чанцзэ к этому моменту уже слегка отчаялся и попытался сгладить угла, попросив предсказание для самого себя. В конце концов, уклонение от удара было одной из ключевых техник стиля Цзян. Мо Ваньжун была только рада уступить и принялась раскладывать свои принадлежности, совсем как в подростковые годы. Это пробудило воспоминания о временах, когда она только проявила интерес — и талант — к этой области, и все юные адепты выстраивались в очередь, чтобы она погадала им по лицу или ладони. Тогда это помогло ей обрести некоторую уверенность, ведь из-за столь позднего начала обучения она была самой слабой ученицей в Пристани Лотоса.       Однако Вэй Чанцзэ не хотел обделять вниманием и Мо Шиюй, а потому воспользовался случаем сказать:       — У нас есть дела в этих краях, так что мы отлучимся на следующие несколько дней, но обязательно вернемся.       — Что за дела? — спросила Мо Шиюй, пока её сводная сестра объявляла, что попытается сделать расклад, дабы узнать, увенчается ли упомянутый план успехом.       Вэй Чанцзэ покосился на Цзинь Цзысюня, не желая распространяться в его присутствии — хотя он и знал юношу с малых лет, тот всё же оставался Цзинем. Он притворно почесал затылок, чтобы скрыть знаки, которые подавал руками, спрашивая Инчжу, можно ли доверять парню. Инчжу ответила знаком сомнения. Поэтому он прибег к ложной версии, которую заготовил заранее, надеясь, что она послужит надежным прикрытием.       — В окрестностях здешнего постоялого двора возникли кое-какие неприятности. Семья, которая им заправляет, уже потушила два небольших пожара, и мы хотим выяснить, не является ли причиной какая-нибудь тварь, пока всё не зашло слишком далеко…       Цзинь Цзысюнь вздрогнул, открыл рот, настороженно посмотрел на сестер Мо, но в итоге не проронил ни слова. Мо Шиюй, однако, промолчать не удержалась:       — Думаешь, это могут быть те самые разбойники, которые убили Ванъюэ и госпожу Цзинь?       Мо Ваньжун замерла при этом упоминании, но Вэй Чанцзэ мягко погладил её руку большими пальцами, чтобы успокоить.       — Разве огненные техники — не специализация ордена Вэнь? Разве вы сами в какой-то момент не подозревали, что за этим стоит орден Вэнь? — к несчастью, вспомнила Мо Шиюй (Вэй Чанцзэ внезапно пожалел, что поделился с ней своими подозрениями во время траура).       — Мы оставили эту зацепку.       Сказать по правде, они подозревали вовсе не Вэней, а Цзиней. Когда поползли слухи о причастности дафаньских Вэней к нападению, они втайне приложили немало усилий, чтобы пресечь их.       — Я думала, вы оставили её потому, что не хотели делать дафаньских Вэней с горы козлами отпущения, а не потому, что вы… — настаивала Мо Шиюй, уже наполовину убежденная в своей правоте (и она была права, в чем и заключалась вся ирония). Вэй Чанцзэ должен был это опровергнуть: он категорически не желал, чтобы эта троица крутилась поблизости, когда они начнут действовать. То, что они собирались сделать, не имело никакого отношения к нападению, случившемуся здесь пять лет назад, но если те подумают обратное, то прицепятся к ним как плесень.       — Нет. Шансов мало. Если бы они всё еще были в округе, кто-то из нас их уже обнаружил бы. На них охотятся два ордена и одна благородная семья.       — Может, они думают, что по прошествии стольких лет дело забыто… и потому могут вернуться, — проворчал Цзинь Цзысюнь.       — Тогда они ошибаются, — прошептала Мо Ваньжун, сжав кулаком свое золотое одеяние.       — Может быть, мы смогли бы наконец найти недостающую часть тела моей тети и похоронить её как подобает… — с надеждой добавил Цзинь Цзысюнь.       Вэй Чанцзэ заставил себя полностью замкнуться, не допуская никакого выражения на лице и даже тени эмоций в голосе. Это была старая шкура, которую он привык носить:       — Не думаю, что виновник, кем бы он ни был, сохранил её голову спустя пять лет. Это слишком опасно и служит очень серьезной уликой.       Пыл Цзинь Цзысюня угас, и он опустил взгляд, яростно кусая губы.       — Вероятно, это просто огнедышащие ящерицы. — Он выразительно посмотрел на Цзинь Цзысюня, добавляя: — К тому же будет лучше, если ответственных за засаду поймает кто-то из Цзиней, а не я. Так люди не скажут, будто я подставил невиновных разбойников вместо себя. Я сообщу вам, если в будущем появится какая-либо информация о них, так что поверьте мне на слово: сейчас дело не в этом.       К чьему-то счастью, логика его доводов, похоже, дошла до их упрямых голов. Мо Ваньжун вернулась к своему методу гадания и монетам. Вэй Чанцзэ вынужден был признать, что никогда не интересовался, как устроены подобные вещи. Даже когда они узнали о будущем, он ни разу не подумал положиться на это, чтобы выведать больше… Он просто выбрал это как удобную отговорку, чтобы объяснить, откуда они так много знают, тем обычным людям, с которыми они делились историями. Теперь, когда он думал об этом, возможно, это было ошибкой с его стороны.       — Я… Предсказание немного странное, — произнесла Мо Ваньжун, хмурясь над своими записями. — Похоже, оно говорит, что впереди тебя ждет великое испытание… Что-то вроде метафоры небесного испытания.       — Разве небесные испытания предназначаются не для бессмертных? — спросила Мо Шиюй у Цзинь Цзысюня, как она часто делала всякий раз, когда Мо Ваньжун заводила речь об историях заклинателей.       — Для них, но…       — При гадании трудно сказать наверняка, ведь небесные испытания — это потрясающие основы потрясения, которые могут изменить твою жизнь, но это не обязательно то самое испытание, которое Небеса ниспосылают людям, чтобы они преодолели свое смертное существование… К тому же, это не совсем испытание дяди? Скорее… ты станешь частью этого испытания. Я не уверена. Но это важно для твоего будущего.       Вэй Чанцзэ уже собирался спросить, что она имеет в виду, когда в комнату внезапно ворвалась Цансэ-саньжэнь. Её лицо было измазано красным, особенно вокруг глаз, словно она пыталась подвести глаза без зеркала, используя румяна вместо кисти и с закрытыми глазами. Она походила на какого-то повешенного призрака, но всё равно сияла:       — Посмотрите на этот шедевр! Разве мой маленький племянник не талантливый мастер макияжа?       Цзинь Сюаньюй прыгал рядом с ней, выглядя точно так же. Он тут же подбежал к своей ошарашенной матери и заявил — как будто это не было очевидно:       — Мамочка, мамочка, смотри: я сам сделал весь макияж! Я красивый, как ты? Я пытался сделать красное вокруг глаз, как у тебя!       Мо Ваньжун с большим трудом сохраняла невозмутимое выражение лица, поглаживая сына по голове:       — О-о, вижу… ты использовал… румяна! — Она нервно рассмеялась, глядя на этот жирный результат, и коснулась лица сына, отчего её пальцы тут же окрасились в красный. И всё же она сделала то, чему учится каждый родитель, и понимающе улыбнулась: — Ты… ты так хорошо справился! Ты очень-очень красивый!       Её голос немного дрожал, сдерживая смех. Вэй Чанцзэ был впечатлен, особенно когда Цансэ-саньжэнь уселась рядом с ним и спросила:       — А я, дорогой красавчик-муж, разве я тоже не прекрасна? Неужели я наконец достигла твоего уровня красоты?       Он не смог сдержаться. Она выглядела слишком уж нелепо. Он фыркнул и спрятал усмешку в ладонях. Глаза Цансэ тут же загорелись, и она мгновенно воспользовалась этой лазейкой:       — Посмотри, как сильны твои навыки макияжа, А-Юй! Мой муж из-за них теряет лицо! Смотри! Смотри! Ты смеешься, Чанцзэ? Неужели я настолько прекрасна, что ты больше не можешь сохранять бесстрастие? Ты так рад, что мы теперь подходим друг другу? Боже мой, А-Юй, взгляни на него, ты совершил чудо! Он никогда так не реагирует, даже когда я его щекочу!       Сюаньюй ахнул и повторил, словно понимая весь скрытый смысл слов своей бабушки-тёти:       — Даже так?!       Вэй Чанцзэ попытался сказать ей, чтобы она не давала ребенку столько ложных надежд, ведь тот очевидно не так уж хорош в макияже, но для этого ему пришлось посмотреть на нее, а он не мог выдержать её взгляда, когда она так выглядела. Поэтому он уставился в потолок и попытался вымолвить хоть слово… к несчастью, он женился на демонице, которая знала его лучше всех и была от этого в полном восторге. Она встала, чтобы оставаться в поле его зрения, а затем потерлась своим лицом о его лицо, размазывая румяна по всей его щеке. Все его слова улетучились вместе со смехом.       Мо Шиюй, Мо Ваньжун и Цзинь Цзысюнь тоже не верили своим глазам, но это веселье было заразительным, и в конце концов Мо Шиюй тоже прыснула со смеху. За ней последовал Цзинь Цзысюнь, а следом и Мо Ваньжун. Цзинь Сюаньюй во все глаза смотрел на взрослых, которые еще какой-то час назад совершенно точно ругались; он и не подозревал, какое маленькое чудо совершил, но тем не менее был очень, очень горд собой. Сам он того не ведал, но определенно спас их полуденный обед.       Цансэ-саньжэнь и Вэй Чанцзэ направились к горе Дафань сразу после трапезы — мысленно молясь о том, чтобы по их возвращении усадьба всё еще оставалась цела. Добрым знаком было хотя бы то, что Мо Шиюй нашла новый способ досадить сводной сестре: а именно — избаловать племянника до невозможности. Когда они уходили, она несла Цзинь Сюаньюя на руках, наотрез отказываясь пускать его идти самостоятельно и заявляя, что раз уж Мо Ваньжун привезла с собой ребенка, дабы утешить её, то меньшее, что она может сделать, — это вдоволь понаслаждаться присутствием малыша. Мо Ваньжун это ничуть не забавляло, а Цзинь Цзысюнь наблюдал за всей этой сценой с выражением лица человека, который точно знает: пока подкалывают кого-то другого, сам он в полной безопасности.       — Пока-пока, бабушка-тётя, пока-пока, дедушка-дядя! — пропел Цзинь Сюаньюй, пока тетя заставляла его очаровательно махать крошечной ручкой.       «Чем скорее мы вернемся, тем лучше», — подумал уходя Вэй Чанцзэ.       Инчжу за ними не пошла, так что они предположили, что никакой тайной записки или послания у неё для них нет.       Цансэ-саньжэнь еще какое-то время не смывала макияж, чтобы порадовать А-Юя, но стоило им выйти к реке, как она умылась. Теперь смотреть на нее стало гораздо легче.       Тропу, ведущую к постоялому двору Цзян, они теперь знали назубок, как и всю гору в целом. Это место едва не стало их последним пристанищем много лет назад, и пусть оно оставалось мрачным, они чувствовали особую связь, объединяющую их с ним.       Поднимаясь, они замечали, что земля вокруг выглядит куда лучше.       Десять лет назад обломок Тёмного Железа был спрятан в статуе богини в близлежащем храме. Артефакт источал тёмную энергию, поскольку сдерживавшие его печати были осквернены. Из архивов клана Сюэ они узнали, что обломок Тёмного Железа всегда должен быть спрятан на пересечении драконьих жил, дабы светлая энергия подпитывала печати… Но, к несчастью, это также означало, что как только печати ослабевали (а это неизбежно происходило), эти самые жилы разносили яд повсюду вокруг. Что приводило к самым разным последствиям: земля иссыхала, заниматься земледелием с каждым годом становилось всё труднее, распространялись болезни, и в конце концов, привлеченные тёмной энергией, здесь появлялись и принимались рыскать в округе демонические твари.       Когда Вэнь Жохань забрал артефакт, он сделал по меньшей мере одно доброе дело: избавил это место от отравлявшего его яда. (Это также пробудило оскверненную статую богини, которая больше не могла подпитываться иссякшей духовной энергией земли или силой Тёмного Железа, а потому очнулась и принялась нападать в надежде найти пропитание и выжить… но это уже другая забота).       Теперь, когда артефакта здесь больше нет, драконьи жилы медленно, но верно восстанавливаются. Земля еще не пришла в прежнее состояние, но она уже достаточно здорова.       — Как бы мне хотелось, чтобы мы могли подождать еще лет пять или около того, — пожаловалась Цансэ-саньжэнь, разглядывая цветы.       Чтобы ускорить восстановление драконьих жил, Цзян Фэнмянь попросил своих учеников посадить семена красных хризантем, маков и лилий. Благодаря знаниям клана Сюэ они в конце концов узнали, что это помогает равномерно рассеивать окружающую духовную энергию, включая энергии Инь и Ян. А это как раз то, в чем место нуждается больше всего для исцеления. Это также не позволяло заклинателям использовать духовную энергию, поэтому они сажали их повсюду, где, по их мнению, это было необходимо: вокруг деревни дафаньских Вэней и на месте засады, унесшей жизнь Вэй Ванъюэ. Вэй Минъянь, которая много знает о растениях (и Вэй Чанцзэ не хотел знать, как и почему), добавила к этой смеси и другие красные цветы. Она сказала, что лучше скрыть тот факт, что именно эти три цветка обладают подобным эффектом, поскольку это было опасное знание, которое они не хотели выдавать врагу. Вэй Чанцзэ не мог не согласиться. В результате вся гора теперь круглый год была покрыта красными цветами.       — Это золотая возможность, — напомнил Вэй Чанцзэ жене.       — Знаю, но гора наконец-то стала такой красивой и здоровой… она напоминает мне место, где я встретила Баошань-саньжэнь. У меня сердце разрывается от мысли, что мы собираемся всё это погубить.       — Природа восстановится, энергия соберется вновь. А вот человеческую жизнь после утраты уже не вернуть.       — Уф, терпеть не могу, когда ты прав.       — Нет, ты это обожаешь.       Вэй Чанцзэ скрывает улыбку, пока его жена достает ленты из своего мешочка цянькунь и прячет их среди цветов, следя за тем, чтобы они были расположены правильно, и закрепляя их сверху землей и тяжелыми камнями, чтобы они не сдвинулись. Она делает так каждый раз, когда они бывают здесь: она отказывается оставаться беззащитной, и поскольку из-за цветов они не могут использовать духовную энергию для боя, она нашла обходной путь. Духовное оружие теряет эффективность вблизи красных полей, но при таком расположении в нем все еще сохраняется некоторая сила. Вероятно, потому, что они находятся близко к драконьим жилам и ниже уровня воздействия пыльцы. Когда Цансэ-саньжэнь заканчивает, у неё совсем не остается сил идти, поэтому оставшуюся часть пути до постоялого двора Цзян он несет её на руках.       Цюань Юй замечает их первым и бежит навстречу своему бывшему наставнику с широкой улыбкой на лице. Мальчик вырос; когда Вэй Чанцзэ встретил его десять лет назад, он был уже старшим подростком… приятно видеть его снова. Его семья была первой, кто взял на себя управление постоялым двором в сети постоялых дворов Цзян. Главным образом потому, что в те времена они сильно нуждались в деньгах. Теперь у них больше нет таких забот… Особенно с тех пор, как их сын вернулся, чтобы помогать. Цюань Юй стал полноценным заклинателем, и большинство учеников сочли бы за оскорбление, если бы после завершения обучения их отправили в деревенскую глушь. Но только не Цюань Юй. Напротив, для него было честью, когда Цзян Фэнмянь попросил его присматривать за краем вокруг дома его семьи. Особенно после того, как там только что произошла засада. Он знал, что этот регион важен для семьи Вэй, а значит, и для главы его ордена, и потому с огромным воодушевлением воспринял мысль о том, чтобы отплатить за доброту ордена Цзян. До сих пор он ни разу их не разочаровал. Ученик даже влюбился в одну из дафаньских женщин Вэнь, Вэнь Шансинь, на попечении которой находился младший брат, совсем как у Вэнь Цин. Они поженились прошлой весной, сами того не ведая, помог Цзянам в осуществлении еще одного из их планов. Хотя этого всё еще недостаточно, Вэй Чанцзэ придется попросить его о помощи еще раз.       — Цюань Юй, рад тебя видеть. Как поживаешь?       — У нас всё хорошо, Вэй-шифу. Шансинь скоро должна родить, а её младший брат очень помог мне с последним вашим поручением: вместе со своим лучшим другом они пробежали от одного склона горы до другого три раза всего за три дня!       Вэй Чанцзэ одобрительно кивает. Что ж, это значит, что слухи, которые он просил их распространить, уже вовсю расходятся. Хорошо, что это началось до того, как самого Вэй Чанцзэ заметили в этих краях.       — Как поживает Вэнь Тай? — радостно спрашивает Цансэ-саньжэнь. — Всё еще превращает любое дело в соревнование с Вэнь Ханем? А Вэнь Хань? Оправляется после смерти брата? Он всё еще уверен, что не хочет перебираться в Пристань Лотоса вместе с сестрой? Для него там всё еще найдется место.       Вэнь Тай, младший брат Вэнь Шансинь, остался сиротой во время нападения статуи богини, когда ему было всего три года, как и его лучший друг Вэнь Хань. Мальчики росли вместе под присмотром Вэнь Шансинь и потому выросли немного… дикими. Именно за это они всегда были любимчиками Цансэ-саньжэнь среди детей дафаньских Вэней (ну, разумеется, за вычетом Вэнь Цин и Вэнь Нина). Когда несколько месяцев назад погиб старший брат Вэнь Ханя, оставив тоскующую беременную жену, младший наотрез отказался перебираться в Пристань Лотоса, цепляясь за своего лучшего друга как за единственное спасение. Поэтому у них не поднялась рука заставить его уехать. Цюань Юй согласился присматривать за ним как за родным, но Цансэ-саньжэнь всё еще беспокоилась.       — Он… справляется, полагаю. Лучше, чем я ожидал. Но теперь они с Вэнь Таем стали еще более дикими, чем прежде, — вздыхает Цюань Юй. — Синь-эр больше времени жалается на то, как они её утомляют, чем на ребенка в её животе… А как поживает Фэньмо? Она идет на поправку? Синь-эр так переживала: она всегда мечтала ходить беременной одновременно со своей лучшей подругой, но когда узнала о беременности Фэньмо, она… ну…       Они всё поняли: радоваться в такой ситуации было тяжело. Фэньмо только-только прибыла в Пристань Лотоса, когда попала к лекарю и узнала эту новость; она так сильно плакала, что её оставили в лечебнице под наблюдением, а её дядя не отходил от её постели. С тех пор Вэй Ин взял на себя обязанность навещать её как можно чаще и пытался хоть немного рассмешить.       — Она уже снова начала улыбаться! Даже выбрала имя для малыша. Может, она скоро приедет в гости, чтобы повидаться с твоей женой и её новорожденным? — оптимистично говорит Цансэ-саньжэнь.       — Какая прекрасная новость, Синь-эр будет в восторге! — сияя, отвечает Цюань Юй.       Стоило Цюань Юю это произнести, как снаружи постоялого двора появилась его молодая жена, держащая руку на весьма округлившемся животе, в окружении его родителей. Все трое тут же поклонились супругам. Цансэ-саньжэнь заворковала, разглядывая округлый живот Вэнь Шансинь, и, как обычно, оставила все вежливые речи своему мужу.       — Для нас большая честь принимать вас здесь, вы не устали? — спросила матушка Цюань Юя, переводя взгляд на Цансэ-саньжэнь. — Цюань Юй, поверить не могу, что ты заставляешь наших гостей стоять на улице, когда ей очевидно нужно прилечь! Кто тебя воспитывал?       — Ты, матушка.       Отец Цюань Юя совершил ошибку, прыснув со смеху вместе с невесткой, и тут же получил за это нагоняй от жены.       — Не волнуйся, матушка, у меня уже готова комната для них, — сказал Цюань Юй, чтобы прекратить пререкания.       Его руки быстро пришли в движение, и Вэй Чанцзэ столь же стремительно считал тайное послание. Судя по всему, их уже кто-то ждал, прибывший из Цинхэ с подарком.       Его сестра, Вэй Минъянь, порой бывает пугающе эффективной.       Он благодарит ученика, обещает лично присмотреть за его тренировкой сегодня вечером и одновременно тайком передает ему новые указания на языке Цзян. С кивком мальчик уходит, уже горя желанием исполнить порученное. Он такой хороший ученик.       — Интересно, неужели это Минцзюэ! Мы так давно его не видели… — размышляет вслух Цансэ-саньжэнь, пока Вэй Чанцзэ несет её вверх по лестнице.       Человек, который их ожидает, оказывается вовсе не Не Минцзюэ, а служанка под вуалью. Она сидит среди доброй половины дюжины сундуков цянькунь. Она проявляет достаточную любезность, чтобы никак не отреагировать на явное разочарование Цансэ-саньжэнь, однако у Вэй Чанцзэ нет ни малейшего представления о том, кто именно скрывается под тканью.       — Да-цзе? — спрашивает он на всякий случай.       — А кто же еще? — фыркает она. — Но, диди, какой вообще прок в вуалях, если ты вот так сразу портишь мне всю маскировку?       — Сестрица! — сияет Цансэ-саньжэнь, раскрывая ей навстречу объятия.       Минъянь бросает на нее единственный взгляд, и Вэй Чанцзэ прямо-таки чувствует, как его сестра приподнимает бровь, хоть этого и не видно под тканью:       — Ты серьезно думаешь, что я смогу удержать тебя на руках? Я тронута твоей верой в мои руки-соломинки… и слегка обеспокоена твоим здравомыслием.       Цансэ-саньжэнь хихикает над этой шуткой.       — Как тебе удалось вот так просто выбраться из Цинхэ? — спрашивает она.       — Ах. Присутствие там мадам Юй послужило идеальным предлогом, вы ведь знаете, как сильно мы друг друга недолюбливаем. Всё, что мне пришлось сделать, — это изнурить себя работой до костей и во всеуслышание заявлять: «Для нашей гостьи всё должно быть идеально!», «Мадам Юй не выносит этот цвет!», «Мадам Юй не должна сидеть здесь!», «Вы бы подали это мадам Юй? Нет! Я отказываюсь выслушивать обвинения в том, что дурно её принимаю, так что переделывайте всё заново!» Мне потребовалось примерно четыре часа, чтобы до того допечь старейшин, что они поговорили с моим мужем и сыном, и те согласились, что меня нельзя подвергать такому стрессу. И вот я здесь. Отослана в деревню на отдых. С мадам Юй всё будет в порядке, я оставила её на Юй Циньтин.       Цансэ-саньжэнь покатывается со смеху, жалея, что пропустила такое зрелище, а Вэй Чанцзэ искренне впечатлен.       — Надеюсь, это не доставило тебе неприятностей.       Она качает головой, словно это сущие пустяки, и похлопывает по резному сундуку, на котором сидит.       — Всё в порядке. К тому же, какой у меня был выбор? Кому еще, скажи на милость, я могла бы доверить твою просьбу?       Вэй Чанцзэ ничего не отвечает, поскольку знает, что в данном случае кругом виноват; вместо этого он опускает Цансэ-саньжэнь на кровать и подходит ближе, чтобы проверить доставленное. Цансэ-саньжэнь раскладывает вокруг талисманы: один — подавляющий шум, другой — поглощающий запахи. Это занимает некоторое время, но в конце концов Вэй Чанцзэ опустошает большую часть тюков. Им повезло, что за ними всегда закрепляют самую просторную комнату на постоялом дворе. Иначе они никак не смогли бы осмотреть сорок трупов, которые привезла с собой Минъянь (и всё равно они не помещаются все разом, приходится разбирать их партиями по десять штук).       — Стоит ли нам беспокоиться из-за твоей способности так легко находить мертвецов? — спрашивает Цансэ-саньжэнь измененным голосом, поскольку зажимает нос пальцами, спасаясь от смрада.       — До тех пор, пока я на вашей стороне — нет, — отвечает Вэй Минъянь.       — Я замужем за твоим братом, так что я всегда буду на твоей стороне!       Вэй Чанцзэ никак это не комментирует, слишком занятый осмотром каждого тела. Пять лет назад, после той катастрофической засады, унесшей жизнь Вэй Ванъюэ, он отправил сестре список. Список с подробным описанием того, какими должны быть эти тела, начиная от пола и заканчивая ростом и возрастом. Пока что всё сходится. Они вполне смогут их использовать.       — И никто из них не будет восприимчив к «Сопереживанию» или какому-то подобному заклинанию? — спрашивает на заднем плане Цансэ-саньжэнь.       — Нет, от их душ ничего не осталось, так что об этом можешь не беспокоиться.       От этого должно было стать немного жутко, но в эти тяжелые времена подобное было слишком полезным, чтобы Вэй Чанцзэ стал жаловаться. Тем не менее, он внезапно замирает на месте, наткнувшись на знакомое лицо среди мертвецов.       — Это Аньсинь?       Тело сохранилось настолько безупречно, словно она умерла только вчера. Цансэ-саньжэнь приподнимает бровь:       — Кто?       — Девушка из борделя Сысы, — отвечает жене Вэй Чанцзэ.       Это пробуждает воспоминания, о которых он предпочел бы не думать.       

***

      Шесть лет назад, перед Советом в Цинхэ…       В тот день Вэй Чанцзэ совершил ошибку, отправив Мэн Яо забрать приветственный дар в Юньпин. Одного. Вэй Чанцзэ просто посчитал, что мальчик уже готов справиться с этим самостоятельно и доказать свою надежность, ведь этим летом его должны были назначить старшим учеником. Но в тот день мальчик вернулся поздно, совершенно потрясенный. И в синяках. Он утверждала, что упал на обратном пути, когда понял, что опаздывает, но Вэй Чанцзэ ему не поверил: при более внимательном осмотре синяков в лечебнице два из них оказались очень похожи на следы укусов. Мэн Ши тоже не поверила, потому что, едва завидев их, она посмотрела сыну прямо в глаза и яростно спросила:       — Кто это с тобой сделал?       Потребовалось некоторое время, чтобы заставить мальчика сказать правду — как это всегда и бывало, — но в конце концов он разрыдался и принялся без конца извиняться, умоляя не прогонять его. И лишь когда Вэй Чанцзэ и Цзян Фэнмянь поклялись, что не сделают этого, он всё рассказал.       Пока он был занят поручением Вэй Чанцзэ, бывшие клиенты его матери зажали его в угол и попытались силой утащить обратно в бордель.       — Они говорили, что мне там самое место… и что я уже достаточно взрослый, чтобы принимать клиентов, — плакал мальчик. — Мне было так страшно, что я применил против них прием Вэнь Цин, чтобы вырваться… Не думаю, что они мертвы, н-но я не проверял, я просто убежал. Мне так жаль!!       Мать тут же привлекла его к себе, обнимая так, словно пыталась защитить от любых новых бед. Сысы бросила на брата вызывающий взгляд, безмолвно говоря: «Только попробуй наказать его за это!» Но у Вэй Чанцзэ и в мыслях того не было.       Вэнь Цин немедленно потребовала показать, куда именно Мэн Яо ударил нападавших. Кто-то из них мог оказаться в опасности, а потому Цзян Фэнмянь отправил нескольких учеников обратно в Юньпин. Им предстояло добраться до того переулка, где Мэн Яо удалось вырваться, проверить раненых, открыть заблокированные меридианы и убедиться, что человек не умрет от длительного паралича.       Каждое слово, казалось, лишь укрепляло Мэн Яо в мысли, что его вышвырнут за то, что он посмел защищаться. Он сжался, став совсем крошечным между двумя своими матерями, и не отрывал взгляда от пола. Вэй Чанцзэ не мог выносить этого зрелища; он тут же опустился на колени перед мальчиком и вновь поклялся, что никто его не прогонит. Затем он добавил:       — Ты молодец, что защищался. Мы… увеличим количество занятий с Вэнь Цин, чтобы вы все твердо знали, куда нужно бить, чтобы парализовать человека.       — Я думал, что убил его, — икнул мальчик.       Вэй Чанцзэ не мог сказать ребенку, что ему плевать, даже если бы тот и впрямь его убил — это было бы… не самым педагогичным решением, верно? Да и вряд ли Цзян Фэнмянь разделил бы подобное мнение.       — Даже если бы и убил, Цзян Фэнмянь понял бы, что это вышло случайно. Они напали на тебя первыми.       Но он видел, что ни одно из его слов не возымело действия на мальчика. И в каком-то смысле тот был прав: как бы несправедливо это ни было, сам факт того, что Мэн Яо дал отпор и отделался легкими синяками, в то время как другие остались лежать едва живыми, выставил бы его виноватым в глазах толпы. Случись дело дойти до публичного суда, как это обычно бывало в Пристани Лотоса, он рисковал в худшем случае подвергнуться наказанию, а в лучшем — презрению.       — Я просто думал… я не ожидал… Я потерял бдительность и… я забыл, каково это, — попытался выговорить мальчик, касаясь разбитых губ.       Мэн Ши и Сысы бросили на Вэй Чанцзэ печальный взгляд, говоривший о том, что слова тех клиентов ранили и их тоже. Мэн Яо было всего тринадцать, а ведь именно в этом возрасте Сысы впервые привели к гостям, поэтому она вздрогнула и еще крепче прижала мальчика к груди. Вэй Чанцзэ больше не мог смотреть на это, его сердце разрывалось на части, поэтому он призвал на помощь всё красноречие Фэнмяня, какое только смог в себе отыскать, и ответил:       — Нет, они не правы, Яо-эр. Они не смеют говорить, будто твое место в борделе. — И он особенно выделил это «твое», чтобы его сестра и Мэн Ши понимали, что это относится и к ним тоже.       — Но я оттуда родом. Прошлого мне не изменить.       — Ты оттуда родом, но ты больше не там. Люди не остаются прежними всю свою жизнь, Яо-эр. Иначе я до сих пор оставался бы сыном батрака на землях Цзинь. Разве ты скажешь, что мне место там, только потому, что я там родился?       — Это не то же самое, ваш отец продал вас… — запротестовал Мэн Яо.       — А-Яо! — шепотом одернула его Сысы, но, честно говоря, Вэй Чанцзэ было уже всё равно, ведь это было чистой правдой.       — Продал, и это сделало меня слугой. Как по-твоему, это служение — тоже то место, которому я безраздельно принадлежу?       На этот раз Мэн Яо не произнес ни слова, лишь отрицательно покачал головой.       — Да, прошлое не стереть, и место, откуда ты родом, всегда будет твоей частью. Пытаться отрицать это… вредно, — признал он, поскольку сам совершал эту ошибку слишком много лет.       Это, конечно, не означало, что нужно помнить об этом постоянно. Вэй Чанцзэ и сам позабыл всё, и в этом не было его вины — детский разум пытался защитить его от боли, но когда воспоминания всплыли наружу, он вместо того, чтобы принять их, цеплялся за ложь, пока она едва не сломала его. Он не хотел, чтобы Мэн Яо повторил ту же ошибку. Эти воспоминания и так причиняли им слишком много боли, нельзя было позволить этому продолжаться.       — Но в конечном итоге каждый сам выбирает, где его место, и ты выбрал мир заклинателей. Пока тебе хорошо там, где ты находишься, это твое место. А если однажды тебе станет с нами плохо, значит, твое место больше не здесь, и ты найдешь другой уголок, который подойдет тебе лучше. Всё очень просто. Люди заслуживают быть там, где они счастливее всего.       Это, по крайней мере, вызвало слабую улыбку на лице мальчика. Мэн Ши погладила сына по голове. Сысы слегка подтолкнула своего приемного сына, и Мэн Яо, покраснев, признался:       — Мне здесь хорошо.       — Значит, здесь твое место, — сказал тогда Вэй Чанцзэ.       И всё же остаток вечера он провел, рассказывая мальчику истории, чтобы немного его утешить.       — Глупости случаются независимо от твоего происхождения. Знаешь, с кем был мой первый поцелуй? — спросил он, надеясь поднять мальчику настроение после его утраты (если он правильно всё понял).       Мэн Яо поднял взгляд, не потрясенный, но заинтригованный:       — С Цансэ-саньжэнь?       — Если бы. Но нет. Это была лягушка.       Сысы фыркнула, а Мэн Ши вежливо прикрыла улыбку ладонью. Мэн Яо захлопал глазами, а Вэй Чанцзэ лишь пожал плечами.       — Короче говоря: мы пытались наловить лягушек, чтобы подготовить секретное тренировочное упражнение, но нас поймали, и Цзян Фэнмяню пришлось придумывать оправдание. Сочинять отговорки он тогда еще не умел и ляпнул, будто мы тренируемся целоваться… на лягушках. И мне пришлось доказывать это старшему ученику.       — Какое ужасное оправдание!       — Вот именно. После этого я старался всегда сам придумывать оправдания, когда нас ловили.       — И вы ему отомстили, заставив тоже поцеловать лягушку?       — Нет. В этом не было нужды. Первый поцелуй Цзян Фэнмяня был с водяным гулем. Тот пытался его утопить.       Мэн Яо прыснул, а затем, точь-в-точь как мать, спрятал лицо в ладонях, стыдясь того, что смеется над главой своего ордена. Вэй Чанцзэ провел остаток времени, утешая Мэн Яо и делясь с ним историями о неуклюжих попытках ухаживания.       В какой-то момент пришел Вэй Ин, которому стало любопытно, чем это все взрослые занимаются в лечебнице, и, поймав нить рассказа на самой середине, с превеликой гордостью заявил:       — А мой первый поцелуй был с Лань Чжанем!       — Все и так это знают, Вэй Усянь, мы все там были! — напомнила ему Вэнь Цин.       — А Цзян Чэн однажды поцеловал свою собаку.       — Это собака его лизнула, — заступилась Вэнь Цин.       — В губы!! Собаки — это зло!       — Ну, мой первый поцелуй был с кузеном, — сказала Мэн Ши. — Мне хотелось узнать, из-за чего вся эта суета у старших детей, и мы согласились попробовать.       — Серьезно? — поддразнила Сысы, которую, к несчастью, отправили в бордель до того, как она смогла пережить подобное. — И что ты об этом подумала?       — Хм. Что это было мокро и не слишком приятно, — рассмеялась Мэн Ши.       — Поцелуи отвратительны в теории, — отрезала Вэнь Цин. — Это же просто обмен слюной, кому это надо? А если человек, которого ты целуешь, до этого съел то, что тебе не нравится? Будет невкусно? Уф, чем больше я об этом думаю, тем меньше мне хочется кого-либо целовать.       — Поцелуи — это хорошо, — запротестовал Вэй Ин.       — Обычно ты не думаешь о таких подробностях, когда ты с кем-то, кто тебе нравится, — заверила Сысы, и Мэн Ши сжала её руку.       — Да уж, я видела, что люди склонны терять мозги, когда влюбляются. Не понимаю, почему я должна ждать момента, когда стану глупой. И вести себя глупо тоже! — прокомментировала Вэнь Цин. — Или взять ревность, я не понимаю ревности. Почему люди ревнуют, когда их возлюбленный видится с кем-то другим? Ты занята, ты не можешь разделить с ним ложе, хорошо, что он находит способ увидеть кого-то еще, если в конце дня он выбирает тебя, разве этого недостаточно? Разве это не доказательство того, что он тебя любит?       — Ага, а если твой возлюбленный нравится многим людям, значит, он очень-очень красивый, и все об этом знают!! Разве это не здорово? — добавил Вэй Ин.       Вэй Чанцзэ уставился на девочку-подростка и своего сына, слегка растерявшись от их речей. У Вэнь Цин всегда было свое твердое мнение на этот счет. Ему было любопытно, как она повзрослеет и как будет справляться со своими любовными историями в будущем, если они вообще у неё будут. Мэн Яо шмыгнул носом и утер его, чувствуя себя немного лучше от столь странной реакции окружающих.       После того случая Вэй Чанцзэ больше никогда не отпускал Мэн Яо в Юньпин одного. Цзян Чэн порывался вернуться к обязанностям телохранителя, но, несмотря на всё рвение юного мальчишки, они просто не могли позволить девятилетнему ребенку заниматься этим. Однако, чтобы он чувствовал себя полезным, ему разрешили помогать Вэнь Цин на её занятиях по акупунктурным точкам. Цзян Чэн сидел среди учеников с широчайшей улыбкой на лице.       Спустя несколько дней те же самые клиенты зажали в угол и Сысы. Они потребовали продолжения ради старых добрых времен и едва не полоснули её ножом, несмотря на все её тренировки; если бы не Юй Цзыюань, у неё остался бы шрам.       Сысы сделала вид, будто это её ничуть не задело, со смехом пересказывая, как мадам Юй вместо этого разогнала ревнивых жен, но обмануть никого не удалось.       Клиентов арестовали. Цзян Фэнмянь хотел устроить над ними публичный суд, но Мэн Яо наотрез отказался давать показания.       — Если я это сделаю, все узнают! — протестовал он.       — Они напали на тебя, Яо-эр, они виноваты, почему ты боишься, что люди узнают? Если они причинили тебе вред, они как минимум задолжали ордену деньги в качестве возмещения, — растерянно спрашивал Цзян Фэнмянь.       — Но я же дал отпор и ранил их сильнее, чем они меня, они могут потребовать, чтобы я тоже им выплатил!       — Они не ста… — начинал Цзян Фэнмянь, но тут же осекся, вспомнив, что те же самые люди посмели напасть на Сысы. Он уже понятия не имел, на что они способны или не способны пойти.       Мэн Яо снова настаивал:       — Мне придется объяснять, что они со мной сделали, перед всеми, перед моими друзьями… моими шиди и шисюнов… они ведь наконец-то перестали говорить, что я сын… — он прикусил губу. — Я не хочу… я не хочу, чтобы меня называли…       Шлюхой.       — При мне тебя никто так не назовет! — взревела Юй Цзыюань.       — А-Яо, — Сысы пыталась утешить его, пока его мать настаивала, что никто не станет его обзывать, но это не помогало.       — Твои друзья никогда не оскорбили бы ни тебя, ни твоих матерей, иначе грош им цена как друзьям, — уверенно произнесла Цансэ-саньжэнь.       Вэй Чанцзэ особо ничего не говорил, поскольку, хоть он и был почти уверен, что их ученики себе подобного не позволят, ручаться за горожан или чужаков он не мог. Их они контролировать не могли. И даже если бы суд закончился тем, что клиентов обвинили в домогательствах к юному мальчику — постыдном преступлении, — Мэн Яо всё равно навсегда остался бы в памяти людей как мальчик, которого они домогались.       — Если мы этого не сделаем, они уйдут от ответа. Мы обвиним их только в нападении на Сысы с ножом. Ты согласен с этим?       Мэн Яо решительно кивнул. Цзян Фэнмянь выглядел совершенно растерянным из-за такого исхода, но Сысы и Мэн Ши обняли сына и сказали, что всё в порядке, если он этого не хочет. Это было его решение.       Вэй Чанцзэ разделял эти чувства, но и доволен тоже не был. Поэтому за день до суда он лично отправился в камеры к тем мужчинам и предупредил:       — Если вы еще хоть раз прикоснетесь к ребенку, будь то мой собственный или чужой, я узнаю об этом и найду способ сделать так, чтобы все вокруг вас тоже об этом узнали.       Раз уж Мэн Яо приходилось опасаться чужих взглядов, он посчитал, что будет справедливо, если его нападавшие испытают то же самое.       Мэн Яо отослали в Цинхэ, чтобы во время суда его не втягивали во всю эту грязь. Он должен был вернуться на лето вместе с Ланями и Не. И они поступили правильно, поскольку в ходе дальнейшего расследования выяснилось кое-что новое: напасть на Сысы клиентов подговорила сама хозяйка борделя.       Это стало последней каплей для Вэй Чанцзэ… а также переполнило и без того скудное терпение Юй Цзыюань.       Они могли бы прибегнуть к законным средствам, чтобы дать отпор, — и Цзян Фэнмянь этого хотел, даже пытался, но хозяйка попросту выкрутилась, заявив, что никогда не отдавала мужчинам такого приказа, а лишь обмолвилась, что не мешало бы напомнить им, откуда они родом. Разве это её вина, если клиенты решили, будто тех нужно вот так припугнуть? Суд городка счел, что её вины в этом нет. Она даже не понесла никакого наказания, ведь судили не её, а клиентов.       Оставалось надеяться, что кто-то запомнит случившееся и впредь воздержится от посещения борделя, однако это были лишь пустые надежды.       В ту ночь, когда мужчин отправили отбывать наказание, Вэй Чанцзэ в ярости произнес:       — Они играют не по правилам, так почему мы должны?       Юй Цзыюань вторила ему: — Я предупреждала хозяйку борделя, когда забирала Мэн Ши и Сысы. Если она не слушает, это её собственная вина. Такая женщина не остановится; даже если покарать её по закону, она найдет способ приползти обратно и отомстить. Нужно сделать так, чтобы она больше никогда не смогла этого сделать.       Цзян Фэнмянь отказался: он хотел уладить это дело честным путем. К несчастью, он был занят, да и у них с Цансэ-саньжэнь хватало забот из-за стремительно приближающегося совета в Цинхэ и скорого приезда детей на лето. А хозяйка борделя всё делала «чисто».       Раздосадованный, Цзян Фэнмянь в итоге согласился предоставить это дело своей правой руке и его супруге.       — Терпеть этого не могу, — всё же сказал он друзьям.       Все знали, что это так: он верил в справедливость и ценил систему судов, которую они развернули в регионе, и это был первый раз за десять лет, когда она зашла в тупик. Цзян Фэнмянь чувствовал себя злодеем из-за того, что действовал вопреки ей.       — Безопасность твоих учеников — это твоя ответственность, — напомнила ему Юй Цзыюань. — Ты глава ордена, и твоя верность принадлежит в первую очередь им. Если тебе это не по душе, я могу сделать всё сама.       — Нет. Я сделаю это. Мы либо делаем всё вместе, либо не делаем вообще, — напомнил им Цзян Фэнмянь.       Юй Цзыюань улыбнулась. Она была права, даже если Цзян Фэнмяню это не нравилось: пока бордель продолжал существовать, ни Мэн Яо, ни Сысы, ни Мэн Ши не были в безопасности.       В тот же месяц Юй Цзыюань и Вэй Чанцзэ сообща разработали план.       К сожалению, из-за лета, а затем и всего того, что стряслось на совете в Цинхэ, они смогли привести его в исполнение лишь несколько месяцев спустя. Медленно, но верно они использовали своих учеников для распространения дурных слухов о борделе, чтобы у того становилось всё меньше и меньше клиентов. Суд, на котором настоял Цзян Фэнмянь, тоже изрядно помог, и хотя поначалу большинство горожан защищали заведение из принципа, их доверие к нему всё равно было подорвано. Как можно было ходить туда, зная, что хозяйка может выдать подноготную другим клиентам в любой момент, когда сочтет нужным?       И вот однажды ночью в орден пришла весть, что в борделе нет абсолютно ни одного клиента. Это была та самая возможность, которой они ждали. Вэй Чанцзэ предал заведение огню. Юй Цзыюань возглавила спасательный отряд учеников и воспользовалась суматохой, чтобы увести всех запертых там проституток. Мэн Ши и Сысы подсказали им, у кого еще остались семьи, способные дать приют, а у кого нет — или не могло быть, поскольку именно родственники их и продали, — и кому нужно было бежать с новой личностью. Последних отправили в Цинхэ, где Вэй Минъянь как раз начала обучать небольшую группу служанок под вуалями для защиты своей семьи в преддверии грядущих событий. В каком-то смысле это был способ вернуть долг его сестре за её помощь после засады у поместья Мо.       Наутро хозяйка борделя оказалась разорена: заведение уничтожено, и не осталось ни одной проститутки. Оправиться от такого она уже не смогла бы.       Цзян Фэнмянь не был счастлив, но освободившееся место позволило ему построить постоялый двор там, где когда-то стоял бордель. Сысы с большим рвением попросила поставить её во главе этого места, словно это было лучшим возмездием, какое она могла получить в жизни. И после ужасных, кошмарных событий, последовавших за советом в Цинхэ и засадой, все они были рады, что смогли дать отпор врагу. Поэтому он не стал жаловаться и оставил всё как есть.       Теперь Вэй Чанцзэ чувствует, как рот наполняется горьким привкусом, когда он снова всматривается в тело Аньсинь. Он не мог ошибиться, он отчетливо помнил ту ночь: за несколько дней до этого Мэн Ши и Сысы рассказали ему, как плохо они ладили с остальными проститутками, кого из них они могли терпеть по работе, а кого нет. У кого еще были живы родственники, готовые принять их обратно, а у кого нет. Это облегчило им выбор. Поэтому, когда ученики незаметно эвакуировали горящий бордель, он увидел Аньсинь… и отправил её с группой, уходившей в Цинхэ. К его сестре.       И теперь эта женщина мертва.