Горящие крыши

      Восемь лет назад — Пристань Лотоса…       Вэй Чанцзэ тяжело вздохнул и размял мышцы покалеченного плеча. Движения всё еще давались ему с трудом. Его меч, ИванYiwang, именно так, «Забвение», неровно покачался в воздухе и вернулся в ножны.       — Ты делаешь успехи, Фэнмянь… Я выдохся.       Стоявший напротив лучшего друга Цзян Фэнмянь убрал свое оружие, даже не вспотев. Рядом с Вэй Чанцзэ Юй Цзыюань вернула на место Цзыдянь, а Цансэ-саньжэнь спрыгнула с потолка, по-прежнему удерживаемая за талию своей лентой.       Время от времени они устраивали подобные тренировки глубокой ночью, исключительно вчетвером. Цель заключалась в том, чтобы отрепетировать защиту Пристани Лотоса от возможного нападения, которое они предвидели в будущем, и быть готовыми его отразить. Поначалу они все сражались с тренировочными манекенами, но с тех пор как на прошлой неделе их навестил Вэй Минъяо (старший брат Вэй Чанцзэ) вместе с Сун Цзычэнем и охапкой трактатов из Храма Байсюэ, формат тренировок изменился. Теперь главная задача состояла в том, чтобы натаскать именно Цзян Фэнмяня — он должен был стать достаточно сильным, чтобы развернуть вокруг Пристани Лотоса то, что в священных текстах именовалось «доменом», и обеспечить её безопасность.       Сегодня они все ополчились против Фэнмяня, и их друг каким-то чудом выстоял. Он получил немало ран, которые в настоящем бою оказались бы смертельными (еще бы, ведь против него вышли сразу трое!), но результат был многообещающим. По крайней мере, сейчас он выглядел куда бодрее Вэй Чанцзэ. И Цансэ-саньжэнь не преминула это заметить.       — Ой, ты в порядке, муженёк? Поцеловать, чтобы не болело? — зачирикала она.       Она и сама устала — то, что она позволила Дуаньдай, своей ленте, зацепиться за потолочные балки и просто качать её из стороны в сторону, говорило само за себя. Вэй Чанцзэ тяжело опустился на землю, переводя дух, и подыграл ей:       — Я умираю, и только поцелуй прекрасной девы способен меня спасти…       Юй Цзыюань закатила глаза и фыркнула: — Тогда ты обречен.       Цзян Фэнмянь лишь мягко улыбнулся, забавленный поведением друга.       Цансэ-саньжэнь не стала целовать мужа — вместо этого она, со всем своим озорным лукавством, шумно выдохнула ему прямо в шею, издав уморительный звук. Вэй Чанцзэ из последних сил постарался сохранить невозмутимость, а Цансэ-саньжэнь, вволю отсмеявшись над собственной проделкой, улеглась прямо поверх него.       — Вы не можете спать здесь, — предупредила их Юй Цзыюань.       — Я слишком устала, чтобы тащиться до постели, так что если хотите убрать меня отсюда, вам придется нести меня на руках, — надулась Цансэ-саньжэнь.       Юй Цзыюань приподняла бровь и скрестила руки на груди. Цансэ-саньжэнь прекрасно знала, что этот жест означает: она в одном шаге от того, чтобы отправиться в полет до ближайшего пруда. И пускай обычно это бывало весело, посреди зимней ночи перспектива казалась сомнительной. Поэтому она поспешила сменить тему:       — Фэнмянь, ты освоишь этот домен в два счета! Погляди на себя, ты уже превосходишь меня выносливостью! А ведь я всегда считала, что из нас четверых самая выносливая — это я!!       Цзян Фэнмянь снисходительно улыбнулся на эту невинную ложь подруги.       — У тебя всё еще хватает духовных сил, чтобы управлять лентой, — подметил он.       Сам же он, напротив, не сохранил ни единой капли духовной энергии. Он всё еще мог сражаться… но лишь как обычный человек. А это никак не приближало его к созданию того самого доменного барьера, к которому они стремились. Не то чтобы они точно знали, что именно может помочь: древние тексты ясностью не отличались. И хотя Цансэ-саньжэнь обещала отправиться к своей наставнице и расспросить её обо всем — ведь та, по слухам, использовала именно это заклинание, чтобы скрыть свою гору, — у нее до сих пор не хватало духу так и поступить. Рано или поздно она соберется, ведь Цансэ-саньжэнь никого не боялась — и уж точно не свою бессмертную наставницу с её вечными переменами настроения, — к тому же она искренне переживала за её здоровье… но всякий раз, когда заходила речь, она находила предлог всё отложить. То звезды не так сошлись, то настроения нет, то — ох, а чем там занят А-Ин? Лучше остановить его, пока всё не взлетело на воздух прямо у них перед носом!       Пока что им приходилось довольствоваться лишь редкими визитами других учеников Баошань-саньжэнь. Сяо Синчэнь и Сюэ Ян даже вызвались пригласить кого-нибудь из немногих заклинателей Храма Байсюэ, дабы те взглянули на структуру домена и высказали свое мнение, поскольку единственная книга, упоминавшая это заклинание, была найдена именно в их библиотеке. Но до сих пор все эти попытки не приносили плодов.       Цзян Фэнмянь тогда еще не мог знать, что всего два месяца спустя Цансэ-саньжэнь наконец наберется смелости и отправится — в одиночку — на встречу со своей бессмертной наставницей.       Но это случится потом, а сейчас было сейчас. И сейчас Вэй Чанцзэ ворчал, лежа на земле, и в очередной раз массировал свою покалеченную руку. Духовная перчатка, созданная его женой, помогала контролировать движения меча в воздухе. Ему больше не нужно было сжимать пальцами рукоять — что было как нельзя кстати, ведь эта конечность окончательно утратила былую силу. Но при каждом спарринге его всё еще терзали фантомные боли, словно мышцы помнили, на что были способны когда-то, и всё пытались сокращаться. Цансэ-саньжэнь нахмурилась и взяла руку мужа в свои ладони, растирая её и целуя пальцы, дабы унять боль — точно так же, как он сам убаюкивал её усталость после целого дня пеших странствий.       — Надо будет еще раз осмотреть перчатку, должен же быть способ уберечь тебя от этой боли, — задумчиво прошептала она.       Однако, при всем своем неоспоримом таланте, Цансэ-саньжэнь не была выдающейся целительницей, а создание заклятия для облегчения боли требовало глубоких медицинских знаний. Она могла бы обратиться за помощью к Яньли и Вэнь Цин, но девочки были всего лишь детьми.       И тут внезапно — как это частенько с ней бывало — ей в голову пришла идея, о чем она немедленно и во всеуслышание заявила. Вскрикнув, она вскочила на ноги и без малейшего предупреждения умчалась прочь, перелетая из комнаты в комнату с помощью своей ленты, заменявшей ей качели. В мгновение ока женщина скрылась за поворотом.       Цзян Фэнмянь и Юй Цзыюань проводили её взглядом и недоуменно посмотрели на Вэй Чанцзэ. Мужчина лишь пожал плечами:       — Она скоро вернется…       И действительно, всего через пару минут Цансэ-саньжэнь вернулась точно так же, только теперь она крепко прижимала к себе один из своих блокнотов. Тот самый, куда были записаны знания Сюэ.       — А говорила, что слишком устала, чтобы тащиться до постели, — с легкой усмешкой заметила госпожа Юй. Цзян Фэнмянь хмыкнул и сильнее привалился к ней, потому что сам он, в отличие от подруги, действительно смертельно устал.       Цансэ-саньжэнь полностью проигнорировала их замечание — лишнее доказательство того, насколько она была увлечена, — раскрыла блокнот и принялась вчитываться в свой ужасающий, абсолютно неразборчивый почерк. Шифровать его нужды не было: в данном случае Вэй Чанцзэ и Мэн Яо часами расшифровывали и переписывали эти каракули, прежде чем выдать что-то пригодное для использования Сюэ Яну. Это было наследие мальчика, и меньшее, что они могли сделать, — предоставить ему удобочитаемый текст.       — Разве в наследии Сюэ есть что-то о доменах? — спросил Фэнмянь.       Цансэ-саньжэнь имела технический доступ ко всем знаниям клана Сюэ благодаря духу Лю Хуа — госпожи Лань. Эта женщина была почетным членом клана Сюэ и находилась под действием проклятия (или заклятия, тут ясности не было), которое наделяло её «общей памятью» крови Сюэ. Часть души женщины была заперта в жетоне, который Цансэ-саньжэнь неизменно носила с собой. Она провела несколько бессонных ночей, работая писарем при призраке и фиксируя каждую крупицу информации, которую ей удавалось выжать из артефакта, и из-за этого она сама весьма… туманно представляла себе, что именно записала. Она частенько перечитывала отдельные фрагменты, удивляясь: «О, они и такое умели? Что-то я не помню!», или пыталась вслепую опробовать какую-нибудь их технику, терпела неудачу, а после проверки понимала, что перепутала все шаги. Это немного внушало опасения, поскольку у Вэй Чанцзэ и Мэн Яо подобных проблем не возникало, и хотя они переписали еще далеко не всё, даже та малая часть, с которой они управились, показала: внутри таится уйма опасных сведений. Там были проклятия вроде того, что помогает отыскать родственную душу, но медленно убивает, если влюбленные не воссоединятся вовремя… А также секрет выплавки железного сплава для проклятого артефакта и даже изначальное предназначение мистического Тёмного Железа до того, как оно оказалось осквернено энергией обиды. Ошибиться в воспоминаниях здесь могло быть крайне опасно.       — Да нет, дело не в этом! — отмахнулась Цансэ-саньжэнь. — Это скорее про… О! Нашла! Я так и знала!       Она расплылась в улыбке и ткнула друзьям в лицо страницу блокнота — что, разумеется, ни капли не помогло им понять, что она имеет в виду.       — Ты сделала орфографическую ошибку, — подметила госпожа Юй.       — Что? Да нет же! — Цансэ-саньжэнь проверила строчку, нахмурилась и тут же сменила тему: — Да неважно. Суть в том, что моя наставница как-то рассказывала мне о стихиях золотого ядра, и, если мне не изменяет память, Сюэ развили эту идею дальше, превратив её в полноценный путь самосовершенствования.       Вэй Чанцзэ, Цзян Фэнмянь и госпожа Юй вежливо кивнули, хоть и не понимали, какое отношение это имеет к их нынешним трудностям. Впрочем, с Цансэ-саньжэнь так было всегда: её мысли неслись слишком быстро и заходили чересчур далеко, так что им требовалось время, чтобы её нагнать (а порой они так и не успевали, потому что она напрочь теряла суть разговора).       — У ядра Вэй Чанцзэ стихия — железо. А у моего — дерево! — продолжила она.       Это они знали: в каждом великом ордене обязательно выясняли стихию ядра адептов, чтобы подстраивать под них программу тренировок. У Цзян Фэнмяня ядро принадлежало к стихии воды — что идеально подходило ордену Цзян, — а у госпожи Юй стихией был огонь (что подходило куда меньше).       — Ага, и согласно некоторым бредовым теориям, это означает, что вы абсолютно несовместимы, — вставила госпожа Юй.       Прямо как они с Фэнмянем, и этот факт её забавлял. Цансэ-саньжэнь это ничуть не смешило; её это вообще никогда не веселило — когда сваха подбирала дату для её свадьбы и посмела заявить, будто они с мужем не самая благословенная пара, она заставила несчастную женщину переделывать расчеты пять раз. Обычно самой придирчивой и мелочной бывала госпожа Юй, так что она находила странное удовольствие в том, чтобы видеть, как другие люди впадают в такую же необоснованную мелочность.       — Ничего не «несовместимы»! — проворчала она. — Просто… способны очень глубоко ранить друг друга. Чего мы делать не собираемся, да и вообще речь сейчас не об этом!       — Тогда в чём же суть? — со своим извечным терпением поинтересовался Фэнмянь.       — Суть в том, что… стихия моего мужа — железо.       Они недоуменно воззрились на нее.       — И при этом он любит играть с огнем, что красноречиво говорит о его склонности к саморазрушению, — отозвалась госпожа Юй.       Вэй Чанцзэ самокритично сморщил нос. Цансэ-саньжэнь раздраженно проворчала, раздосадованная тем, как туго до друзей доходит смысл:       — Уф! Его меч ведь тоже железный!       — О-о-о-о… — протянул Вэй Чанцзэ, как обычно, первым уловив логику супруги. Или, возможно, он просто притворился — с ним никогда нельзя было знать наверняка.       Впрочем, подумали они оба, раз уж клан Сюэ продвинулся чуть дальше в изучении стихий ядра, быть может, это поможет ему лучше контролировать парящий меч и тем самым избавит от фантомных болей в руке? Идея казалась притянутой за уши, но с умом Цансэ-саньжэнь просчет на два шага вперед частенько оказывался верным решением.       — Я думаю, пока Цзян Фэнмянь учится управлять доменом, мы могли бы попробовать освоить этот стихийный путь самосовершенствования Сюэ! — кивнула Цансэ-саньжэнь.       — Погоди, мы? Не только Чанцзэ? — проворчала Юй Цзыюань.       — Вместе веселее, правда ведь? Да и несправедливо, что Фэнмянь — единственный, кто узнает что-то новое на этих тренировках! Я тоже хочу учиться новому!       В этом не было ничего удивительного: Цансэ-саньжэнь загоралась желанием выучить что-то новенькое каждые пару месяцев. В свое время это сильно помогло Юй Цзыюань справиться с завистью: видя, за сколько вещей та хватается, она знала, что по-настоящему Цансэ осваивает лишь малую часть.       Юй Цзыюань закатила глаза и заявила, что упустит эту возможность. В конце концов, кто-то из них должен был продолжать развивать свой обычный путь. К тому же она не слишком-то доверяла клану Сюэ: все они плохо кончили. А значит, их путь совершенствования не мог быть таким уж выдающимся (к тому же они наложили проклятие на весь заклинательский мир, из-за чего погибло множество заклинателей, включая её собственного отца, так что она и близко не притронется ни к чему, связанному с ними).       — А я думала, тебе понравится эта мысль! Разве орден Мэйшань Юй не изучает суб-стихии? У тебя было бы преимущество передо мной!       — Твои уловки, чтобы втянуть меня в эту авантюру, не сработают, и я не стану обучать тебя тайным техникам своего ордена, — бесстрастно отозвалась Юй Цзыюань.       — С тобой скучно! — заявила Цансэ-саньжэнь, показав ей язык. — Мне кажется, это будет ужасно интересно. Наставница всегда отказывалась обучать меня этому.       — И это, разумеется, такой хороший, совсем не зловещий знак, — прокомментировала Юй Цзыюань.       — Ты делаешь это ради меня, — подметил Вэй Чанцзэ, — или просто ради того, чтобы сотворить что-то запретное?       У Цансэ-саньжэнь хватило совести смущенно покраснеть, и она призналась:       — Я женщина разносторонних талантов. Могу совмещать и то, и другое.       Так Вэй Чанцзэ и Цансэ-саньжэнь начали втайне практиковать стихийный путь Сюэ. С годами это оказалось крайне полезным: мало того что это действительно помогло Вэй Чанцзэ меньше страдать при управлении железом, так еще и помогло Цансэ-саньжэнь лучше удерживать контроль над своей духовной лентой, которая в её сознании вела себя точь-в-точь как корень. Рядом с ними Цзян Фэнмянь тоже выучил несколько фокусов с водой, используя их для дополнения и улучшения уже существующих техник ордена Цзян, хотя он был слишком сосредоточен на цели создания домена, чтобы развить это направление в полной мере. Юй Цзыюань наблюдала за их трудами и гадала, сыграет ли это однажды решающую роль или же они просто впустую тратят время и силы, распыляя мощь там, где её следовало бы накапливать.       Она надеялась на лучшее, но при этом твердо заботилась о том, чтобы быть готовой к худшему.       Цзинь Цзысюнь глубоко вздыхает, чувствуя неуверенность, пока стоит на дороге. «Просто устрой сцену», — попросила Мо Ваньжун. Она должна быть грандиозной, достаточной для того, чтобы у тебя появился предлог забрать их в Башню Кои для расследования. Повод может быть любым, но ты должен доставить их в Башню Кои, чтобы мы могли допросить их. Если они действительно виновны, какие-то доказательства должны были остаться, и я найду их с помощью своего искусства прорицания.       Цзинь Цзысюнь мастер устраивать сцены (этот факт подметила и Мо Шиюй, когда услышала обо всем этом представлении). Он наверняка справится с этим в два счета. Что его по-настоящему беспокоит, так это вся эта показуха с прикрытием. Насколько он понял, Мо Ваньжун не может сама устроить скандал, поскольку она из Вэев. Иначе люди решат, будто она действует заодно с ними, а это может навлечь неприятности на Цзяней. Это-то он понимает. Но почему они не могут просто привести этого долбаного свидетеля, а вместо этого должны разыгрывать фальшивый арест под ложным предлогом, оставалось выше его понимания.       Если честно, многое оставалось выше его понимания. В чем он был уверен твердо, так это в том, что желает ареста тех, кто убил мать его кузена, расчленил её и слал посылки с частями её тела, дабы помучить его. И желательно, чтобы их казнили.       Он до сих пор отчетливо помнил, в каком состоянии находился Цзинь Цзысюань, когда они получили отрубленную ногу его матери, всё еще завернутую в те самые одежды, в которых она уехала. Даже дядя Гуаншань выглядел потрясенным. Все успехи кузена в преодолении брезгливости к еде и грязи испарились в одно мгновение, и он не ел несколько дней. Он заперся в своей комнате и не доверял никому, кроме Мянь-Мянь, отказываясь кого-либо видеть.       В те времена Мо Ваньжун еще не была так сильна в прорицании, а другие провидцы в Пристани Лотоса, пытавшиеся отыскать недостающие части тела, твердили, будто чужое горе и энергия Инь слишком нестабильны, чтобы считать их правильно. Они говорили, что остается лишь надеяться, что похитители (поскольку теперь было очевидно, что Вэй Чанцзэ не мог быть к этому причастен, ведь он сидел в камере без всякой связи с внешним миром) потребуют выкуп.       Выкупа никто так и не дождался: после ноги они получили руку, затем палец, затем ухо… И под конец им доставили женское туловище, настолько пропитанное энергией обиды, что они не смогли провести ни Расспрос, ни Сопереживание. Госпожу Цзинь официально признали мертвой. Вэй Чанцзэ, Мэн Ши и Сысы выпустили на свободу, но посылки не прекратились. Они надеялись получить тело целиком, чтобы хотя бы похоронить госпожу Цзинь и помолиться о её лучшем следующем перерождении… но через неделю всё внезапно прекратилось, а голову им так и не прислали.       И дух госпожи Цзинь теперь уже никогда не обретет покой.       Цзинь Цзысюнь не собирался прощать этих варваров. Он устроит самый грандиозный скандал, на какой только способен, и утащит их в Башню Кои. А там они отыщут единственные оставшиеся доказательства, даже если ради этого придется перевернуть весь мир. И они похоронят его тётю как подобает.       Так что Цзинь Цзысюнь ждал в конце тропы, сидя в своем паланкине. Вэй Чанцзэ говорил, что рано или поздно следы приведут заклинателей Вэнь именно сюда (он не знал точного времени, но был уверен; да и Цзинь Цзысюнь, пусть и не был выдающимся заклинателем, всё же мог разглядеть оставленные огнедышащими ящерами отметины, а значит, Вэй прав). Он одолжил несколько слуг и солдат из поместья Мо, а также отправил бабочку-послание в Башню Кои с просьбой прислать ему людей. Прибывшие заклинатели из Башни Кои, разумеется, считали его капризной принцессой, идущей на поводу у своих причуд, но ему было плевать. Он имел на это полное право, он — второй наследник. Он только что вернулся из поместья Мо, куда доставил Мо Ваньжун и удостоился благодарности от госпожи Мо. Он может требовать сопровождения, если ему, чёрт возьми, так хочется!       Он позволил себе подумать о Мо Шиюй, и его сердце слегка сжалось от боли. Она выглядела грустной. Он никогда не желал ей печали. Она была его первой подругой. Теперь, когда у него появились и другие — в лице Мо Ваньжун и Мянь-Мянь, хотя насчет последней еще можно поспорить, — он всё равно скучал по Шиюй. И скучал еще сильнее с тех пор, как дядя Гуаншань в прошлом году объявил, что его племянник и сын уже достаточно взрослые, чтобы начать ухаживать за дамами.       Поначалу это казалось забавным. Но быстро приелось. Цзинь Цзысюань тоже ненавидел всю эту затею. Он любил Цзян Яньли и не желал никого другого, пускай даже их помолвку и расторгли. Но отец настаивал, а перечить главе ордена не следовало, даже будучи наследниками. После нескольких встреч с девицами под бдительным присмотром свахи Цзинь Цзысюань сказал Цзинь Цзысюаню: «Смотри, это единственный раз, когда моя брезгливость к еде принесет реальную пользу».       И его стошнило прямо на одеяния свахи и барышни, которую ему представляли.       Разумеется, после этого его освободили от всяких ухаживаний, и Цзинь Цзысюнь долго над этим потешался… пока не осознал, что теперь ему придется отдуваться на этих встречах в одиночку (к тому же дядя Гуаншань был просто вне себя от ярости).       Цзинь Цзысюнь привык к девушкам, которые не стеснялись говорить то, что думают, а не разыгрывали из себя нежных цветочков, робких и пугающихся каждого шороха. Да, ему нравилось слушать комплименты и всё такое, что щедро расточали барышни в присутствии свах и родственников… но он не мог отделаться от мысли: а искренни ли они? И едва в нем зародилось это сомнение, как он невольно заскучал по тем временам, когда Мо Шиюй запросто ставила его на место во время игры в карты. Указывала на отсутствие логики в его рассуждениях, а порой по-доброму подшучивала над его недостатками. И ему тогда тоже дозволялось отвечать ей тем же! (Пусть даже она иногда и ерошилась, точно птица, которую погладили против перьев!) Но, по крайней мере, она не заливалась слезами, как некоторые из тех дам, за которыми ему приходилось ухаживать!       И именно тогда до него дошло, что он упустил свой шанс. Возможно, Не Хуайсан был прав в тот день, когда обозвал его идиотом после слов Цзинь Цзысюня, брошенных Мо Шиюй, о том, что он никогда не уйдет в чужую семью. Он действительно был идиотом. Трон Цзиней ему всё равно не светил — не погибать же ради этого его кузену, а такого исхода он точно не желал! — так ради чего было упрямиться? К тому же он был заклинателем! Он мог бы заявить права на земли Мо и стать главным заклинателем всего региона, пока Мо Шиюй взяла бы на себя управление делами обычных людей! Это ведь могло сработать!       Он мог бы жениться на девушке, которая действительно заставляла его смеяться, была честной, милой и доброй, а он всё упустил как дурак, просто потому что не умел вовремя прикусить свой чертов язык. Да, возможно, он женился бы молодым, но кому какое дело? Простолюдины часто вступают в брак рано, и никто им слова не говорит! И пускай Шиюй была старше, зато с ней было куда веселее, чем с тринадцатилетними девчонками, которых ему подсовывали свахи. Да они же совсем дети, чёрт подери.       Он никогда не понимал, как Не Минцзюэ умудрялся возиться со всей этой малышней, будучи уже таким взрослым; сам Цзинь Цзысюнь определенно не мог закрыть глаза на возраст девочек, как советовал ему дядя.       «Какой же я был идиот», — вновь подумал он.       Потому что даже если Мо Шиюй сейчас грустит, а он грустит вместе с ней, им не дано разделять эту печаль на двоих — ведь она теперь замужем за другим. Они больше не могли шутливо переругиваться, как бывало прежде, всё стало натянутым, и между ними повисло молчание, принявшее очертания её супруга.       — Цзинь-эр-гунцзы, — окликнул его слуга, возвращая к реальности. — На дороге кто-то есть.       Цзинь Цзысюнь выглянул из паланкина и сразу узнал красные клановые одежды ордена Вэнь. Пятеро заклинателей явно выслеживали знаки огнедышащих ящеров, как Вэй Чанцзэ и передал Мо Ваньжун. Разглядеть, у кого из них нет носа, пока не удавалось. Но это ненадолго.       Он глубоко вдохнул. Он до сих пор понятия не имел, в чем именно их обвинит. Но в импровизации и умении устраивать скандалы ему не было равных. Он отлично умел быть дураком — прямо как в тот день с Шиюй. Прорвется.       И с этими мыслями он шагнул наружу из паланкина, начиная разыгрывать свою роль.       — Ты уверен в этом? — спросила Цансэ-саньжэнь, помогая одной из дафаньских старушек преодолеть каменистый спуск, ведущий к храму.       Вэй Чанцзэ холодно и натянуто кивнул. Видя, впрочем, что жена по-прежнему сомневается, он добавил:       — Так будет лучше всего. Сами мы не можем арестовать этих людей. У меня нет доказательств, свидетели Минъянь не могут дать показания, а я слишком глубоко замешан во всей этой истории, чтобы меня восприняли всерьез. Как и Мо Ваньжун. Так что единственный, кто способен хоть что-то сделать — это Цзинь Цзысюнь.       По крайней мере, его присутствие сослужит им хорошую службу.       Последние несколько дней Вэй Чанцзэ вместе с Цюань Юем и вэньскими ребятишками без устали носился по округе, оставляя на горах ложные улики: следы якобы объявившихся огнедышащих ящеров, устроивших мелкие возгорания (которые тут же поспешно тушили) то тут, то там. Это, как они надеялись, уведет заклинателей Вэнь Жоханя подальше от деревни, когда те по привычке попытаются перехватить ночную охоту Цзяней. А Цзинь Цзысюнь уже знает, где они окажутся: он подстережет их в подставной повозке и разыграет несчастный случай. Устроит представление, найдет предлог заявить, будто те оскорбили его, и утащит их в Башню Кои для разбирательств.       Без прямых улик и свидетельских показаний это было единственное, что они могли предпринять. Однако Мо Ваньжун заверила, что сможет задействовать свое мастерство прорицания и убедить окружающих: эта шайка скрывает нечто куда более масштабное. И если хорошенько поискать, они непременно найдут против них что-то противозаконное — в этом она не сомневалась.       Вэй Чанцзэ говорил ей, что к её голосу — точно так же, как и к его собственному — никто не прислушается, но Мо Ваньжун заверила, что ей и не придется вмешиваться лично. Она останется в поместье Мо и будет просто отправлять направляющие письма провидцам ордена Цзинь. Судя по всему, она успела снискать среди них немалое уважение благодаря своим точным предсказаниям и мастерству обустройства по фэншуй. Если вопросы будут исходить от них, а не от неё, всё должно пройти гладко, верно?       Плюс во всей этой неразберихе — а Вэй Чанцзэ изо всех сил пытался его отыскать, чтобы окончательно не разругаться с сестрой, — заключался в том, что это могло сыграть им на руку в грядущей войне. Если Цзини арестуют Вэней, виновных в нападении, у Цзинь Гуаншаня просто не останется выбора, кроме как покарать их. И даже если он исхитрится смягчить им наказание, это в любом случае подорвет его доверие к Вэнь Жоханю. Что, возможно, не позволит ему уклониться от Аннигиляции Солнца (если им вообще не удастся её предотвратить).       Так будет лучше для всех. И пускай ему отчаянно хотелось лично присутствовать при задержании, пускай он желал смерти этим людям, он не мог себе этого позволить. И не станет. Цзян Фэнмянь в принципе был против убийств, а Вэй Чанцзэ безоговорочно доверял моральному компасу своего лучшего друга. Ему следовало прислушаться к нему еще годы назад, когда зашла речь об Аньсинь — быть может, женщина осталась бы жива, прими он тогда его сторону, а не сторону Юй Цзыюань, и помоги привлечь хозяйку борделя к суду. А теперь выходило так, словно он сам обрек её на гибель.       Цансэ-саньжэнь в то же мгновение оказывается рядом с ним; она летит, сидя на своем мече, поскольку её здоровье не позволяет ей ходить по такой каменистой тропе (и, пожалуй, уже никогда не позволит). Её ладонь нежно ласкает его щеку, словно она способна читать его сокровенные мысли. Это помогает. Он накрывает её руку своей ладонью и тяжело выдыхает — а вместе с этим вздохом уходит и тёмная энергия Инь, которая и впрямь начала опасно сгущаться вокруг него.       — Я не в порядке, — признает он. Ему хотелось пойти и отомстить за сестру, как он и обещал.       Он хочет быть там, заставить их признаться в содеянном, заставить выплюнуть правду о том, что они сотворили с его сестрой и какими были её последние мгновения. Он хочет покарать их сам.       — Я чувствую себя трусом из-за того, что не мщу за неё, — сознается он.       Ссора с сестрой тяготит его сильнее, чем он готов признать. Теперь он боится смотреть на Минъянь, ведь видит в ней отражение самого себя — воплощение своего худшего кошмара. Того, во что он превратится, если позволит власти развратить себя и внушить мысль, будто ему дозволено всё, вплоть до лишения жизни тех, кто находится под его защитой. Он не верит, что с Аньсинь произошел несчастный случай при исполнении долга. Он бы об этом услышал. А значит, остается лишь одно объяснение: Вэй Минъянь понадобилось тело, раз уж он сам об этом попросил, и она решила избавиться от той, чья жизнь ничего не стоила. От той, у кого не было власти и по кому никто не станет скучать.       «Когда в твоих руках власть, вершить великие дела становится куда проще», — сказал как-то Цзян Фэнмянь. Ты можешь по-настоящему помогать людям, обеспечивать их безопасность и покой. Но точно так же, как ты способен творить добро, ты можешь столь же быстро и сокрушительно совершить зло. Достаточно лишь поддаться чувствам — тем самым, что твердят тебе, будто одни люди нуждаются в защите и помощи, а другие заслуживают кары или урока. И у тебя есть для этого все средства.       Искушение караулит всегда. Существует черта, о которой знает каждый человек, наделенный силой от рождения, и которую он переступать не должен. Опасность кроется в том, что даже перешагивая её ради благого дела, ты размываешь границы, и в следующий раз понять, где именно ты оступился, становится гораздо труднее. Вэй Чанцзэ сознает, что стоит в опасной близости от этой метафорической черты. Если уже не наступил на неё. И это его пугает.       — Может, я и впрямь лицемер, как выразилась Минъянь, — произносит он, мысленно коря сестру за проступок, который сам уже совершил или вот-вот готов совершить.       — Что ж, сам факт того, что ты сейчас здесь и принимаешь это решение вместо того, чтобы броситься за ними в погоню, доказывает мне, что никакой ты не лицемер, — отвечает Цансэ-саньжэнь. — А «трус» — это слишком ленивое объяснение чужих поступков. Я не считаю тебя трусом… ты просто отступаешь на время, но ты еще вернешься и выиграешь эту битву в следующий раз. Тогда, когда действительно сможешь. Оценить риски и понять, когда ты способен победить, а когда нет — это не трусость. Это ум. Вот я в этом не сильна!       Она улыбается, и Вэй Чанцзэ действительно становится немного легче, пусть это и не рассеивает все его страхи. Она права, он взвесил риски, их шансы…       — Я знаю, где должен находиться прямо сейчас.       И это место — рядом с дафаньскими Вэнями. Он должен убедиться, что в деревенских домах никого не осталось, а принесенные тела разложены повсюду, дабы план сработал. Он еще успеет позаботиться о том, чтобы убийцы его сестры понесли законное наказание позже, но спасение Вэней может произойти только сейчас. Если он упустит это, то не только лишится мести, но вдобавок не спасет невинных, а чувство сокрушительного поражения будет куда невыносимее ощущения собственной мнимой трусости.       — Я горжусь тобой, — шепчет Цансэ-саньжэнь, мягко целуя его в губы. — И они обязательно поплатятся за то, что совершили, — заверяет она после.       По мнению Вэй Чанцзэ, этого всё равно будет мало — Вэй Ванъюэ уже никогда не вернуть к жизни. Да и Аньсинь по-прежнему мертва. Но это всё же лучше, чем то, с чем ему приходилось мириться последние несколько лет. Когда всё закончится, он сможет зажечь благовоние перед поминальной табличкой сестры и впервые не просить у неё прощения.       Что же до остального, ему просто придется быть осмотрительнее и внимательнее следить за той самой метафорической чертой.       — Вэнь Хань! Что ты здесь делаешь?       — ворчит Третий дядя, пока тринадцатилетний мальчишка взбирается по тропе, сжимая в кулаке нож своего брата.       — Я пришел помочь.       Цансэ-саньжэнь вздыхает и подлетает к мальчику.       — Я знаю, и мы очень благодарны тебе и Вэнь Тэ за помощь в последние дни. Но на постоялом дворе ты будешь в большей безопасности.       — Я хочу помочь, — повторяет Вэнь Хань, избегая её взгляда, и его глаза наполняются слезами.       Цансэ-саньжэнь была бессильна перед плачущими детьми, поэтому она со значением посмотрела на Вэй Чанцзэ в поисках помощи. Вэй Чанцзэ справлялся с этим ничуть не лучше, но иногда всё же пытался — правда, не в этот раз.       — Раз уж он здесь, пусть остается. Вэнь Хань, как только мы доберемся до Храма Богини, нам придется разделиться. Мы можем на тебя рассчитывать? Возглавишь одну из групп, отведешь их на постоялый двор и поможешь сестре замаскировать их под постояльцев?       Вэнь Хань решительно кивнул, и его хмурый вид сменился едва заметной, совсем крошечной улыбкой. Словно бык, он устремился вперед и возглавил шествие, готовый немедленно пуститься в путь. Цансэ-саньжэнь вздохнула, а Третий дядя принялся ворчать.       — Как он может так рваться в это проклятое место, выше моего понимания.       Как и многие дафаньские Вэни, Третий дядя тащился вверх по тропе к храму, едва волоча ноги. Все они потеряли кого-то близкого во время того нападения статуи богини много лет назад. Конкретно он в той единственной трагедии лишился брата, овдовевшей невестки, сестры и отца. Некоторые из стариков — те, кто потерял детей, — заметно дрожали на подъеме. Цансэ-саньжэнь пыталась подбодрить их теплыми словами, но прекрасно понимала, что толку от этого мало.       Для неё самой это был уже далеко не первый визит сюда — она не раз гуляла по этим местам, когда привозила Вэнь Цин или Вэнь Нина навестить родню, пока дети находились под их опекой. Но она помнила это гнетущее чувство. И пусть сама она не застала нападение статуи, останки Сюэ Аня и Мошана были найдены именно в туннеле, соединенном с храмом. Это было идеальное место, чтобы спрятать Тёмное Железо: там пересекались две драконьи жилы. Поначалу, когда Цансэ-саньжэнь приходила в туннель, чтобы почтить их память, ей порой чудился крик собственного сына за спиной — особенно когда она оставалась в лесу одна. Ей было прекрасно известно, как тяжело возвращаться в место, которое причинило тебе столько боли. К счастью, каждый раз рядом с ней был муж. Он помогал ей вернуться к реальности и напоминал, что всё это осталось в прошлом, что совершенная ею в тот день ошибка не привела к трагедии и что больше она её не повторит.       — Вы все отлично справляетесь, — говорила она им. — Спасибо вам огромное за то, что помогаете нам.       — Всё это ради А-Нина и А-Цин. Вы ведь вытащите их из Безночного Города, верно? — отозвался один из старых дедушек.       — Конечно, мы приложим все усилия.       Далеко не все разделяли это воодушевление. Женщина с маленьким ребенком то и дело оглядывалась назад: её муж был одним из тех людей Вэнь Жоханя, которых должен был перехватить Цзинь Цзысюнь. Она понимала, почему ему нельзя было говорить об эвакуации деревни, но всё равно была глубоко растеряна. Малыш продолжал крепко прижимать к себе игрушку в виде ослика. Вэй Чанцзэ не стал говорить ей, что, возможно, только что отправил её мужа на казнь в Башню Кои — на долгие раздумья времени не оставалось, да и гнев в его душе еще не остыл, так что он ни о чем не жалел. Возможно, через несколько дней ему станет не по себе, но прямо сейчас угрызений совести он не испытывал. Быть может, когда он успокоится, он вспомнит о той самой черте и попытается что-то исправить, но сейчас он был бессилен.       Одной очень старой женщине подъем тоже давался с трудом, и она наотрез отказывалась покидать свой дом, даже когда её поторапливал Вэй Чанцзэ.       — Этот дом мой муж построил к нашей свадьбе. В нем выросли и умерли все мои дети. Я не хочу уходить. Мне не страшно умереть, в моем возрасте люди уже только теряют и ничего не обретают взамен. Просто позвольте мне остаться здесь и умереть в своем доме, как и вся моя семья до меня, — взмолилась она со слезами в голосе.       Вэй Чанцзэ хотел было сказать ей, что они отстроят дом заново, как только вернется безопасность, но понимал, что её это не утешит. Еще несколько лет назад он, возможно, и не понял бы её, будучи совершенно не привязанным к местам и семье, но теперь и у него самого был дом. Он знал, что гибель Пристани Лотоса разбила бы ему сердце. Он просто не находил нужных слов, дабы убедить её тронуться с места.       Однако у бабушки Хун эти слова нашлись. Она спустилась по тропе, засучив рукав, и рывком подняла кузину на ноги.       — Хватит разводить сантименты. Нечего терять? Хех! А-Нин и А-Цин каждый день рискуют своими жизнями в Безночном Городе, и если мы уйдем, мы подарим им свободу. По-твоему, это ничто?       Затем, прекрасно понимая боль кузины, она мягко, но настойчиво повлекла её за собой, поглаживая по спине.       — Идем же, я знаю, что это тяжело, знаю… Я тоже буду скучать по своему дому.       Цансэ-саньжэнь посмотрела на Вэй Чанцзэ с болью в глазах, и он без труда угадал, что она хочет сказать: «Неужели нельзя просто не сжигать этот дом?» Но исчезнуть должна была вся деревня, и огонь должен был полыхать так сильно, чтобы каждое спрятанное в домах тело обуглилось до полной неузнаваемости. Поймав его сочувствующий взгляд, она снова вздохнула. Она в последний раз посмотрела на жилище старой женщины, словно пытаясь запечатлеть его в памяти, чтобы потом отстроить в точности таким же, а затем подлетела к старушкам, помогая им взбираться по тропе.       Вэй Чанцзэ повернулся и бросил прощальный взгляд на деревню. Там больше никого не осталось, всё было готово. Взрывным талисманам и пороху нужна была лишь искра.       Словно в ответ на его мысли, ему на плечо опустилась крошечная бабочка, которая тут же растаяла в мерцающей вспышке света. Цзинь Цзысюнь сообщил, что люди у него под стражей.       Вэй Чанцзэ глубоко вдохнул, и его меч сам собой выскользнул из ножен. Закрыв глаза, он сосредоточился на своей духовной энергии, на стихии золотого ядра. Медленно, но верно железо клинка откликнулось на его призыв. От лезвия отделились пять тончайших слоев, размером не больше акупунктурных игл. Он устремил их прямиком к деревне. Иглы с ходу ударили в железный котелок и другие металлические предметы, предусмотрительно расставленные повсюду, высекая снопы искр. Искры посыпались на взрывной порох и талисманы. В то же мгновение в нескольких местах разом грохнули взрывы, и в небо взметнулись языки пламени. Железные иглы вернулись к мечу Вэй Чанцзэ и вновь слились с лезвием, словно клинок никогда и не разделялся.       За его спиной раздался тихий плач — некоторые дафаньские Вэни со слезами на глазах смотрели, как полыхают их родные дома.       — Наверх, к горе, — велел он им. Его сердце было тяжелым, но в то же время он испытывал глубокую благодарность за то, что они пошли на эту жертву ради общего блага. — Теперь пути назад нет.       Не было его и для него самого. Даже пожелай он этого, он не смог бы прорваться сквозь стену огня и броситься туда, где томились убийцы его сестры. Он находился именно там, где был нужен: спасал дафаньских Вэней и даровал свободу детям, которых вырастил.       Потому что он не был лицемером. Слова, сказанные сестре в тот день в Цинхэ, по-прежнему оставались незыблемой истиной: значение имеют только их дети и то будущее, которое они им подарят.       Прошлое принадлежит мертвым.