Горящие крыши

      Давным-давно…       Цансэ-саньжэнь во все глаза смотрела на свою бессмертную наставницу, чувствуя, как внутри всё так и подмывает захихикать от какого-то странного веселья. Бессмертная — это значило, что она не может умереть, Наставница сама так сказала. Разве что отрубить ей голову, но никто не был достаточно силен для этого. Знание того, что воспитавшая её женщина не умрет, как мама и папа, укутывало словно теплое одеяло. Оно было мягким и дарило утешение. Ей это ужасно нравилось.       Баошань-саньжэнь к тому же была такой красавицей, самой красивой женщиной, какую Цансэ-саньжэнь видела в жизни после своей мамы. Вот почему на том поле, когда они только встретились, она протянула ей цветок. Ей нравились её белые волосы и то, как она двигалась — так изящно, словно была каким-то облаком.       Баошань-саньжэнь, похоже, почувствовала пристальный взгляд Цансэ и перестала показывать движения другим, более старшим ученикам. Она повернула голову в сторону Цансэ и приподняла бровь.       — Что-то не так? Тебе непонятно упражнение?       Цансэ-саньжэнь даже не взглянула на деревянный меч в своей руке, которым ей определенно следовало сейчас вовсю размахивать. Вместо этого она улыбнулась и спросила:       — А каково это — быть бессмертной?       Баошань-саньжэнь замерла, и ученики за её спиной заметно напряглись. Цансэ-саньжэнь видела это, но не понимала, что сделала не так.       — Это… очень одиноко, — ответила Баошань-саньжэнь спустя какое-то время, избегая взгляда Цансэ-саньжэнь.       Цансэ-саньжэнь стало совестно из-за того, что она заставила спасшую её женщину грустить. Она выронила меч и подбежала к ней, потянув вниз за безупречно чистый рукав, пока бессмертная не поняла её безмолвную просьбу. Та медленно опустилась на одно колено и взяла Цансэ на руки, баюкая как младенца, хотя Цансэ вообще-то было уже восемь лет. Должно быть, она была тяжелой. Но это не имело значения, ведь её наставница была бессмертной, а бессмертные — сильные. Такие сильные, что могли повелевать горами и спрятать свою деревню на самой вершине, где земля никого из них никогда не поглотит. Она дала им так много, и Цансэ хотелось унять боль в её сердце.       — Не переживай, мы все станем заклинателями, а потом тоже сделаемся бессмертными, и тебе больше никогда не будет одиноко, Наставница! — заявила она со всей уверенностью маленького ребенка.       Баошань-саньжэнь моргнула раз, другой, и все черты её лица смягчились.       — Это было бы очень любезно с вашей стороны.       Воодушевленные уверенностью Цансэ-саньжэнь, многие ученики гурьбой обступили наставницу, спеша наперебой повторить это обещание, и вскоре её окружила толпа полных энтузиазма подростков. Их набралось так много, что она покачнулась, всё еще удерживая Цансэ-саньжэнь на руках, и ей пришлось опустить её на землю.       — Спасибо, — сказала она им с едва заметной улыбкой, мимоходом коснувшись своего обнаженного запястья, как делала частенько.       — Но стать бессмертным трудно, — добавила она. — Ни одному из моих учеников это еще не удавалось. Даже Яньлин Даожэню.       — Мы будем первыми! — ничуть не смутившись, заявила Цансэ-саньжэнь.       — Прежде чем обещать такое, тебе бы для начала золотое ядро закрепить! — рассмеялся один из учеников.       — Я закреплю свое ядро раньше тебя! — парировала она.       — Для этого тебе пришлось бы научиться путешествовать в прошлое! — ответил ученик, показав ей язык.       Баошань-саньжэнь замерла, но никто этого не заметил.       — Может, для начала просто освоите эту форму меча? — вмешался тот, кто отвечал за тренировки младших учеников.       Цансэ проигнорировала его и снова повернулась к наставнице: — А как вообще становятся бессмертными?       Баошань-саньжэнь помедлила с ответом, словно услышала зов, но тот донесся из такой дали, что ей трудно было разобрать слова.       — Мне известны лишь три пути. Первый — это то, что совершила я: совершить великое деяние на благо мира.       — А что ты сделала? — спросил Кэсин.       — Я очистила место, оскверненное энергией обиды. На эту работу у меня ушло несколько лет.       — Мы могли бы очистить Курганы! — тут же предложил кто-то.       — Нет. Вы не сможете. Очистить Курганы в их нынешнем состоянии не под силу даже мне, — признала Баошань-саньжэнь.       Цансэ-саньжэнь захлопала глазами: выходит, существовали вещи, которые даже бессмертным были не по плечу? Отстой.       — А какой второй путь?       — В детстве я слышала о заклинателях, которые провели десяток лет в уединении в каком-нибудь месте, наполненном духовной силой, и достигли уровня, необходимого для вознесения.       — Это слишком долго!       — И слишком одиноко!       — Единственный другой способ — совершенствоваться, становиться сильнее… Но так невозможно понять, стал ли ты бессмертным, пока тебе не перевалит за сто лет, а ты всё еще будешь выглядеть молодо. Однажды я встретила женщину из ордена Лань, которая выглядела на тридцать, хотя на самом деле ей было за восемьдесят. Но это не истинное бессмертие.       У Цансэ-саньжэнь терпения было поменьше.       — Почему? Что же такое истинное бессмертие? — спросила она.       Баошань-саньжэнь загадочно улыбнулась ученикам — точно так же, как делала всегда, собираясь поведать им какую-нибудь историю. Сама того не замечая, Цансэ-саньжэнь села на землю и свернулась калачиком, обхватив руками ноги и уткнувшись подбородком в колени, готова слушать.       — Когда кто-то возносится, вокруг разливается море света. Ощущения очень похожи на те, что испытываешь при закреплении золотого ядра, но только сильнее… в тысячу раз сильнее. Окружающая ци содрогается, а вместе с ней содрогается и земля.       Цансэ-саньжэнь почувствовала, как по спине пробежал мороз, и её желание стать бессмертной вмиг поутихло. Она всё еще до смерти боялась грохота и содрогания земли, пускай и знала, что рядом с Баошань-саньжэнь ей ничего не грозит. Она ничего не могла с собой поделать — ведь именно земля когда-то забрала её маму и папу. Забрала всех жителей деревни, где она раньше жила.       Но дальше рассказ Баошань-саньжэнь становился только краше: она описывала им великолепие Небесного чертога, то, как ярко и светло он сиял высоко над облаками.       — Я не хотела становиться божеством, — говорила она ученикам. — Поэтому отказалась от вознесения и вернулась скитаться по земле. Но если кто-то из вас однажды вознесется, вы можете остаться там. Смертный мир жесток, возможно, на небесах лучше.       Она так говорила, но Цансэ-саньжэнь сомневалась, что наставница сама в это верит. Её истории о принце, который стал богом, свидетельствовали об обратном: все небожители были точно такими же людьми, сотканными из хорошего и плохого.       — У нас появился бы собственный храм! — с завистью просиял кто-то из учеников.       — Хм. А я построила бы для вас храм здесь и молилась бы за вас каждый день, дабы сберечь память о вас в своем сердце, — пообещала Баошань-саньжэнь.       Цансэ-саньжэнь слушала, но чем дольше она вникала, тем меньше понимала, что же хорошего в этом бессмертии. Если они не смогут остаться подле Баошань-саньжэнь, чтобы ей не было так одиноко, то какой вообще во всем этом толк? Ей не нужен был ни храм, ни что-либо еще.       Когда много лет спустя она покинула гору наставницы, мысль о бессмертии стала казаться ей еще более нелепой. А когда она встретила Вэй Чанцзэ, пустилась вместе с ним бродяжничать по свету и родила своего малыша, она окончательно поняла, что имела в виду Баошань-саньжэнь, говоря, что бессмертие приносит одиночество.       Она больше не могла помыслить жизни без своего сыночка и семьи. Должно быть, это пугало — обрести предел собственной свободы в объятиях всего двух человек. Осознавать, что её воля к жизни и странствиям угаснет вместе с их последним ударом сердца. Но страха не было. Всё казалось правильным: это виделось достойным завершением жизненного пути, естественным и логичным. Её время подойдет к концу, дабы уступить место следующему поколению, которое она помогла взрастить.       Это был далеко не первый и уж точно не последний раз, но в тот день Цансэ-саньжэнь искренне пожалела свою наставницу и её бессмертную долю и пообещала себе никогда не вступать на этот путь. Она предпочтет жить и умереть — прожить жизнь, полную улыбок и без капли сожалений, нежели вечно мерить шагами этот мир в полном, беспросветном одиночестве.       Цансэ-саньжэнь открывает глаза, и первое, что она видит — пронзительно голубое небо над головой. Она хлопает глазами, не понимая, отчего эта картина кажется ей такой чудной. Вокруг разносится знакомый стрекот цикад, который стал её самым любимым звуком за время жизни в Пристани Лотоса, а багряные цветы вокруг тихонько колышутся под легким дуновением ветерка. Воздух напоен речной прохладой с едва уловимой ноткой пряностей. И всё же в нем нет той удушливой знойной тяжести, свойственной лету в Юньмэне. Он свеж, точно ветер на горе бессмертных — прикосновение, которое она так и не смогла позабыть, сколько бы времени ни прошло.       Ей хорошо и спокойно здесь. Она помнит, как закрывала глаза в полном изнеможении, но сейчас чувствует себя бодрой, словно ранним утром. Всё вокруг дышит теплом, нежностью и умиротворением.       «Фэнмяню бы здесь понравилось», — отрешенно думает она.       Лениво повернув голову вбок, она видит спящего рядом Вэй Чанцзэ, чьи руки по-прежнему обвивают её талию. Его дыхание ровное и безмятежное, что напоминает ей обо всех тех рассветах, которые они делили на двоих, купаясь в алых лучах их спальни. Она уже собирается потянуться к нему, дабы запечатлеть поцелуй на его щеке, как вдруг ему на плечо опускается серебряная бабочка.       Ей еще никогда не доводилось видеть столь прекрасного насекомого. Слишком призрачная, чтобы быть настоящей. Стоит Цансэ попытаться коснуться её, как бабочка с негромким хлопком исчезает, рассыпаясь мириадами разноцветных алых искр. В их отсветах она видит пещеру, дафаньских Вэней, превращающихся в свирепых мертвецов, отчаяние, страх, а затем — надежду.       Она снова вскидывает взгляд, и воспоминания обрушиваются на неё; она шумно вдыхает воздух, словно резко вынырнув из воды.       — Чанцзэ!       Она вспоминает, как он закрыл её своим телом, когда пещера начала рушиться прямо на них. Она смотрит вниз и пытается растолкать его, пробудить от беспамятства, но его голова лишь безвольно клонится набок, а сам он никак не реагирует на её голос. Дрожащими руками она высвобождает его руки — ту самую, которую так страшно сводило судорогой в пещере. Она прижата к его боку, словно даже будучи без сознания, он всё пытался уберечь жену от неё.       Рука Чанцзэ сломана; у неё не хватает лекарского опыта, дабы определить всю тяжесть повреждений, но базовых знаний достаточно, чтобы понять: дело совсем плохо. Раны на его плоти выглядят воспаленными и припухшими, они сочатся черной кровью и до сих пор пульсируют.       Она тут же находит несколько корней и с помощью Дуаньдай сооружает подобие шин, обматывая их своей лентой. Она надеется, что духовной энергии, которой напитано её второстепенное оружие, хватит, чтобы сдержать эту заразу. Дуаньдай послушна: кровь, запятнавшая ткань, уже приобретает уродливый бурый оттенок, но лента не противится её воле.       — Я пойду поищу помощь, — говорит она Чанцзэ, мимолетно целуя его в губы.       Он не реагирует.       Обеспокоенная, она оглядывается по сторонам, но видит лишь бескрайнюю равнину, цветочные поля из своих воспоминаний, очертания горных пиков, чувствует запах Пристани Лотоса, запах дома… И дафаньских Вэней, спящих повсюду в точно таком же состоянии, что и Вэй Чанцзэ.       Она поднимается на ноги и даже не качается. Ей не больно.       «Должно быть, я сплю», — осознает она, ведь сон — единственное место, где столь резкое движение дается так легко.       Но что тогда с состоянием Чанцзэ?       Она идет вперед с невиданной прежде легкостью, почти скользя по земле. Она проходит мимо Вэнь Ханя, всё еще сжимающего нож в кулаке. Приблизившись к бабушке Хун, она осмеливается подойти еще ближе и проверить её пульс. Похоже, та жива. И все остальные здесь тоже живы. Каким-то чудом.       Так почему же они не просыпаются?       Каменистая тропа, по которой прежде было так трудно идти, теперь кажется удивительно гладкой. При каждом шаге Цансэ чувствует, как духовная энергия — низкий гул, сокрытый в недрах земли, — отдается в её теле, поднимаясь к самому позвоночнику. Это приносит не боль, а легкое, щекочущее тепло. Она не знает, куда направляется. Какая-то часть её разума ищет спасения для Вэй Чанцзэ, другая сгорает от любопытства, а третья просто потерялась и бесцельно блуждает.       Пейзаж вокруг меняется слишком быстро, чтобы это могло быть наяву: она пересекает нетронутую и пустую деревню дафаньских Вэней. Ни один дом не горит. Где-то на самой границе слуха ей чудится знакомый шум Пристани Лотоса, плеск реки, но ей никак не удается его отыскать. Эхо разносится слева и справа, перед ней и позади, сверху и снизу.       Когда она наконец наталкивается на реку, становится ясно: что-то здесь не так. Вода шумит слишком громко для такого мелкого потока. Это не та речка, к которой она привыкла в окрестностях гор Дафань. Она больше похожа на ту, что осталась в её детских воспоминаниях, когда она играла во владениях Баошань-саньжэнь. Большой белый валун посреди течения, на который так любили карабкаться и с которого прыгали ученики; каменистый изгиб русла, сотканный из белого камня и песка; кристально чистая вода, уходящая под землю и заполняющая подземную пещеру, которую они вечно выискивали летом. Сталкиваться лицом к лицу со старой памятью было весьма жутко.       Она всё равно бредет вдоль берега, в глубине души надеясь… она и сама не знает, на что. Может, увидеть, как её наставница плавно спускается с небес и приходит на выручку? Она не знала, что испытала бы, случись это на самом деле. Наверное, облегчение? Но в то же время ей определенно стало бы неловко и чуточку стыдно, точно ребенку, которого поймали на горячем. «Уж лучше бы здесь появилась Юй Цзыюань и устроила мне заслуженную головомойку», — думает она. Ведь Юй Цзыюань в конце концов наверняка обняла бы её и сердито буркнула, что рада видеть её живой. Баошань-саньжэнь давным-давно перестала так реагировать.       Стоило ей подумать о наставнице, как на самом краю зрения мелькает серебристый отблеск. Она резко оборачивается, но вокруг никого нет. Белизна, которую она приняла за одежды своей бессмертной матери, исходила от воды. Цансэ-саньжэнь заглядывает вглубь и на мгновение едва узнает собственное отражение.       Несколько прядей в её волосах стали белоснежными. Дрожащими пальцами она перебирает их и понимает, что именно приняла за паутину тогда, в пещере. Всё не так уж плохо, у неё нет такой серебряной гривы, как у наставницы, но это всё равно странно. Она не может не забеспокоиться на секунду о том, что выглядит старой.       «Ну, строго говоря, я и правда уже не девочка, — рассуждает она. — Да и это всего лишь сон. Странный сон, но всё же». Может, на самом деле она выглядит как обычно. Может, все её волосы по-прежнему черные. А если нет…       Она чувствует, что начинает немного паниковать — что за глупость, переживать из-за волос, когда муж лежит в коме, сама она потерялась, а на голову им, возможно, только что обрушилась пещера! Ей определенно нужно правильно расставить приоритеты. Ну даже если у неё седые волосы, и что с того? Она их просто покрасит. Может, в черный… а может, найдет какой-нибудь нелепый цвет, который будет бесить Юй Цзыюань и рассмешит Чанцзэ. Например, в фиолетовый, чтобы смутить Цзян Фэнмяня. Она не совсем понимает, как красят волосы. Придется хорошенько обдумать это… если она выберется отсюда. Почитать что-нибудь.       Но сейчас…       — Есть кто-нибудь? — зовет она. — Меня кто-нибудь слышит?       Она замирает и делает попытку позвать своего сына-кляксу — того самого, из будущего, которого поглотило Иньское Железо, втайне надеясь на чудо:       — А-Ин?       Никто не отвечает. Она не видела его уже много лет, но разочарование горчит точно так же, как и в тот самый первый день, когда он бесследно исчез.       Цансэ-саньжэнь не понимает сути этого сна.       Она останавливается. Там, где прежде виднелся лишь горизонт, внезапно возникает лестница. Лестница, уходящая всё выше и выше, за самые облака. У самого её подножия стоит маленький каменный храм, а в нем — небольшая статуя Будды с раскрытыми ладонями. На одной из ладоней сидит серебряная бабочка, безмятежно покачивая крыльями и не думая взлетать.       — Этот сон становится всё более странным… — слетает с её губ. Она смотрит сверху вниз на насекомое и спрашивает: — Эй, малышка, ты хочешь, чтобы я поднялась туда?       — Это твой выбор.       Она вскрикивает от неожиданности, и бабочка лениво взмывает в воздух. Она вновь опускается на раскрытую ладонь — ладонь того, кому принадлежал голос. Цансэ-саньжэнь оборачивается, но свет настолько ослепителен, что ей не удается разглядеть лицо мужчины. Существует заклятие, известное каждому бродячему заклинателю: оно окутывает лицо тьмой, не позволяя окружающим тебя узнать. Но этот человек словно был поглощен светом. Нет. Не просто светом, а чистейшей духовной энергией. Ей еще никогда не приходилось встречать кого-то с таким колоссальным запасом сил, от него буквально перехватывало дыхание. Поскольку она не может смотреть на него без гнетущего чувства тяжести в горле и легких, она переводит взгляд на бабочку, которая вьется вокруг пальца мужчины, мягко касаясь усиками повязанной на нем красной нити, словно та была цветком.       Это напоминает ей историю, которую её бессмертная наставница рассказывала им в детстве. О потерянном наследном принце и его преданном призрачном спутнике.       — Что значит «мой выбор»? — спрашивает она мужчину.       — А что еще это может значить? — раздается второй голос, насмешливый и лукавый. — Гэгэ, а я-то думал, что эта девица должна быть сообразительной.       Появляется еще один мужчина, облаченный в красные одежды и окутанный тьмой. Но он не один: подле него стоит хрупкая женщина, которую Цансэ-саньжэнь прекрасно видит и узнает. Та, кого она уже и не чаяла встретить вновь.       — Лю Хуа!       Она бежит к покойной госпоже Лань, и единственное, что удерживает её от того, чтобы броситься к ней в объятия, — это реакция женщины. Та лишь протягивает руку. Цансэ-саньжэнь невольно усмехается этой кажущейся холодности. Она и позабыла, какая та была. Но это пустяки: она с радостью берет её за руку и крепко сжимает ладонь. Призрак Лю Хуа слегка улыбается и благодарно сжимает её в ответ.       — Ты хорошо обо мне заботилась, — говорит она Цансэ-саньжэнь. — Я отлично и долго отдыхала рядом с тобой. Пусть порой здесь и было немного шумно.       Цансэ-саньжэнь краснеет, вспоминая, сколько раз она просто поглаживала жетон, в котором покоилась душа Лю Хуа, или разговаривала с ним.       — Ты слышала меня? — спрашивает она, но тут же понимает, насколько это глупый вопрос, ведь та уже на него ответила, и поспешно добавляет: — А Лань Чжаня и Сичэня ты слышала, когда они говорили с тобой?       Они уже давно перестали это делать, но она надеется, что Лю Хуа слышала их, когда они детьми приезжали в Пристань Лотоса. Лицо Лю Хуа смягчается.       — Да. Спасибо.       Цансэ-саньжэнь тихонько смеется, радуясь, что хотя бы это было не напрасно. Но затем она икает и оглядывается по сторонам, мысленно связывая всё воедино.       — Я мертва?       Это было бы логично. Как бы ей ни было приятно видеть Лю Хуа, эта женщина была мертва — мертвее некуда. Даже больше чем мертва: она расколола собственную душу, заперев её в артефакте — том самом жетоне, который Цансэ-саньжэнь неизменно носила на поясе. Лю Хуа была неспособна вернуться в колесо перерождений. Если Цансэ видит её и может коснуться, это означает одно из двух: либо её собственный массив нарушил работу артефакта и она сама оказалась заперта внутри, либо она мертва.       Ей скорее хотелось верить, что она умерла: так было логичнее. Она помнит, как пещера обрушилась на неё, как её ядро опустошилось настолько, что пришлось заимствовать ци драконьей жилы. Она помнит, как сама стала этой горой. В тот миг это казалось великолепным, но прямо сейчас звучит совершенно неправильно.       — Как и сказал гэгэ, это твой выбор, — посмеивается мужчина в красном.       — Ты еще не мертва, — поясняет мужчина в белом — гэгэ.       Что ж, это приносит облегчение. Ей нравится быть живой. Хотя это «еще» немного внушает тревогу. Лю Хуа, должно быть, замечает её сомнения, поскольку произносит:       — Мы находимся в промежуточном месте, своего рода перепутье между жизнью и смертью. В месте, сокрытом глубоко внутри тебя самой. Вот почему я могу быть здесь.       Она указывает на жетон, по-прежнему висящий на поясе Цансэ-саньжэнь.       — А еще потому, что ты отчаянно желала, чтобы тебе кто-нибудь ответил, — игриво замечает мужчина в красном.       Цансэ-саньжэнь хлопает глазами, а мужчина в белом деликатно покашливает, прежде чем сказать:       — Сегодня ты прошла небесное испытание, а потому…       По спине Цансэ-саньжэнь пробегает дрожь, когда до неё медленно, но верно доходит истинный смысл этих слов:       — Я возношусь.       — Ты вот-вот вознесешься, — поправляет мужчина в красном.       Бессмертная. Совсем как Наставница. И это место — она оглядывается по сторонам — перепутье, где она ни жива, ни мертва. Но кроме того… Нечто такое, на что способны лишь бессмертные: домен. Пространство между реальностями, подвластное её воле; отражение её собственного разума и в то же время территория, находящаяся под её защитой. Она чувствует, как дрожит с ног до головы.       Всё должно было быть совсем не так! Домен должен был получить Фэнмянь — а не она! — и никто из них никогда не стремился к бессмертию! Им просто нужно было заклинание.       — Это обратимо? — поспешно спросила она.       В ответ раздался тихий смешок. Это был мужчина в красном.       — Ты едва пережила свое испытание, так истощила тело, что опустошила и собственное ядро, и всю гору, довела себя до абсолютного предела, до грани уничтожения — и теперь готова просто сказать «нет»?       Невозможно было понять, о чем думает мужчина в белом, чье лицо оставалось скрыто, но он положил ладонь на руку своего спутника, и в его голосе послышалась мягкость, когда он повернулся к Цансэ-саньжэнь:       — Почему ты отказываешься?       — Мне здесь есть что защищать. Я не сомневаюсь, что быть божеством и бессмертной — это здорово и всё такое, но какой в этом толк, если мне придется оставить саму причину, ради которой я была готова отдать жизнь?       — Ты могла бы защищать их с небес.       — Со всем уважением, я выросла бок о бок с бессмертной и слышала истории о богах, — осторожно произнесла она. — Я примерно представляю, что они могут, а чего не могут.       Какая-то часть её души хотела выкрикнуть: «Если вы можете вмешиваться и менять вещи, почему вы до сих пор этого не сделали? Почему не уничтожите Иньское Железо? Почему допустили всё то, что произошло с моим вторым сыном из другого времени?» Но она понимала, что между истиной и провокацией пролегает тонкая грань. И пусть боги и бессмертные отличались от тех, какими их описывали легенды, они всё равно оставались невероятно могущественными. Куда сильнее, чем Цансэ-саньжэнь сейчас.       Её жизнь, скорее всего, зависела от них, а ей хотелось её сохранить.       Точно то, что сказал мужчина в красном, было чистой правдой: её ядро сжалось до крошечной искры, едва тлеющей в теле; она чувствовала лозы, связывающие её с этим местом, горой и драконьими жилами в глубине. В каком-то смысле она никогда не ощущала себя сильнее, ведь земля под её ногами обладала большей энергией, чем она когда-либо могла в себе вместить. Но эта сила питала местность, а не человека, и ей самой её едва хватало, чтобы просто дышать и жить. Она скосила глаза на белые пряди у своих ушей. Ощущение могущества сейчас было лишь иллюзией. Она никогда еще не была так слаба, как сегодня.       — Все существа должны подчиняться определенным правилам и логике. Возможно, боги и богини не связаны человеческими законами, но у них есть свои. Я бы предпочла играть по правилам, с которыми знакома лучше всего.       — Чтобы иметь возможность их нарушать? — улыбнулась Лю Хуа.       Цансэ-саньжэнь почувствовала, как краснеет:       — Нужно знать правила, прежде чем искать в них лазейки. То, что я их игнорирую, не означает, что я не знаю об их существовании.       У неё не было времени учить новый свод законов, разбираться, как устроена иная система и как поступать по своему усмотрению. Война, которой они страшились целое десятилетие, уже на пороге. Её близкие в опасности. Она не может уйти туда, куда они не сумеют за ней последовать.       — Неужели нельзя просто пропустить всё это вознесение? — спросила она, чувствуя, как под кожу закрадывается страх.       Неужели она обречена повторить тот же одинокий путь, что и её наставница? Неужели ей придется оставить семью и друзей, не обронив ни слова в объяснение? Бросить их на произвол судьбы, которая, как ей известно, будет мрачной и беспросветной?       Мужчина в красном снова тихо рассмеялся.       — Такое уже случалось прежде, — признал мужчина в белом, слегка сжав запястье своего спутника.       — Мы ведь уже говорили: это твой выбор, — добавил мужчина в красном. Он всё еще развлекался, но в его голосе теперь сквозило неподдельное любопытство и чуть больше искренности.       — Но каковы мои варианты? — спросила Цансэ-саньжэнь.       Она указала на уходящую ввысь лестницу и посмотрела на стоявшую рядом Лю Хуа. Выбор стоял между вознесением и смертью? Если так, то что ей остается? Вознесение казалось лучшим выходом, ведь так она по крайней мере сможет хоть что-то сделать для своей семьи с той стороны.       Мужчина в белом произносит громко и отчетливо: «Вознесись и стань богиней; откажись от божественности и стань, подобно своей наставнице, бессмертной странницей на земле, или же…»       «Откажись от обоих путей, умри и позволь всему, что сокрыто в этом пространстве, погибнуть вместе с тобой», — договаривает мужчина в красном.       Цансэ-саньжэнь чувствует, как её накатывает очередная волна тошноты. Чанцзэ, дафаньские Вэни…       Тогда выбор очевиден.       — Я буду странствовать.       Разве не это изначально было заложено в её имени, разве не той она всегда была в глубине души, пусть даже со временем осела и свила семейное гнездо? Странницей.       Стоило ей произнести эти слова, как лестница, ведущая на небеса, растаяла, и она проводила её взглядом без малейшего сожаления.       — Ты должна понимать, — объясняет мужчина в белом. — Место, где ты сейчас стоишь, существует лишь благодаря тебе, внутри тебя.       О, она понимает. Она изучала это заклинание и представляла себе теорию с того самого мига, как ей впервые открылась сама возможность создания домена. Это во многом походило на мешочек цянькунь: у этого места есть якорь в реальном мире, но само оно находится не там. Работая вместе с Цзян Фэнмянем, пытаясь постичь и применить эту силу, пытаясь исправить барьер, окружавший владения её наставницы, она смутно допускала мысль, что, возможно место, где застрял её второй сын, устроено по тому же принципу. Владения Иньского Железа. И если бы ей удалось разузнать, где находится якорь, быть может, она сумела бы вытащить его обратно в реальный мир и спасти его душу.       Понимая, что другой возможности для этого не представится, она спрашивает:       — Как устроено это место… это ведь и есть заклинание владения, верно?       — Верно, — подтверждает мужчина в белом. — Это заклятие под силу использовать лишь бессмертным существам, но немногие из нас к нему прибегают.       — К-как именно оно работает?       Отвечает мужчина в красном:       — Придется тебе разобраться в этом самой. Разве не ты только что заявила, что не станешь полагаться на богов?       — Ты сообразительна, Цансэ-саньжэнь. Тебе удалось пройти это Небесное испытание, когда ни твое тело, ни твой разум еще не были к нему готовы. Ты разберешься, — добавляет мужчина в белом.       Они тоже начинают исчезать, оба. Один тает в лучах света, пока второй рассыпается мириадами серебряных бабочек. Перед самым уходом Цансэ-саньжэнь видит, как мужчина в красном поворачивается к Лю Хуа и произносит:       — Ты, бросившая вызов смерти, знай: в моих владениях всегда найдется место для таких бродячих и расколотых душ, как твоя. Мы можем предложить тебе восстановить её, если ты сама того пожелаешь. Такое уже случалось прежде.       — Я не могу уйти, я кое-кого жду, — отвечает ему Лю Хуа.       — Я знаю, — и в звучании его голоса угадывается улыбка.       — Тебе не кажется, что твоим близким было бы горько знать, что ты бродишь здесь в полном одиночестве? — спрашивает мужчина в белом.       Но Лю Хуа уверенно качает головой: — Я больше не одна. И думаю, они бы опечалились, если бы я снова ушла, не попрощавшись.       Невозможно понять, к кому именно обращается мужчина в белом, но его слова еще долго звучат в воздухе после того, как он исчезает:       — Что ж, тогда я желаю тебе величайшей удачи.       Цансэ-саньжэнь еще долго стоит на месте — голова идет кругом, а сама она потрясена до глубины души этой потусторонней встречей. Её не покидает ощущение, будто она повстречала героев из сказок своего детства. Лю Хуа не торопит её, а просто терпеливо ждет, пока та придет в себя. А на это уходит немало времени.       Бессмертная.       Сама мысль об этом причиняет боль.       «Теперь я бессмертна».       Она никогда об этом не мечтала. Она начала страшиться подобной участи с того самого момента, как повзрослела достаточно, чтобы разглядеть изнанку сияющего ореола своей бессмертной наставницы. С того самого мига, как увидела незаживающие шрамы на душе своей названой матери. Её тело могло оставаться прежним, но дух старел всё сильнее, становясь всё более усталым и покорным судьбе с каждым прожитым на земле днём.       «Неужели это моё будущее?»       Когда Цансэ-саньжэнь впервые спустилась с горы, она заявила свои права на наследие: быть ученицей Баошань-саньжэнь. Она приняла это бремя и несла его с гордостью, пока оно не стало слишком тяжелым, а люди перестали видеть за этим званием её саму. Тогда она отбросила его и какое-то время бежала — и от его тепла, и от его тени. Теперь она сама по себе, она знает это; она свила гнездо, создала семью, у неё есть друзья, которые знают её — и только её саму.       Но, возможно, убежать от этого ей было не суждено.       Она стала той, кто она есть, благодаря Баошань-саньжэнь — не полностью, не целиком и полностью, но какая-то её часть точно. И отрицать это было бесполезно.       Вэй Чанцзэ усвоил этот урок еще годы назад, когда ему пришлось столкнуться лицом к лицу со своим детством и принять тот факт, что он — не просто осколок собственных травм, а человек, который вырос вопреки им, взращенный на этой самой почве. Она уже видела, как он проходил через это, так что ей самой должно быть легче. Даже если прямо сейчас ей так совсем не кажется.       Ей кажется, будто она стоит перед немыслимо высокой вершиной.       Но, пожалуй, теперь она сама — гора.       От этой мысли её так и подмывает захихикать.       Что ж, по крайней мере, теперь нашлась гора, с которой её никто и никогда не сможет прогнать!       — Люди будут в таком бешенстве… Надо же, я — бессмертная! Им волей-неволей придется меня уважать.       Глаза Лю Хуа вспыхнули при этих словах:       — Как жаль, что я мертва. Я бы дорого отдала, чтобы увидеть лица старейшин Лань, когда они об этом узнают.       Цансэ-саньжэнь разразилась смехом. Нервным. Причиняющим боль. Она была абсолютно уверена, что у Лань Цижэня от такого случится искажение ци, и это её одновременно забавляло и пугало. Ей никогда не нужно было уважение Ланей, но вот она получила еще одну вещь, о которой не просила. Грех жаловаться, когда жизнь что-то дает, а не отнимает, верно?       — Пойдем. Мне нужно к Чанцзэ.       Ей жизненно необходимо обнять своего мужчину и подыскать подходящие слова, чтобы однажды попросить его отрубить ей голову — не сегодня, конечно, а как-нибудь в будущем: когда он состарится и она захочет уйти вместе с ним. Пускай сейчас она и приняла бессмертие, это не значит, что это навсегда. Некоторые скучные жены просят цветы…       — А еще, пожалуй, надо разобраться, как именно вот это всё, — она обвела рукой небо, это место и всё вокруг, — работает.       Лю Хуа улыбается.       — В твоем заклинании памяти Сюэ случайно не завалялось какого-нибудь руководства по владениям для начинающих? — поинтересовалась Цансэ-саньжэнь, взбираясь на холм.       Она даже не помнила, как спускалась с холма, чтобы очутиться здесь. Это было в новинку — и одновременно до боли знакомо. Должно быть, когда-то во время своих странствий она уже поднималась на него и полюбила это место, просто сейчас этого не помнила.       — Если бы завалялось, ты бы уже знала, ты ведь переписывала всё подряд, верно? — отозвалась Лю Хуа.       — Ну да, переписывала… но я решила спросить на всякий случай. Память у меня не самая лучшая, а это было бы весьма практично.       Хорошая новость заключалась в том, что какое бы заклятие ни довлело над остальными, оно развеялось с уходом двух божеств (или одного бога и одного призрака?). Дафаньские Вэни то тут, то там приходили в себя; к ним, похоже, вернулась свобода воли, пусть растерянность никуда и не делась.       Чанцзэ стоял, покачиваясь, и крепко прижимал к боку раненую руку. Едва завидев её, он позабыл обо всем на свете и бросился вниз по склону, упав прямо в её объятия.       Цансэ-саньжэнь повалилась на землю с таким отсутствием грации, что в ней снова зародились сомнения, а стала ли она вообще бессмертной. Подобное просто не должно быть дозволено.       — Ты в порядке… — прошептал Чанцзэ ей в шею.       — Более-менее… — честно ответила она.       Он приподнимается, бросает на неё единственный взгляд, ласкает её щеку и, заметив седые волосы и покорность в её глазах, целует её так, словно она осталась прежней. Это ничего не решает: напротив, перед ними по-прежнему стоит слишком много проблем, с которыми нужно разобраться. Как выбраться из этого пространства, которое она, судя по всему, создала, его рана, дафаньские Вэни, всё, что связано с её новым состоянием. Но он здесь, она в его объятиях, и пусть это ничего не решает, это помогает.       — Пожалуйста, останься со мной, — слышит она собственную мольбу, всхлипывая ему в шею.       «Не позволяй мне стать одинокой бессмертной, как моя наставница, — хочется сказать ей. — Не оставляй меня».       И Вэй Чанцзэ, словно всё понимая, прижимает её к себе еще крепче и обещает:       — Столько, сколько ты позволишь мне быть рядом.