Горящие крыши

      Вэй Чанцзэ принимает всё на удивление стойко. Куда лучше, чем Цансэ-саньжэнь. Он прагматичен и организован, как и всегда. Он на мгновение устремляет взгляд на Лю Хуа и принимает то, что она здесь и останется с ними, как непреложный факт, а затем признается, что поначалу, воссоединившись с женой, не придал этому особого значения, поскольку думал, будто в любом случае уже мертв.       — Я думала точно так же, — признается Цансэ-саньжэнь.       — Это логичный вывод, — соглашается Лю Хуа. — Я всё еще мертва. Скорее похожа на призрака, пожалуй. Спасибо, что не пыталась подавить меня все эти годы.       Вэй Чанцзэ согласно кивает, не особо смущаясь неловкостью положения. Ему не привыкать, учитывая, какая у него жена и какие сыновья. И всё же Цансэ-саньжэнь замечает мимолетную грусть в его глазах. Она дает себе слово поговорить об этом позже, когда они наконец лягут спать.       Нуждаются ли вообще во сне внутри Владений? Она помнит, что на горе Баошань-саньжэнь сон был необходим. Бессмертная тоже нуждалась в нем, и с годами всё сильнее. В её последний визит наставница даже избегала встреч с ней под предлогом дневного сна. Но с владением Баошань-саньжэнь явно что-то не так, так что, возможно, к владению Цансэ это не относится.       Как бы то ни было, Вэй Чанцзэ довольно быстро встает на ноги и осваивается в этой причудливой обстановке, после чего незамедлительно берется за огромную задачу — разобраться с дафаньскими Вэнями.       — Мне нужно, чтобы вы все собрались вместе. Мы пересчитаем всех, проверим, никто ли не пропал, и посмотрим, не нужно ли кого-то подлечить или помочь чем-то еще.       Он бы и сам отправился на поиски отставших, если бы Цансэ-саньжэнь не напомнила ему о руке.       — Она совсем не болит, — объясняет он жене, с недоверием глядя на свои явно сломанные пальцы.       Духовное оружие — перчатка — похоже, уберегло самую уязвимую часть кисти от перелома. Пострадали лишь запястье да несколько пальцев. И всё же это не должно быть безболезненно. Он потерял большую часть чувствительности в руке еще годы назад, но боль от сломанных костей обычно оставалась одной из немногих, что он всё еще мог воспринимать.       — Возможно, всё потому, что я не хочу, чтобы тебе было больно, — говорит она ему.       В конце концов, они находятся в её собственном пространстве. Она могла отказаться от вознесения и божественного сана, но тексты храма Байсюэ гласят со всей очевидностью: прямо сейчас она — божество своего духовного царства. Её желания здесь — закон.       Что ж, думает она, было бы забавно проверить границы этой силы, но как-нибудь позже. Точно не сейчас.       — Я боюсь, что всё, что управляло твоей рукой, вернется в то же мгновение, стоит тебе перешагнуть границу и оказаться снаружи, — произносит она.       — Тогда я её отрублю, — без тени сомнения заявляет Чанцзэ. — Она и так покалечена, я могу сражаться второй рукой и надеть твою перчатку на неё.       — До этого доводить не придется, если корень проблемы кроется в Иньском Железе, то я, возможно, сумею помочь, — вмешивается Лю Хуа.       Они с радостью убеждаются, что, пускай она и своего рода призрак, она способна взаимодействовать с ними, а не только с Цансэ, касаться их и окружающих предметов.       Некоторое время спустя руке Вэй Чанцзэ обеспечивают отличную шину (наложенную одним из опытных дафаньских лекарей), а повязки покрывают запечатывающими заклятиями Сюэ. Если за всем этим действительно стоит Иньское Железо, то теперь он должен быть в безопасности, уверяет Лю Хуа. Цансэ-саньжэнь жалеет, что не знала об этом во время нападения, но это, должно быть, был один из тех отрывков, которые она переписывала после бог весть скольких бессонных ночей, когда её голова была настолько затуманена, что это чудо, как она вообще не вывела знаки на собственном рукаве вместо бумаги. Она мысленно обещает себе, что, вернувшись в Пристань Лотоса, целиком посвятит себя тому, чтобы вызубрить эти чертовы записи наизусть.       Но сейчас она здесь, а не в Пристани Лотоса, так что нужно сосредоточиться на том, что ей под силу сделать в этом месте.       Хорошая новость заключается в том, что здешняя деревня Дафань выглядит в точности такой, какой она её помнила, и притом в целости и сохранности. На мгновение она испугалась, как будет выглядеть дом, чьей внутренней обстановки она не знает, но старая женщина, сокрушавшаяся о потере своего жилища, заверила, что всё осталось ровно таким, каким она его покинула.       — Возможно, это потому, что ты находишься здесь и восполняешь те сведения, которых мне недостает, — бормочет про себя Цансэ-саньжэнь.       Впрочем, она единственная, кто пытается отыскать логическое объяснение всей этой неразберихе.       Некоторые из дафаньских Вэней решают остаться в деревне, будучи потрясенными и выбитыми из колеи всем случившимся, но другие, как Вэнь Хань, просят разрешения пойти вместе с заклинателями, дабы разведать обстановку дальше. К счастью, Вэнь Хань, похоже, совершенно не помнит, как ударил Цансэ-саньжэнь ножом, а поскольку её рана практически затянулась под воздействием духовной энергии, она не станет ему об этом напоминать. Какой в этом толк, кроме как заставить его мучиться за то, в чем нет его вины?       Тем не менее, она больше не позволяет ему заходить себе за спину, неизменно держа его — и его нож — в поле своего зрения.       Всё остальное в этом месте являет собой причудливую смесь правды и вымысла. Ландшафт изменился, но «почти такой же», как выразился Вэнь Хань. Река течет не там, где положено, и делает неверный изгиб, а цветов вокруг стало куда больше. Когда Вэй Чанцзэ пытается применить среди них духовную энергию, у него ничего не выходит. Здесь всё еще сохраняется определенная логика, но обусловлено ли это законами реального мира или тем, что Цансэ-саньжэнь в глубине души знает, что так быть не должно? Это загадка. Насколько велик её контроль над этим местом, и возводит ли оно в ранг закона всё, что сокрыто в её сознании и подсознании? Вглядываясь в это странное пространство, которое, строго говоря, является продолжением её самой, новоявленная бессмертная невольно думает о своей наставнице.       Должно быть, это ничуть не помогало той удерживать связь с реальностью и временем. Цансэ не знает, сколько часов уже прошло: небо ясное, но солнца нигде не видно. Она идет уже довольно долго, однако ни капли не устала.       С тяжелым сердцем она смотрит на Лю Хуа и задается вопросом: сможет ли та явиться в таком виде за пределами её Владения? Скорее всего, нет. Выходит, она держит её здесь взаперти? Точно так же, как Баошань-саньжэнь поступала со многими своими учениками? Подобно Ланям, разве что этот дом побольше?       — Цансэ, — слова Вэй Чанцзэ вырывают её из меланхолии. Он нежно сжимает её ладонь и кивает в сторону подножия холма. — Я вижу постоялый двор.       Постоялый двор стоит именно там, где ему и положено. И он в безопасности. Но пуст ли он? Неужели то, что она видела в своем бреду перед тем, как стать бессмертной, действительно произошло здесь?       Вэнь Хань бесконечно далек от этих вопросов; он срывается на бег, выкликая имя своего лучшего друга. На его крики отзываются. Дверь медленно отворяется, и по тому, насколько тяжелым и натужным кажется само это движение, становится ясно: они как-то сумели забаррикадироваться изнутри. Но Вэнь Тэ всё же выходит наружу, а прямо за ним появляется Цюань Юй с обнаженным мечом, готовый в любой миг ринуться в бой.       Они здесь. И они в безопасности. Сердце Цансэ-саньжэнь затапливает облегчение.       Вэнь Тэ тоже бросается наперерез и сталкивается с лучшим другом на полпути, едва не сбивая его с ног, а Цюань Юй, который был немного постарше, точно так же бросается к Чанцзэ. Дальше всё смешивается в легком сумбуре, но каким-то образом Цансэ-саньжэнь оказывается в главной зале постоялого двора перед опутанной корнями Чансинь, пока пожилая мать Цюань Юя баюкает плачущего младенца испачканными в крови руками. Вэнь Тэ пытается рассказать, что стряслось, а Вэнь Хань тем временем вовсю мчится обратно к горе дафаньских Вэней, дабы привести кого-нибудь, кто смыслит в медицине больше, чем присутствующие.       Вэнь Чансинь и Вэнь Тэ внезапно превратились в каких-то опасных марионеток и без всякой причины напали на них. Цюань Юй вместе с Вэнь Тэ колол дрова на улице — нужно было заготовить побольше, учитывая, сколько гостей ожидалось. Когда мальчишка попытался отрубить ему руку топором, Цюань Юю удалось заманить его в свою мастерскую, где хранились талисманы, и обездвижить, но тут Чансинь тоже обратилась в марионетку и набросилась на его родителей, а когда он попытался вмешаться, то просто не смог причинить ей вред. Не смог, и всё тут.       Теперь он стоит, покрытый десятками мелких ссадин и царапин на лице, руках и шее, и виновато смотрит на своего наставника. Словно боится, что Вэй Чанцзэ отчитает его за проявленную слабость, хотя Чанцзэ как никто другой понимает, почему тот оцепенел.       — Я не виню тебя, я и сам поступил бы точно так же, — говорит он юноше. — К тому же тебе удалось спасти родителей, не причинив вреда ни жене, ни ребенку. Это лишь доказывает, насколько ты талантлив.       Похвала, кажется, помогает.       — Когда сын спас нас, я тут же бросился звонить в тревожный колокол, — рассказывает отец Цюань Юя, поглаживая жену по спине.       — Вы отлично со всем справились, — отвечает Вэй Чанцзэ, хотя втайне тревожится, что Фэнмянь может явиться сюда лично, и что же он тогда застанет? Пустой постоялый двор?       Цансэ-саньжэнь действует куда решительнее Цюань Юя: простым движением запястья она освобождает Чансинь от корней — что вполне логично, ведь именно она её изначально и заперла. Как только молодая женщина оказывается на свободе, Лю Хуа (которая хоть и не лекарь, но кое-что в медицине понимает) осматривает её, пока той передают на руки новорожденную дочь. Чансинь выглядит слегка потрясенной всем случившимся, но она слишком измотана, чтобы хоть как-то реагировать. То, что женщина и её ребенок целы и невредимы после превращения и вынужденных родов в столь отчаянном положении, — не что иное, как чудо. К счастью, совсем скоро её окружат заботой лекари, и за ней присмотрят как следует.       Но что делать дальше? Как выбраться из Владения?       Она любит Вэй Чанцзэ за то, что, убедившись в безопасности Цюань Юя и его родных и оставив их на попечение лекаря, которого привели бабушка Хун и Вэнь Хань, он подходит к ней и произносит:       — Нам нужно найти выход.       — Прости, но вот это… — она обводит рукой всё пространство вокруг них. — К нему не прилагалось инструкции по эксплуатации.       — В текстах храма Байсюэ на этот счет я тоже ничего не помню, — комментирует Вэй Чанцзэ. — Но ты ведь как-то предполагала, что это похоже на мешочек цянькунь, верно? Значит, в реальности снаружи должен быть какой-то якорь.       He смотрит на Цансэ-саньжэнь, которая, будь во всем этом хоть капля логики, сама должна была служить якорем. Но она находится внутри вместе с ними, так что быть им никак не может. Или, по крайней мере, не может им быть целиком — возможно, пока она здесь, снаружи её заменяет какое-то подобие двойника или замещающего предмета. Но что это тогда? И могут ли они отыскать его, будучи взаперти, или им остается лишь уповать на то, что кто-то в реальности наткнется на него и вызволит их?       На мгновение они умолкают, взвешивая варианты.       — Давай попробуем осмотреть это место целиком, дойти до его границ… Должны же быть какие-то пределы, верно? Мне так показалось, когда ты рассказывала о горах твоей наставницы…       — Да, кое-какие ограничения есть.       Впрочем, Цансэ-саньжэнь всегда знала об этом, выучив правила еще по прибытии на гору. Баошань-саньжэнь установила изящные изгороди и камни, дабы обозначить пределы, но со временем каждый житель деревни бессмертных и без того прекрасно знал, куда можно ходить, а куда нельзя. Она предполагает, что могла бы, пожалуй, пойти вперед с вытянутыми руками и обостренными чувствами, готовая нащупать невидимые стены барьера, но это едва ли выглядит практичным.       К тому же, когда она задумывается об этом и пытается обратиться к своему золотому ядру, то чувствует, что оно по-прежнему опустошено. Всё в порядке, просто сил осталось совсем на донышке. Ей потребуется время, чтобы восстановить ресурсы, а с учетом того, что она одновременно подпитывает всё это пространство, одной лишь хорошей ночью сна здесь явно не обойтись.       — Это так странно. Учитывая состояние моего ядра, я должна чувствовать себя совершенно немощной и изнуренной, — шепчет она, шагая по полям бок о бок с Чанцзэ.       Но она этого не чувствует. Ей хорошо. Даже более чем хорошо. Быть может, смутно думает она, это место само восполняет то, чего ей сейчас недостает. Неужели связь между Владением и бессмертным обоюдна? Когда она изучала владения Баошань-саньжэнь, это определенно так не выглядело. Или же…       Она останавливается, закрывает глаза и анализирует свои ощущения, сравнивая их с теми немногими моментами, когда она возвращалась в обитель наставницы и осязала барьер вокруг Курганов. Крошечный поток духовной энергии струится через её стопы, уходя в землю, но точно такой же объем возвращается обратно, вливаясь прямиком в ядро Цансэ. Это совсем не походило на бесконечную бездну тьмы, которая с каждым днем пожирала всё больше сил Баошань-саньжэнь, ничего не предлагая взамен.       — Мне кажется, — начинает она говорить вслух, — мне кажется, Владение Наставницы повреждено.       — Мы и так это знали, — подмечает Вэй Чанцзэ, но она качает головой и проясняет:       — Нет. Я имею в виду, что прямо сейчас гора дафаньских Вэней поддерживает меня ровно так же, как и я поддерживаю её. Но с самой горой Дафань всё было в порядке, когда я задействовала заклинание.       — Я бы не назвал это «в порядке», — морщится Чанцзэ.       Да, уж, если не считать марионеток и обрушения пещеры. Но теперь они по крайней мере знали, что в чем бы ни заключалась беда, исходила она из внешнего источника, как они и думали, раз уж то, что они забрали Вэней оттуда, исцелило их. Проблема лишь в том, что она не была уверена, что возвращение их обратно наружу станет хорошим решением.       — Я имела в виду, что мешочки цянькунь работают благодаря якорю, но, к примеру: если сам мешочек служит якорем в реальности, то его изнанка изменена так, чтобы вмещать всё необходимое. Но она опирается на этот якорь. Вырастает из него. Если следовать этому примеру, я возвела свой домен на горе Дафань. Которая сейчас была чиста. Но Курганы?       Вэй Чанцзэ знал, что гора наставницы скрыта под Курганами — пусть даже Цансэ никогда не говорила ему точного пути туда, и он знал лишь о доме, который Сяо Синчэнь и Сун Цзычэнь построили у озера, — но теперь он, похоже, наконец понял, к чему она клонит. Цансэ-саньжэнь и сама только-только укладывала это в голове.       — Думаю… думаю, Курганы капля за каплей отравляют мою наставницу. Если её Владение устроено так же, как мое, оно должно что-то давать ей взамен, а Курганы не могут предложить ничего, кроме энергии негодования.       — Если она умна, она должна блокировать её.       — Да, я думаю, она так и делает. Когда я проверяла её ядро, то не почувствовала ничего настолько ужасного. Но, возможно, из-за этого она отдает больше энергии, чем способна выработать за день… Это должно искажать структуру заклятия и вызывать те самые проблемы, о которых мы знаем. Если я всё сделала правильно, она должна отдавать энергию и получать часть обратно. Если же нет, то очевидно, что в конечном итоге она просто истощит себя до полного предела, пока от неё ничего не останется.       Вэй Чанцзэ медленно, но верно обдумывал открывшуюся истину. Было хорошо, что они продвинулись в понимании этой проблемы — особенно после того, как столько лет топтались на месте, — но они ни на шаг не приблизились к разгадке. Напротив, к их нынешним заботам добавилась еще одна.       В какой-то момент опустилась ночь, и Вэй Чанцзэ с Цансэ-саньжэнь пришлось вернуться на постоялый двор. Возможность повозиться с новорожденной малышкой помогла им поднять настроение — или, по крайней мере, ненадолго забыть о бедах. Они старались не думать слишком много о Фэнмяне, который наверняка вовсю искал их и сходил с ума от страха. Вместо этого они беседовали об именах для ребенка и обо всем на свете, кроме произошедшего и того, что им делать дальше.       — Я хочу испробовать заклинания колокольчика ордена Цзян, — в конце концов произнес Вэй Чанцзэ, когда младенца и молодую мать уложили спать, будучи более не в силах игнорировать проблему.       — Это отличная идея!       Спустя считаные минуты огромный таз с водой был готов. Цансэ-саньжэнь воспользовалась бы своим Колокольчиком Ясности — почетным, изготовленным для семьи ученика, — но у неё не осталось сил для вызова, так что за дело взялся Чанцзэ.       Они затаили дыхание, пока духовная энергия насыщала воду. Пальцы Цюань Юя побелели от того, как сильно он сжимал края таза. Внезапно на поверхности воды проступило очертание, и у них всех вырвался победный клич.       Лицо Цзян Фэнмяня было бледным как полотно, но в то же мгновение, как он увидел, кто его вызывает, краски вернулись к его щекам. Он вздохнул и провел ладонью по глазам, словно смахивая предательские слезы. Только после этого он начал выводить слова дрожащими руками:       «Вы в порядке? Где вы находитесь?»       Объяснить, где именно они находятся, было трудно, поскольку они и сами понятия не имели. Они попытались написать «Гора Дафань», но Цзян Фэнмянь ответил решительным: «Нет, вас там нет». Только тогда они обратили пристальное внимание на обстановку вокруг главы ордена. Он находился вовсе не в Пристани Лотоса, а в той же самой комнате, что и они. Внутри постоялого двора. Вот только они не могли видеть друг друга!       Это было до безумия странно. Цансэ-саньжэнь попыталась сосредоточиться и сделать себя видимой в том же пространстве, но всё, чего она добилась — это лишь раздражение и резь в животе.       Это также означало, что он бросил орден, чтобы отправиться на их поиски. Прямо сейчас защищать их резиденцию было некому: Юй Цзыюань всё еще оставалась в Цинхэ, а старшего ученика и наследника не было, так как оба находились в Облачных Глубинах…       Им оставалось лишь уповать на то, что никто не пойдет на них войной, пока он в отъезде.       Поскольку изменить что-либо в данный момент было невозможно, они принялись обмениваться новостями обычным способом, словно их разделяли мили. И для начала вкратце пересказали всё, что с ними стряслось.       Цзян Фэнмянь получил сигнал от защитной системы постоялого двора, но к тому времени, как он собрал отряд для их спасения, земля содрогнулась, и его золотое ядро отозвалось эхом на это землетрясение.       «Это я, теперь я бессмертная», — знаками передала Цансэ-саньжэнь. Должно быть, выражение её лица выдавало её истинные чувства по этому поводу, потому что Фэнмянь после минутного шока не стал на этом зацикливаться. Вместо этого он продолжил объяснять свои действия.       После землетрясения он всё же направился к Дафань. Но обнаружил постоялый двор абсолютно пустым. Вся деревня на горе полыхала, и ему удалось пробить дорогу сквозь пламя с помощью нескольких техник водной стихии, но в какой-то момент огонь разбушевался слишком сильно, и он попытался долететь до храма. Именно тогда он понял, что всё это место обрушилось. Он увидел, что под завалами лежат тела, но они казались лютыми мертвецами, а откопать их все в одиночку он бы не смог. Поэтому он спустился обратно.       Они спросили, не видел ли он Вэнь Жоханя в этой суматохе, но тот ответил отрицательно. Ни пока он был там, ни после. Цансэ и Чанцзэ обменялись взглядами: это означало, что что бы ни произошло, оно либо не было связано с Вэнь Жоханем, либо этот человек способен действовать на расстоянии.       В конце концов Цзян Фэнмянь знаками показал, что ловушки, расставленные Вэй Чанцзэ по округе, активировались, и пожар утих, не успев перекинуться на другие поселения, но никаких следов своих друзей он не обнаружил. И хотя Вэй Чанцзэ рассказывал Фэнмяню о планах заменить дафаньских Вэней трупами, тот никак не мог знать, были ли найденные обугленные останки подделкой или… Мягко говоря, день у Цзян Фэнмяня выдался не из легких, и он испытал огромное облегчение, увидев, что все они целы. Настолько огромное, что почти никак не отреагировал, когда они сообщили ему, что заперты.       «Найдите выход», — даже дерзнул ответить он им! Как будто это так просто! Когда они возразили, что понятия не имеют, существует ли он вообще, он усмехнулся и проявил еще большую дерзость:       «Тогда создайте его».       — Ты слишком буквально воспринимаешь девиз «достичь невозможного», — вслух проворчала Цансэ-саньжэнь, и её замечание заставило рассмеяться всех присутствующих в комнате. Цзян Фэнмянь, возможно, и не слышал её, но, вероятно, догадался и бросил на неё вызывающий взгляд.       — Сама виновата, теперь он привык, что ты совершаешь невозможное каждый день еще до завтрака, — произнес Вэй Чанцзэ, целуя её в висок.       — Ну, если бы я знала, что это выйдет мне боком, я бы вела себя менее блистательно и время от времени намеренно косячила! — проворчала она.       Вэй Чанцзэ взял инициативу в свои руки и изложил их версию событий настолько точно и лаконично, насколько позволял ограниченный жестовый язык ордена Цзян и всего одна дееспособная рука. Лицо Цзян Фэнмяня переливалось едва ли не всеми цветами радуги, и в самом конце Вэй Чанцзэ опустил взгляд и вывел знаками:       «Мне жаль, что мой план не сработал».       Чтобы вытащить его из этого мрачного расположения духа, требуется много времени, и они не уверены, что им удалось убедить его: никто не мог предугадать случившееся. Они жалеют об отсутствии Юй Цзыюань — она бы точно нашла слова, чтобы встряхнуть его; у неё ястребиный взгляд на слабости, и она сумела бы в пух и прах разбить неуверенность Вэй Чанцзэ в себе. Но её здесь нет, поэтому вместо этого они предлагают утешение, что, пожалуй, не так эффективно, пусть и куда мягче.       Спустя некоторое время разговор подходит к концу. Они тратят немного времени на планирование, но без более тщательного исследования этого места они мало что могут сделать.       Тем не менее, даже после того, как им удалось связаться с внешним миром, уснуть в эту ночь оказывается непросто, ведь в темноте прогонять дурные мысли куда труднее. Цансэ-саньжэнь долго смотрит в потолок невидимым взором. Она пытается вызвать в памяти вид своей собственной спальни в Пристани Лотоса, которая была уставлена её коллекцией фонарей. Но либо тексты храма Байсюэ лгали, и она вовсе не божество в этих краях, либо существуют какие-то ограничения, о которых она не знает, и она не может превратить это место во что пожелает. После этой сокрушительной неудачи она сосредотачивается на точке внутри себя — на своем ядре — и принимается дотошно анализировать каждую его реакцию.       Это по её вине они оказались заперты внутри. Она должна быть в состоянии вызволить их. Какая-то часть её существа твердит, что если бы она не вознеслась, они были бы мертвы, но другая возражает: обрушение пещеры, вероятно, произошло как раз из-за землетрясения, вызванного её вознесением. Все её мысли ходят по кругу.       В конце концов Чанцзэ обвивает рукой её талию — здоровой рукой, поскольку покалеченную он бережно держит под печатями, — и притягивает её ближе. Он прижимается губами к её плечу, почти целуя, и беззвучно шепчет:       — Пока есть жизнь, есть и надежда, Цансэ.       Она фыркает и горько отвечает:       — Что ж, теперь-то я буду жить очень и очень долго.       Вэй Чанцзэ одобрительно хмыкает: — Значит, у нас безграничный запас надежды, премного благодарен.       Она закатывает глаза, но это оказывается плохой затеей, потому что теперь она чувствует, как глаза щиплет от слез. Вэй Чанцзэ замечает это и целует её, осушая слезы.       — Я люблю тебя несмотря ни на что. Что там частенько говорит герой твоей любимой сказки? «Для меня важен ты сам, а не твое обличье»?       — Да, похоже на то, — хихикает она, и в её голосе смешиваются всхлипы и смех, хотя это упоминание и напоминает ей о тех двух божествах в белом и красном.       Вэй Чанцзэ обнимает её крепче, и она с радостью снова прячется у него на шее, прижимаясь к нему всем телом.       — Ты ведь не позволит мне стать такой же, как она, верно? — слышит она собственный вопрос, и её голос слегка срывается. Она больше не пытается сдерживать слезы, которые принимаются литься ручьем.       — Не позволю, — обещает он. — Мы найдем решение и для этого. Ты не кончишь так же, как твоя наставница, я обещал тебе это раньше, и обещание в силе и сегодня. Даже если ради этого нам всем придется стать бессмертными.       — Тебе было бы быстрее согласиться отрубить мне голову, когда ты станешь слишком старым, ведь я хочу умереть вместе с тобой!       — И когда это мы начали выбирать легкие пути? Что-то я не припомню такого извещения.       Она смеется, сквозь слезы целуя его глупый рот, прежде чем он успевает наговорить еще больше этой милой чепухи. Это помогает. Она чувствует, что снова может шутить под защитой его объятий, а не просто использовать слова как броню, дабы скрыть свою боль.       — О, знаешь что? В историях моей наставницы есть сеть духовной связи, которая позволяет разговаривать с людьми прямо у них в головах. Это было бы так практично! Было бы здорово облегчить себе жизнь на этом поприще! Раньше мне никогда не удавалось заставить её работать, но теперь, когда я бессмертная, может, у меня и получится! Всё, что нам нужно — это какой-нибудь дурацкий пароль. Нам нужно придумать секретный пароль, Чанцзэ!       Следующие несколько минут они проводят, выдумывая самые глупые или бесстыдные варианты, пока ей наконец не удается закрыть глаза и немного отдохнуть. Среди ночи она, однако, просыпается: каким-то образом во сне они отпрянули друг от друга, и ей стало холодно. Она медленно возвращается под защиту его рук, сжимая в кулаке его нижнее одеяние, и снова шепчет:       — Не оставляй меня…       Ей снится её наставница — одинокая, несмотря на то что её окружают люди на её горе, посреди сотен могил, пока сама Цансэ-саньжэнь стоит и наблюдает издалека, из Пристани Лотоса. Но когда она оборачивается, то встречает вовсе не семью Цзян и даже не свою собственную, а безликих призраков.       На следующее утро она просыпается на рассвете. Нечто такое, что Юй Цзыюань назвала бы чудом. Цансэ-саньжэнь чувствует, будто кошмар всё еще притаился в её постели, словно одеяло, которое обвивает её конечности и удерживает в плену. Когда она выходит наружу, все уже на ногах и подтверждают, что по сравнению со вчерашним днем ничего не изменилось. Лю Хуа, однако, подходит к ней и сообщает:       — Похоже, я не нуждаюсь во сне, так что я продолжила поиски в одиночку. И я кое-что обнаружила. Я могу отвести вас туда сегодня.       — Спасибо тебе огромное, Лю Хуа! — отвечает Цансэ-саньжэнь, уже не чувствуя себя такой потерянной.       Вэй Чанцзэ тоже благодарно кивает ей, после чего принимается наводить порядок. Быстро принимается решение, что дафаньские Вэни останутся здесь, поскольку это место, судя по всему, безопасно. Еще вчера они решили с Фэнмянем, что так будет лучше всего: пусть пока на Дафань прибыл лишь он один, другие главы орденов рано или поздно непременно явятся с проверкой. Безопаснее, если Вэни будут как можно дальше от Вэнь Жоханя, а что может быть дальше, чем совершенно иное измерение?       Цюань Юй, однако, пойдет с ними. Мало кто из них протестует, ведь пусть они и не помнят, что именно творилось с ними под воздействием странного заклятия, они прекрасно знают, что это было ужасно и опасно, и до смерти напуганы. Родители Цюань Юя вздрагивают всякий раз, когда Чансинь шевелится рядом с ними, и им остается лишь уповать на то, что это ненадолго.       — Пожалуйста, просто, вернись к нам, хорошо? — умоляет Чансинь мужа перед его уходом, крепко прижимая к себе младенца, пока Вэнь Тэ и Вэнь Хань заслоняют её с двух сторон.       — Я вернусь, обещаю, но нам нужно получше разобраться в этом месте, где мы оказались, — отвечает он, нежно целуя обеих в макушку.       Малышка хнычет. Цюань Юй попросил Цансэ-саньжэнь дать ей имя в знак благодарности за спасение, но та еще ничего не придумала. Да и не была уверена, что когда-нибудь сможет: наречение именем напоминало ей о Баошань-саньжэнь, а добровольно уподобляться своей наставнице было тяжело.       Особенно теперь, когда она вынуждена быть такой же бессмертной, как и она.       Путь до места, куда их вела Лю Хуа, оказывается недолгим, но весьма поразительным. Она приводит их всех в деревню Мо. Там никого нет: какое бы заклятие ни сработало, оно, в отличие от Вэней, не утянуло за собой местных жителей. И теперь они словно пересекают город-призрак с чередой пустующих домов. Лю Хуа останавливается перед дверью поместья Мо. Вырезанная на ней химера Мо обращена к ним лицом, хотя так быть не должно.       — Как думаешь, Ванжун, Шиюй, Цзиньчжу и А-Юй там, внутри? — спрашивает Цансэ-саньжэнь, проверяя границы дозволенного.       Её пальцы касаются гладкой поверхности барьера — духовная энергия проступает тонкой стеной. Она проводит по ней ладонью и призывает ядро заклинания с помощью собственного ресурса. Оно отзывается эхом, точно её собственный голос в долине. Странно созерцать плетение заклятия, об авторстве которого она ничего не помнит, где каждое слово пропитано знакомой силой — смесью её собственной энергии и ци горы дафаньских Вэней. Но пусть это и дезориентирует её, это помогает лучше понять, что находится вокруг. Спустя долгое время изучения знаков она останавливается и поворачивается к остальным:       — Думаю, я могла бы превратить эту дверь в своего рода выход.       Это кажется правильным, она ощущает зазоры прямо там, в своем сознании.       Подобно озеру, что ведет к деревне её наставницы — проход, связывающий её домен, её духовное царство, с реальностью. Эта весть заставляет Цюань Юя улыбнуться, но Вэй Чанцзэ первым делом спрашивает, уверена ли она, что они смогут не только выйти, но и войти обратно. Ведь он именно такой — умный, и за это она его и любит.       — Да, я покажу вам, что нужно активировать, дабы попасть внутрь. Если это хоть немного похоже на путь к горе моей наставницы, всё будет легко. Если здесь сработает, я попробую наложить такое же заклинание и внутри постоялого двора.       Это оказывается непросто. На создание заклинания уходит уйма времени и сил, а когда она активирует его, оно без остатка поглощает те крохи энергии, что ей удалось восстановить за ночь отдыха. Но оно работает. Тем временем Чанцзэ снова связался с Фэнмянем, и тот уже ждет по ту сторону.       Вэй Чанцзэ вызывается первым проверить дверь и исчезает, едва перешагнув порог. От этого все вскрикивают и напрягаются. Он возвращается всего через пару минут, и вместе с ним заходит Фэнмянь.       Глава ордена Цзян тут же кидается к Цансэ-саньжэнь и заключает её в крепкие объятия, сжимая со всей силы.       — Мне жаль, — шепчет он ей на ухо, ведь знает, до какой тошноты ей была отвратительна сама мысль о бессмертии.       Она шмыгает носом и всхлипывает, обнимая его в ответ.       — Я покажу тебе, как это делается, чтобы в следующий раз ты справился сам, — хрипло посмеивается она, и её голос срывается.       — Пожалуйста. Это… просто поразительно, — отвечает он, оглядываясь по сторонам.       И это действительно так. Пусть Цансэ-саньжэнь и трудно видеть в своем духовном царстве что-то, кроме тюрьмы, оно прекрасно, и если бы это не означало, что она превратилась во всё то, чем никогда не желала быть, она бы им искренне гордилась. Оно спасло её шкуру, шкуру её мужа и дафаньских Вэней. Это потрясающе — она ведь ходячий мешочек цянькунь! Если бы они смогли освоить это заклинание для Пристани Лотоса, им были бы не страшны никакие разрушения со стороны Вэней, даже если они где-то оступятся и война всё равно разразится.       Чёрт, да она даже вернула Лю Хуа к какому-то подобию жизни, разве это не круто? И никакого тёмного пути! (Более-менее, ведь можно поспорить, что игры с самой жизнью — это уже чернокнижие, но это всё семантика).       Было бы идеально, если бы она могла как-то вытащить сюда своего сына-кляксу.       Может, когда-нибудь ей это и удастся, если она отыщет якорь, к которому он привязан. Но прямо сейчас она понятия не имеет, на что способно и не способно это заклятие, и это её лишь тяготит.       Цзян Фэнмянь дает Цансэ-саньжэнь время прийти в себя и утирает слезы. Затем он оставляет её на попечение Вэй Чанцзэ и подходит к своему ученику, дабы выслушать доклад. На Лю Хуа он смотрит со странной смесью чувств.       Цзян Фэнмянь никогда не встречался с ней лично, если не считать заклятия в артефакте, поймавшем её душу. Да и тогда он мог лишь созерцать её воспоминания, но не взаимодействовать. К тому же она была одной из тех, кто сотворил проклятие, погубившее его отца.       Цансэ-саньжэнь внутренне сжимается при одной мысли о том, что он может быть не так рад видеть покойную госпожу Лань, как она сама. Он делает шаг к ней, и Цансэ заметно напрягается, готовая броситься между ними — но Вэй Чанцзэ её останавливает.       В следующее мгновение Цзян Фэнмянь низко склоняется перед Лю Хуа.       — От имени моего отца и всего моего ордена я прошу прощения за всё то зло, что было причинено вам, вашей семье и клану Сюэ. Этой бойни никогда не должно было случичиться.       Лю Хуа поначалу выглядит растерянной, но затем выражение её лица смягчается, и она отвечает на поклон — пусть и кланяется не столь глубоко.       — Я принимаю ваши извинения и приношу свои. Я знаю, что вы не имеете никакого отношения к тому нападению, и что вы точно так же потеряли родителя, как и я. И хотя я не жалею о том, что покарала истинных виновников той резни, я искренне сожалею, что причинила боль такой доброй душе, как ваша.       Цзян Фэнмянь вздрагивает и в нерешительности застывает, потрясенно глядя на женщину. Она дарит ему виноватую улыбку:       — Я знаю. Я была рядом с вами очень долго. Я видела, как тяжело вам всем приходилось в последние годы, и была свидетельницей того, как вы, несмотря ни на что, приняли моих сыновей в своем доме. Я благодарна вам и не таю зла ни на вас, ни на вашу семью. Вам незачем склонять предо мной голову.       Просто поразительно, как смерть — и время — могут изменить человека. Возможно, Цинхэн-цзюнь из того жетона памяти был прав: время действительно лечит все раны, если только дать человеку это самое время и безопасное пристанище, где его будут окружать счастливые люди. Когда Цансэ-саньжэнь впервые встретила Лю Хуа, та, хоть и находилась не в самом худшем своем состоянии, всё еще оставалась разгневанной и разочарованной женщиной. Мир предал её, и она платила ему взаимной ненавистью. Она застряла в стадии отрицания, потому что знала: с горькой правдой ей не выжить. Но теперь… теперь она мягко помогает Цзян Фэнмяню подняться, и Цансэ-саньжэнь не может не испытывать гордости за неё. Радости за неё.       Она дружила со многими разгневанными людьми и не понаслышке знала, сколько вреда способна принести эта эмоция. К тому же она до крайности гордилась Цзян Фэнмянем. Разумеется, она всегда знала, что он добр и терпелив — лучшая сторона их компании, — но об этом никогда не следовало забывать. Она, правда, не была уверена, что Юй Цзыюань столь же благосклонно отнесется к встрече с Лю Хуа, пусть даже её собственная обида за эти годы поутихла.       В конце концов, им приходится прервать это трогательное воссоединение и вернуться к делам… Что в данном случае означает выбраться из этой переделки, верно? Цюань Юй вызывается идти следующим, но когда приходит черед перешагнуть порог, Лю Хуа вежливо отказывается:       — Я не уверена, что смогу существовать в таком обличье в реальном мире, — без тени сомнения произносит она.       Цзян Фэнмянь внимательно смотрит на неё, а затем обращается к Цансэ-саньжэнь:       — Полагаю, это вполне возможно. Нам придется когда-нибудь привести твоих сыновей сюда. Это куда лучше, чем отдавать им артефакт, в котором заключена твоя душа.       — И то правда! Надеюсь только, А-Ин не побежал выкладывать всё мальчишкам в ту же секунду, как прибыл в Облачные Глубины.       — Если бы рассказал, он бы уже передал нам их реакцию, — отмахнулся Чанцзэ.       Значит, он, скорее всего, попросту забыл. Эх. Ну почему её сын порой бывает таким ветреником? В кого у него только такие мозги?       Стоило Цюань Юю исчезнуть в реальном мире вслед за Фэнмянем, как страхи Цансэ-саньжэнь вернулись с новой силой. Что, если это место попросту перестанет существовать, едва она выйдет наружу?       — С Баошань-саньжэнь ведь такого не происходит, верно? — терпеливо напоминает ей Вэй Чанцзэ.       Он прав, но от этого она не чувствует себя менее виноватой или встревоженной. Однако протянутая им рука немного её успокаивает. И потому, набрав в грудь воздуха, она делает шаг наружу.       Ощущение такое, словно после теплого солнечного дня ныряешь в ледяную воду. У неё перехватывает дыхание. Она оказывается на земле; поясницу обжигает неистовой болью, ноги сводит судорогой, а золотое ядро бурлит так, будто пытается пожрать её изнутри.       — Цансэ! — раздается голос Вэй Чанцзэ. — Ты в порядке?       Цансэ-саньжэнь открывает рот, дабы ответить хоть что-то — она сама не знает что, и уж тем более не уверена, что это прозвучит прилично, ведь нет, чёрт возьми, она не чувствует себя отлично, — но всё решается само собой, когда вместо слов у неё горлом идет кровь.       «Что ж, вот тебе и ответ», — сухо думает она, пока Вэй Чанцзэ снова подхватывает её на руки, прижимая её голову к своему плечу. Ей удается разглядеть размытые силуэты в поместье, но она не успевает разобрать их очертания до того, как они растворяются в воздухе. Она моргает, и в следующее мгновение снова оказывается на теплой стороне домена; Лю Хуа хмуро смотрит на неё, а Чанцзэ утирает кровь с её губ. Она снова может дышать.       — Что… Что это… — давится она словами.       — Твои волосы… — произносит Вэй Чанцзэ, нежно поглаживая белые пряди.       На мгновение она недоумевает, что не так с её волосами, но тут Фэнмянь возвращается обратно и касается ладонями другой стороны её головы, мелко дрожа, словно боясь её сломать. Похоже, у неё прибавилось седины. Великолепно. Просто зашибись. Теперь у неё, чёрт подери, побелели пряди с обеих сторон; она определенно покрасит их в два разных цвета из чистой мести.       — Мой муж реагирует точно так же, когда пытается покинуть свой дом, — говорит Лю Хуа, опускаясь на колени рядом с ними.       Цансэ-саньжэнь с трудом соображает, что это должно значит, но у Вэй Чанцзэ с этим, похоже, трудностей не возникает:       — Возможно, ты пока еще слишком слаба, чтобы выходить за пределы этого места.       В этом был смысл: божество в красном ведь говорило, что она едва-едва выдержала небесное испытание и всякую подобную чушь. И её ядро сейчас истощено; быть может, без связи со своим духовным царством, своим доменом, она попросту не способна выжить…       — Сколько времени тебе понадобится на восстановление? — обеспокоенно спрашивает Цзян Фэнмянь.       Цансэ-саньжэнь закрывает глаза, не в силах ответить. Будь это обычная ситуация, когда её ядро просто опустело, она бы сказала: несколько недель, от силы месяц или два. Она бы чувствовала усталость, ей потребовался бы отдых, но со временем её ядро полностью наполнилось бы силой, как и до испытания. Но ситуация была далека от обычной. Да и за ночь отдыха она не восстановила столько энергии, сколько восстанавливала обычно. И потому она прикусывает губу и тихонько посмеивается, пряча свой страх за шуткой:       — Ну, ты же знаешь, Фэнмянь, математика никогда не была моим коньком…       Никто не смеется. На долгое время воцаряется тишина — они размышляют, взвешивают варианты. Она чувствует, как Чанцзэ крепко прижимает её к себе, словно ему физически тяжело её отпустить. И это притом, что у него осталась всего одна дееспособная рука — вот до какой степени ему не нравилась эта мысль.       — Я обещал не оставлять тебя, — напоминает он ей.       — Мы не можем оба торчать здесь взаперти, — ворчит она, хотя при упоминании этого обещания сердце в её груди сладко сжимается. — Если ты будешь навещать меня, это не считается расставанием.       Цзян Фэнмянь качает головой:       — Ты останешься здесь, пока не восстановишь силы настолько, чтобы выйти. Это не… это не разлука, просто отлучка. Ненадолго. Как только поправишься, сразу же вернешься с нами в Пристань Лотоса.       Они не говорят вслух о том, что, возможно, она никогда не сможет этого сделать; они цепляются за мысль, что Баошань-саньжэнь может — могла — делать это в прошлом. А значит, сможет и она. Цансэ-саньжэнь старается гнать от себя мысли о том, что её наставница, возможно, была способна на такое лишь потому, что её собственный домен изначально был неисправен. Ей нужно сохранять оптимизм. Она обязана верить, что это лишь временно, иначе просто сойдет с ума. Она никогда не умела ладить с заточением. Но она знает: если уж она сама терпеть этого не может, то еще меньше она готова обречь на подобную участь свою семью, друзей или любимых людей. Она обязана найти способ выбраться. А затем они позаботятся о том, чтобы мир стал достаточно безопасным для спасения выживших Вэней, и не станут использовать это как предлог, подобно её наставнице, дабы запирать учеников из поколения в поколение.       — У тебя есть колокольчик ордена Цзян, чтобы связаться с нами, если возникнут проблемы, — быстро добавляет Цзян Фэнмянь.       — Вчера она не смогла им воспользоваться, потому что слишком выбилась из сил… — замечает Чанцзэ.       Они с Чанцзэ тут же принимаются обсуждать это и набрасывать план — дело для них привычное. Решено, что Цюань Юй останется в духовном царстве вместе с ними, своей женой и новорожденной. Чтобы скрыть его отсутствие, можно сказать, что парень вернулся на работу в Пристань Лотоса. Его родители, однако, вернутся на постоялый двор, чтобы тот оставался открытым и не вызывал подозрений. В конце концов, они занимались этим годами до его возвращения… К тому же, возможно, им будет лучше побыть вдали от невестки, чтобы каждый мог оправиться от нападения в своем собственном темпе.       — Я хочу, чтобы ты пробовала выходить каждые десять дней, — говорит Вэй Чанцзэ Цансэ-саньжэнь.       — Буду, — обещает она.       — А я пока останусь в поместье Мо, поближе к двери. Даже если мне придется отлучиться, я тоже буду навещать тебя каждые десять дней, чтобы быть рядом, когда ты попытаешься выйти, — добавляет Вэй Чанцзэ.       — Или чтобы проверить, сдержала ли я слово! — смеется Цансэ-саньжэнь.       — Чтобы убедиться, что ты не потеряешь счет времени, — добавляет он, сжимая её ладонь.       Дыхание перехватывает, мысли кружатся вокруг слов, застрявших в горле. В них слишком много боли, но также слишком много любви и благодарности, чтобы выразить их вслух. И она молчит.       Хотя она понимает, что не сможет оказаться в городке Цайи во время нападения водного гуля, а как же месть Чанцзэ за Ванъюэ? Вэньские шпионы, которых Цзинь Цзысюнь увез в Башню Кои?.. Она закрывает глаза и запрещает себе думать обо всем, что она или её семья могут упустить. Это ни к чему хорошему не приведет. Лишь причинит еще больше страданий. Вместо этого она сосредотачивается на том, что может и обязательно сделает:       — Еще я проверю пределы этого пространства. В текстах храма Байсюэ говорилось, что я должна быть божеством этого царства. Звучит забавно. Я буду держать тебя в курсе, Фэнмянь, чтобы ты знал, что делать, когда у тебя появится собственный домен.       Цзян Фэнмянь оглядывается по сторонам с легким сомнением, сомневаясь, что совладает с подобным. Это куда больший объем духовной энергии, чем всё, с чем ему доводилось иметь дело прежде. Раньше он страшился того, насколько далек от завершения заклинания домена, но теперь видит воочию. Он понимает, почему это заклятие доступно лишь бессмертным. Это всё равно что стоять у самого подножия колоссальной горы.       Это не лишает его решимости взойти на неё, но картина предстает весьма внушительной и пугающей.       Но он обязан попытаться, ведь теперь Цансэ-саньжэнь стала одной из них, и Чанцзэ прав — они не могут оставить её здесь в одиночестве.       После последнего объятия они расстаются, пообещав вернуться. Чанцзэ уходит наружу вместе с Фэнмянем. Сложнее всего было убедить его уйти, но он необходим в реальном мире. Глава ордена Цзян не может больше оставаться вдали от Пристани Лотоса, да и снаружи полно дел. Например, предупредить брата и сестру Вэнь в Облачных Глубинах, что их родные в порядке, и организовать их вызволение. Юй Цзыюань поможет, но лишняя пара рук не помешает. Вэй Чанцзэ недоволен, и сама мысль о необходимости строить планы, кажется, выбивает его из колеи.       Цзян Фэнмянь прекрасно понимает, что именно произошло в их отсутствие; судя по результату, он догадывается, что его лучший друг винит себя за то, что его последний замысел провалился. Но когда спотыкаешься и падаешь, нужно сразу же подниматься на ноги и пробовать снова, иначе уверенность испарится и уступит место страху. А это лишь усложнит вторую попытку.       И потому он хлопает друга по плечу, переводит взгляд на его сломанную руку и произносит:       — В следующий раз всё пройдёт лучше.       Чанцзэ угрюмо отзывается: — Хуже уже точно некуда, верно?       — Я бы так не сказал. Все живы. Цансэ-саньжэнь сейчас слаба, но когда она выберется, то станет сильнее любого ныне живущего заклинателя. К тому же теперь мы знаем, как подчинить себе домен.       — И Цзинь, скорее всего, вдрызг разругаются с Вэнь, — шепчет Чанцзэ.       Цзян Фэнмянь дает себе слово расспросить об этой зацепке позже, но сейчас у него иная миссия — подбодрить лучшего друга:       — Видишь? Всё пошло наперекосяк, но для нас обернулось благом. Теперь, когда Цансэ-саньжэнь бессмертна, её станет еще труднее убить. Разве это плохо? Мне определенно будет спокойнее от знания, что она теперь неуязвима, всякий раз, когда она будет заходить в свою мастерскую и взрывать её к чертям. Так держать.       Вэй Чанцзэ ничего не успевает ответить на это, потому что едва они переступают порог поместья, как на него гурьбой налетают Мо Ваньжун, Мо Шиюй и Мо Сюаньюй. Даже Иньчжу проявила хоть какие-то чувства, когда наконец его увидела: у неё вырвался облегченный вздох.       — Красивый дедушка!       — Мы так волновались!       — Вы обещали вернуться через несколько дней! Какого чёрта! И где тётушка?       — Цзинь Цзысюнь уже вернулся в Башню Кои вместе с пленниками, дядя. Прошли целые дни, а от вас ни весточки! Мы думали, вы погибли…       — Мама сказала, что когда ты вернешься, то научишь меня бриться! Научи меня!       Маленькое семейство с глубокой тревогой встретило Цзян Фэнмяня, когда супруги, вопреки своим словам, не вернулись вовремя. Вэй Чанцзэ приходится собрать всё свое внимание, дабы ответить на их наперебой сыплющиеся расспросы. Вторая мадам Не, которая все последние дни настойчиво оставалась здесь, бросает беглый взгляд на своего брата, а затем беззвучно вопрошает Цзян Фэнмяня: «С ним всё в порядке?»       Цзян Фэнмянь изо всех сил старается передать своим взглядом надежду: «Всё будет хорошо».