Горящие крыши

      8 лет назад…       Когда Цансэ-саньжэнь впервые вернулась на Курганы, всё прошло довольно неловко. Она пришла одна, без семьи, о которой упоминала в своих письмах, и наотрез отказывалась отходить далеко от входа, словно боялась, что Баошань-саньжэнь запретит ей уйти снова. Она также не заговаривала о том, как именно расстались наставница и ученица; говорила лишь о причине своего возвращения.       Её поведение раздражало бессмертную. Та и без того была раздосадована её возвращением вопреки клятве, её излишней самоуверенностью в том, что она способна изменить будущее, и её отказом слушать, что Баошань-саньжэнь уже пыталась однажды и потерпела крах. Это раздражение почти заглушало радость от того, что она видит бывшую ученицу живой и невредимой. Какая-то часть существа бессмертной цеплялась за эту холодность, поскольку она знала: пусть сейчас с Цансэ всё в порядке, её кончина была лишь отсрочена. Вселенная так или иначе всё исправит, а значит, ей не следовало снова привязываться и обрекать свое сердце на новые раны.       Разумеется, с подобным настроем атмосфера никак не могла наладиться.       В первую же ночь своего пребывания здесь Цансэ-саньжэнь попросила Баошань-саньжэнь рассказать всё, что той было известно об Иньском Железе и о временном расколе, который оно вызвало, дабы уцелеть и избежать уничтожения. Затем она принялась безжалостно расспрашивать её о самой первой временной шкале, о первом перемещении во времени, пережитом Баошань-саньжэнь, дабы сравнить это с тем, в чем они жили прямо сейчас.       Баошань-саньжэнь не стала приукрашивать историю и поведала ей всё: как Яньлин Даожэнь, её первый ученик, покинул гору и нашел Иньское Железо, когда искал клан Сюэ и их стихийный путь заклинания, и как это его изменило. Как он собрал воедино все осколки, вырезал клан Сюэ и едва не устроил катастрофу столь ужасающую, что ей пришлось вмешаться и остановить его. Как её родственная душа, Лань И, расколола Иньское Железо в самый разгар битвы против него, и как Баошань-саньжэнь внезапно очнулась в собственной постели… за много лет до того, как всё это случилось.       В другом времени. В прошлом. В кошмаре — как бы это ни называлось.       Лань И ничего не помнила, а в момент того, что Цансэ-саньжэнь именовала «перезапуском», она и вовсе только-только родилась. Но позже у Лань И развился тот же недуг, что и у Вэй Усяня, сына Цансэ-саньжэнь. Странное искажение того, что люди снаружи называли «сонным параличом». Но это было нечто иное — остатки Иньского Железа, вцепившиеся в ту, кто их уничтожил, и насылающие повсюду кошмары о собственной кончине, дабы удержать от новых попыток, а если не выйдет — уничтожить в битве на истощение, которая неизбежно приведет к искажению ци. Даже заклинателям требовался сон, а сны о собственной смерти могли растревожить ци в теле до такой степени, что срыв оставался лишь вопросом времени.       Баошань-саньжэнь, уяснив природу этого недомогания, попыталась обратить эти сны себе на пользу. Создав курильницу благовоний Мо, чтобы уберечь людей от гибели, она получила возможность видеть их сновидения, узнавать подробности их смерти и предотвращать её. Баошань-саньжэнь пыталась и пыталась, снова и снова, изменить ход судьбы.       Но всё было тщетно. Она потеряла куда больше, чем готова была отдать. Встреча с Лань И слишком рано, когда та была еще сущим ребенком, навсегда изменила их отношения, и она лишилась своей родственной души. Она заботилась о Яньлин Даожэне, надеясь, что проявленное внимание и заблаговременное обучение стихийному пути клана Сюэ утолят его любопытство и помогут избежать того, что его сломало. И на короткий миг ей показалось, что у неё получилось! Что это сработало — точно так же, как она считала себя победительницей, когда спасла первые несколько жизней, но затем…       Затем Вселенная потребовала расплаты, причем с процентами. Яньлин Даожэнь ушел, чтобы жить самостоятельно, а когда вернулся, он изменился. Стал почти в точности таким же человеком, каким был в первой временной шкале. Словно все действия Баошань-саньжэнь не значили ровным счетом ничего. Баошань-саньжэнь едва сумела предотвратить повторное истребление клана Сюэ, переправив их всех в новое укрытие. Так Даожэнь не получил все осколки, но ей всё же пришлось снова сразиться с ним и убить его. Гораздо раньше, чем в первоначальной временной шкале.       Порой его последние слова казались не более чем бессвязным лепетом, лишенным смысла из-за терзавшего его горя. В иные дни они до сих пор звучали у неё в ушах, вонзаясь в сердце точно так же, как в первый раз: «Значит, вы снова выбираете тот мир? Неужели меня всегда мало, Наставница?»       Она уже не была уверена, кто именно говорил в тот миг: действительно ли Даожэнь произнес эти слова, или то была вина самой Баошань-саньжэнь, облекшаяся в форму воспоминаний и исказившая даже наследие её ученика.       Она больше ничего не знала. Однако ей было достоверно известно, что некоторые из людей, которых, как она думала, ей удалось защитить, начали умирать на редкость ироничным образом, напоминавшим их первоначальную смерть, но порой куда более ужасно. У младенца, который вообще не должен был родиться в этом будущем, едва он подрастал достаточно для обучения заклинательству, начинали развиваться странные недуги… И всегда разрушительные, словно вся Вселенная желала стереть их, будто они были песчинкой, способной остановить колесо судьбы. Одного ребенка окружающие вечно забывали, словно его существование никак не могло закрепиться в памяти даже собственной семьи. Этого она забрала к себе на гору. Ци другого была настолько ледяной, что оставляла морозные ожоги на любом, кто к нему прикасался. Баошань-саньжэнь также помнила дитя, которое случайно разрушило меридианы своих родителей, поскольку его собственная ци действовала подобно яду, воспламеняя и выжигая всё, с чем соприкасалась. Познания Баошань-саньжэнь не могли исправить этот вред, и она не могла избавить их от этой напасти — то были проклятия без истока, которые передавались бы их детям и детям их детей, снова и снова, посмей они жить вопреки всему. Ей оставалось лишь уповать на то, что со временем какие-то проклятия ослабнут, но тот единственный ребенок, которого она осмелилась взять под свое крыло, умер, не оставив потомков, в абсолютном одиночестве, которое неизменно навлекал его недуг. Разве это не служило доказательством того, что изменение будущего, даже ради дарования новой жизни, способно привести лишь к трагедии?       Лань И, гонимая любопытством к тому, что случилось с Даожэнем, со временем узнала о Иньском Железе и укрепилась в вере, что они смогут использовать его силу во благо… В конце концов, разве её наставница и лучшая подруга не использовала кошмары ради спасения жизней? И потому она сбежала вместе с ним, воспользовавшись слабостью Баошань-саньжэнь. А затем Лань И исчезла…       — Ты думаешь, что сможешь изменить будущее, но ты заблуждаешься, — искренне сказала она Цансэ в тот день. — Не задирай нос, иначе кончишь точно так же, как она.       Цансэ-саньжэнь была не в восторге от этих слов, но, как и всегда, когда бывала раздражена, отшутилась в ответ:       — Ну, если верить вашим словам, я в любом случае кончу плохо, так почему бы и не попытаться?       Сяо Синчэнь, почувствовав повисшее в воздухе напряжение, предложил на этом завершить собрание.       Следующие несколько дней прошли не лучше. Цансэ-саньжэнь осматривала барьер, комментируя структуру заклинания с таким видом, будто разбиралась в этом лучше. Будто на месте своей наставницы она справилась бы куда успешнее.       — И когда, вы говорите, образовались эти Курганы? — спросила Цансэ-саньжэнь.       Курганы оживали дважды. В первый раз — когда разразилась первая война из-за Иньского Железа. Сюэ Чунмэй сошел с ума от собственного божественного артефакта, и кланам пришлось объединиться, чтобы остановить его. Погибая от руки Вэнь Мао, он проклял его и всех его потомков, обрекая их тоже пасть жертвами порочного влияния Иньского Железа. Но было уже слишком поздно: Иньское Железо оказалось осквернено, а все его жертвы, пожранные Черепахой Губительницей, обратились в свирепых мертвецов, полных обиды. Храм, прежде бывший священным местом молитв, превратился в средоточие энергии негодования. Клан Сюэ принял вину на свои плечи, взяв на себя обязанность сокрыть осколки артефакта навеки.       Баошань-саньжэнь тогда еще не была бессмертной. Просто самонадеянная заклинательница, желавшая изменить мир, жаждущая признания и любви. И она отправилась туда, день за днем очищая это место. На это ушло много времени, но в конце концов ей это удалось, и когда последняя оскверненная душа на горе упокоилась, она вознеслась.       А затем вернулась. Построила там свою деревню, набрала последователей и сделала храм Иньского Железа своим домом. Но потом Иньское Железо вернулось из-за деяний её ученика, вспыхнула новая война, и время раскололось.       — В этой временной шкале это случилось в день первоначальной гибели Яньлин Даожэня. Вся та энергия негодования, что ты ощущаешь сейчас на Курганах, исходила от осколка Иньского Железа, который я держала втайне…       — Того самого, с которым после сбежала Лань И?       Баошань-саньжэнь кивнула, но не стала вдаваться в подробности. По её словам, тот день ощущался как взрыв, будто мир, когда-то стертый Иньским Железом, внезапно хлынул наружу, желая мести. Бессмертная едва успела спасти свою маленькую деревню до того, как всю гору целиком поглотила энергия негодования.       Человеческая память ненадежна и плохо переносит испытание временем. Спустя всего десяток лет мир напрочь позабыл, что когда-то Курганы были полностью очищены, и смешал в одно целое Курганы времен первой войны Иньского Железа и те, что высились теперь. Хотя правда заключалась в том, что эти Курганы были куда более жуткими и опасными, чем те, которые когда-то очистила Баошань-саньжэнь, пусть оба варианта и явились следствием использования оскверненного артефакта.       — Это и впрямь ощущается как барьер, — прокомментировала Цансэ-саньжэнь.       — Двойной барьер. Один защищает деревню, а второй окружает всю горную территорию, удерживая тварей в промежутке между ними, — подтвердила Баошань-саньжэнь.       — А что стало с осколком Иньского Железа после того, как вы возвели барьер вокруг Курганов?       Баошань-саньжэнь не ответила на этот вопрос, поскольку опасалась, что её ученица может поступить точно так же, как Лань И из этой временной шкалы. Та женщина, что носила лицо её родственной души, просто забрала его, а затем исчезла, заявив, что отыщет способ обратить его силу во благо.       — «В конце концов, разве не оно посылало мне все мои пророческие сны? Разве не благодаря ему мы тогда спасли столько людей?» — говорила она Баошань-саньжэнь.       Она не понимала, что все те люди, которых им когда-то удалось спасти, в итоге всё равно погибли. Пусть даты их смерти и изменились, исход остался прежним. Больше она Лань И никогда не видела. О её кончине она узнала, когда навестила орден Лань… И в тот день она решила, что для всего мира будет лучше никогда больше не прикасаться к Иньскому Железу. Поэтому она попросила ту самую ученицу, что принесла ей эту весть, вернуться к клану Сюэ и защитить их, дабы не допустить новой трагедии. Та женщина всё равно была несчастна в своем клане, а со смертью Лань И исчезла единственная причина, по которой ей хотелось там оставаться, так что она согласилась. После этого Баошань-саньжэнь вернулась на свою гору, укрывшись за барьером… И пообещала себе оставаться там и больше ни во что не вмешиваться. Её волосы побелели, и она закрыла дверь во внешний мир, поклявшись перестать сопереживать.       Лишь изредка она спускалась, дабы проверить клан Сюэ или Иньское Железо, и приводила обратно сирот и потерянных душ, если встречала кого-то, кто нуждался в помощи — вроде Цансэ-саньжэнь.       Той самой Цансэ-саньжэнь, которая прямо сейчас осуждала её, будто наставница сдалась слишком рано, и обращалась с ней как с немощной старухой, нуждающейся в опеке. И это притом, что в прошлой временной шкале она погибла, скитаясь в полном одиночестве! Останься она на горе, была бы в полной безопасности!       — Но тогда я никогда не встретила бы человека, которого люблю, не вышла бы за него замуж и не родила бы сына! — выкрикнула в ответ Цансэ-саньжэнь, когда неизбежное столкновение всё-таки произошло. — Я никогда не обрела бы лучших друзей и не построила бы собственный дом!       — Но ты была бы жива!       — Какой прок в простом выживании? Я лучше проживу короткую жизнь, полную счастья, чем бесконечную и пустую, как у вас! — проревела Цансэ-саньжэнь. — И сейчас я жива!       Это ударило по самому больному, и Баошань-саньжэнь почувствовала, как кровь стынет в жилах, когда она ответила:       — Сейчас — да. Но как долго это продлится?       С Баошань-саньжэнь было довольно: сыта по горло тем, что двое её учеников смотрят на неё с жалостью. Словно они лучше знают, словно имеют право говорить, когда одна погибла в иной временной шкале, а второй вернулся, умоляя о помощи! Какая слепая самоуверенность юности! Кто вообще из них наставник — она или они? Она обучила их всему, что они знали, она вырастила их, дала им кров и любовь, и всё же!.. Они даже не могли проявить к ней уважения. Теперь они ведут себя так, будто она ни на что не способна. Будто не в состоянии позаботиться о себе! Хотя именно она спасла их первыми и теперь защищает всё это место! Она еще не настолько стара, чтобы впасть в маразм! Разозленная до крайности и желая положить конец этой ссоре, она ушла.       К несчастью, Цансэ-саньжэнь отыскала её в лесу. В этом была вся она — упрямая до невозможности.       — Как ты узнала?       — А-Ян рассказал мне о ваших полуночных прогулках и походах к озеру.       Она фыркнула. Этот паршивец вечно вился поблизости и вынюхивал, пока все её секреты не вылезали наружу. Он прекрасно знал, что она ничего не может ему сделать, ведь память о последнем наказании, которое она ему назначила, до сих пор вызывала у неё в душе жгучий стыд.       — Он сказал, что вы ходите туда, потому что там иногда появляется призрак Лань И. Вашей Лань И.       Она промолчала, потому что говорить было нечего. Это было чистой правдой.       — Теперь она всего лишь один из призраков, живущих в энергии негодования Курганов.       Жизнь, лишенная самого своего существования, поскольку время, в котором они жили, было стерто другим. Порой Баошань-саньжэнь жалела, что не разделила её участь. Задавалась вопросом, почему именно она стала исключением, почему из всех людей в мире её вернули невредимой. Если не ради изменения будущего, то зачем? Просто чтобы страдать? Чтобы усвоить урок: никто не может бороться с Судьбой, даже бессмертные? По крайней мере, до тех пор, пока они не будут готовы принять последствия — потерю каждого, чье существование им было дорого.       Почему Цансэ-саньжэнь, Сяо Синчэнь и Сюэ Ян отказывались слушать её слова? Она усвоила этот урок самым жестоким образом. Она всего лишь хотела уберечь их от той же боли и разочарования. Она просто хотела, чтобы они поняли: сопротивление лишь всё усложняет.       Пока она размышляла, как вбить это в упрямую голову своей ученицы, Цансэ-саньжэнь внезапно произнесла:       — Вы должны отпустить её.       Баошань-саньжэнь растерянно посмотрела на неё. Цансэ-саньжэнь пояснила:       — Лань И. Вашу Лань И. Вы должны её отпустить. Хватит жить прошлым.       Жить прошлым. Как бы Баошань-саньжэнь хотелось действительно жить в прошлом, но нет, она заперта в этом настоящем, в этой петле, где время превратилось в замкнутый круг, и она просто бежит по нему снова и снова, раз за разом теряя всех! Мороз пробежал по спине бессмертной, когда Цансэ-саньжэнь продолжила:       — Мне жаль, что это с вами случилось, и жаль, что вам больно. Я знаю, что всё, связанное со временем, дается вам тяжело из-за твоего бессмертия, и скорбь для вас, безусловно, невыносимее, чем для кого бы то ни было, я это понимаю. Но она мертва. И то, что вы так отгородились от мира и наказываете себя, — она наверняка этого не хотела бы…       — ТЫ НЕ ЗНАЛА ЕЁ! ТЫ ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЕШЬ, ЧЕГО БЫ ОНА ХОТЕЛА!       Её сердце болезненно сжалось в груди, когда она призналась: — Даже я понятия не имею, чего бы она хотела…       И это окончательно убивало Баошань-саньжэнь изнутри.       Цансэ-саньжэнь смолчала, и правильно сделала, ей лучше было прикусить язык, ведь она вела себя донельзя самонадеянно и невыносимо, указывая наставнице, как поступать, когда не имела на это никакого права.       — Ты говоришь мне двигаться дальше, будто это так просто. Но как мне это сделать? Ты никогда никого не теряла, откуда тебе знать…       — Я никогда никого не теряла?..       Она с удивлением услышала, как её ученица тихонько усмехнулась — этот смешок прозвучал глухо и сухо. Подобного звука ей еще никогда не доводилось слышать от выращенной ею девочки. Она неверующе вскинула взгляд и увидела Цансэ-саньжэнь: та была на удивление спокойна; убрав волосы назад, она отчетливо произнесла:       — Я потеряла родителей.       Это… Это было совсем не похоже на то, через что прошла Баошань-саньжэнь.       — Ты была ребенком. Ты их даже не помнишь.       Девочка была так мала, что не могла назвать ни имен своих родных, ни родителей, не говоря уже о том, чтобы описать их лица.       — Я помню боль. Помню, как чувствовала себя одинокой и беспомощной, — отозвалась Цансэ-саньжэнь, словно это играло какую-то роль. — Но я продолжала двигаться. В самом прямом смысле. Вы спрашиваете, как? Вот так и справлялась — просто делала шаг за шагом. Я шла и шла вперед, высматривая кого-то, любого, кто бы унял эту боль. Или разделил её со мной, наверное… А потом я нашла вас. Или, вернее сказать, вы нашли меня.       Баошань-саньжэнь неверующе покачала головой:       — …Я никогда не стремилась занять место твоих родителей.       — И никогда не занимали! Я ведь не прошу заменить Лань И кем-то другим! Я прошу просто отпустить её! Точно так же, как я отпустила их! Они — это они, а вы — это вы… И я всё равно их потеряла, и ваше присутствие этого ничуть не изменило. Мне до сих пор их не хватает. Я до сих пор порой задумываюсь о них. Понравился бы им тот человек, которым я стала? Гордились бы они мной или разочаровались? Любили бы они меня по-прежнему?       — Я не встречала ни единого человека, который не смог бы тебя полюбить.       В этом-то и заключалась вся беда, вот почему было так больно, когда она покинула гору.       Цансэ-саньжэнь шмыгнула носом, её глаза блеснули от непролитых слез:       — Это всё потому, что вы больше никуда не выходите, уж поверьте мне — таких полно. Я умею быть ужасно невыносимой.       И это тоже было правдой.       — Дело в том… что… я пошла дальше. Потому что у меня не было выбора. Потому что они мертвы, а мы всё еще живы, — в конце концов произнесла Цансэ-саньжэнь. — Бывает так много моментов, когда у нас просто нет иного выбора. Так много раз, когда этот факт приводит к ужасным, чудовищным решениям и боли. Но есть шанс, что это принесет и счастье. Как принесло мне. Как наша встреча. Но если вы не пойдете дальше и не подниметесь на ноги, тогда — да, вас не ждет ничего, кроме боли, и эта боль будет принимать их обличье.       Баошань-саньжэнь была уязвлена тем, насколько слова ученицы имели смысл, как они отзывались в её груди и сердце. Когда она успела стать такой мудрой, когда эта маленькая девочка так выросла? Она ведь была еще так молода, ей не исполнилось и пятидесяти, откуда ей знать о потерях и скорби столько же, сколько знала Баошань-саньжэнь, которая была намного старше? А её ученица неумолимо продолжала.       — Я потеряла родителей, но встретила вас. И пусть мне отчаянно их не хватает, и если бы я могла вернуть их и встретиться с ними, если бы только могла… я бы это сделала. Но они ушли, и… Она ушла. Но вы-то еще здесь.       — Ты велишь мне двигаться дальше и отказаться от неё, но поступила бы ты так же со своим сыном?       Цансэ-саньжэнь замерла и тут же возразила:       — …Мой сын не ушел.       Но ведь она сама рассказала Баошань-саньжэнь о своем опыте в самый первый день, точно так же, как Баошань-саньжэнь поведала ей о своей жизни. Цансэ-саньжэнь говорила о сыне из прошлой временной шкалы — о том, который вырос сиротой и оказался заперт внутри Иньского Железа. О своем сыне-кляксе, как она его называла. О том самом, за чье спасение она упрекала Баошань-саньжэнь, когда он в итоге очутился на Курганах.       — Разве ты не говорила, что хочешь спасти его? — бросила она Цансэ-саньжэнь.       — Хочу.       — Он находится в точно таком же состоянии, что и Лань И. Почему же тогда моя Лань И ушла, а твой Вэй Ин — нет? Скажи мне! Почему я должна оставить её в покое, пока ты собираешься спасать своего сына?       Цансэ-саньжэнь озадаченно посмотрела на неё и смогла лишь выпалить: — Но это же совсем не одно и то же!       — В чем разница?!       Ведь она не видела никакого отличия: обе они цеплялись за тех, кто был потерян и ушел, за тех, кем питалось Иньское Железо. Цансэ-саньжэнь обвиняла её в том, что она позволила её сыну погибнуть, хотя могла спасти его в прошлой временной шкале. Но разве бессмертная должна была впустить человека, от которого разило проклятым артефактом, уничтожавшим всё на своем пути? Когда она сама едва сумела спасти свой дом? Что ей оставалось делать?       Бросить еще и Лань И?       — Она мертва, но она не была мертва, когда я видела её в последний раз, и она не умерла просто так. Её стерло Иньское Железо! Из-за меня! Потому что я не смогла удержать в узде любопытство своего первого ученика! Как я могу отпустить её, если во всем этом прежде всего моя вина?! Как я могу позволить ей страдать, а самой жить припеваючи, вычеркнув её из нашего общего дома, из места, где мы планировали наше будущее? Как я могу отпустить это, когда она…       Она всё еще там! Внутри Иньского Железа! Внутри Курганов! В той самой временной шкале, где должна находиться Баошань-саньжэнь, но откуда её по какой-то причине вырвало и забросило сюда!       Она не сумела закончить, сорвавшись на хрип. Но Цансэ-саньжэнь не сдавалась:       — Тогда давайте спасем её! — предложила она. — Давайте спасем и вашу Лань И, и моего сына-кляксу! — выкрикнула она с легким отчаянием.       — Не обещай того, чего не можешь исполнить! Ты сама сказала — уже слишком поздно, она ушла, всё её время было стерто, куда ей возвращаться?       В отличие от наивных мыслей Цансэ-саньжэнь, Баошань-саньжэнь в глубине души это прекрасно понимала. Она не принимала этого, но знала. Она не сумела спасти свою родственную душу и любимых людей.       — Вам это не известно! — возразила Цансэ-саньжэнь.       — Но ты ведь говорила об этом с такой уверенностью. Точно так же, как сейчас с уверенностью твердишь, будто мой барьер — это владение, и будто можно изменить будущее, хотя мне это оказалось не под силу…       — Всё меняется! Невозможным это становится лишь тогда, когда опускаешь руки!       — Ничего не меняется.       Именно это она и пыталась им внушить, этому пыталась научить. Она стала свидетельницей четырехсот лет человеческой истории и пришла к единственному выводу: ничего не меняется. Всё тот же бесконечный круговорот ненависти, боли и войн продолжается из века в век. Бывают лишь небольшие отсрочки. Короткие передышки между страданиями.       — Ты не понимаешь. Тебе следует остаться здесь, со мной на этой горе, в безопасности, подальше от всего этого, — повторила она ей вновь.       Это не предотвратило бы её смерть, но, возможно, отсрочило бы её на максимально долгий срок. По крайней мере, на сей раз Баошань-саньжэнь смогла бы держать её за руку в последние минуты и попрощаться как следует.       — Вы невыносимы! — выкрикнула в ответ Цансэ-саньжэнь.       Она круто развернулась, чтобы уйти, но, сделав несколько шагов, замерла. Было очевидно, что она всё еще кипит от ярости, но её голос прозвучал глухо и холодно, когда она произнесла:       — Вы говорите, что я не понимаю, но я ведь пытаюсь. Почему вы не можете хотя бы увидеть это и проявить уважение?       Баошань-саньжэнь почувствовала, как её сердце разлетается на осколки.       — Уважение должно быть взаимным, — ответила она.       — Да. Похоже на то.       И с этими словами Цансэ-саньжэнь оставила свою бессмертную наставницу наедине с собой, ворча на ходу. На следующий же день она попрощалась со всеми в деревне и ушла. В следующий раз она вернулась уже с несколькими родственниками, для которых просила крова:       — Вы сами это сказали. Это место безопасно. Докажите мне это, — с вызовом бросила она своей бессмертной наставнице.       Она проверила кое-какие вещи на барьере и снова ушла. Потом вернулась. С тех пор они больше ни разу не заговаривали на эту тему, поскольку обе понимали: спорить бесполезно. Споры лишь приводят к ссорам. Ни одна из них не собиралась менять своего мнения.       Ничего не меняется.

***

      Баошань-саньжэнь просыпается от землетрясения. В одну минуту она была глубоко погребена в своих воспоминаниях, в следующую — уже хлопает глазами, глядя на раскинувшееся над ней дерево, пока весь мир содрогается вместе с ней. Её ядро отзывается эхом на далекий призыв. Нахлынувшие чувства не оставляют места ни единому сомнению: кто-то достиг бессмертия.       «Я больше не одна», — в душе неожиданно затеплилась надежда.       Она поднимается на ноги, и от её резкого движения с треском лопается несколько корней. Оглянувшись, она видит место, которое выбрала для своего последнего упокоения: ковер из листьев завял и пожух, уже начиная подгнивать под её телом. Должно быть, прошло немало времени с тех пор, как она в последний раз приходила в сознание.       — Ах!       Она смотрит направо и сталкивается взглядом с маленькой девочкой, совсем еще крохой, которая стоит на тропинке, обхватив руками охапку свежих цветов. Её глаза белые как снег, что должно было означать слепоту, но в глубине её разума всплывает знание — одновременно новое и старое. Бессмертная вспоминает кое-что. Имя.       — Байцин, верно?       Она не уверена, достаточно ли малышка подросла, чтобы говорить, хотя совершенно очевидно, что ходить она уже умеет. Когда Баошань-саньжэнь видела её в последний раз, девочка этого еще не умела, и мать постоянно носила её на руках. Её отец — Вэй Чжэнцзю — просил бессмертную осмотреть глаза дочери. Он и сам страдал от изменения цвета радужки из-за пристрастия его матери к выпивке, но видел вполне отчетливо. Его жена, однако, страдала тяжелой формой альбинизма, и ей было трудно смотреть на мир, когда вокруг было слишком светло. Он хотел знать, как обстоят дела у его малышки: уродилась она в мать или в него. Баошань-саньжэнь осмотрела ребенка и заверила его, что с Байцин всё будет в порядке.       Теперь совершенно ясно, что девочка видит отлично. Пусть даже она изо всех сил старается не смотреть на бессмертную. Она так старается, что даже резко разворачивается и бросается наутек без ответа, роняя на землю все свои цветы.       Для малышки она бегает на удивление резво.       Баошань-саньжэнь провожает её взглядом и после минутного колебания следует за ней. В конце концов, эта тропа ведет вон из леса. Она бросает последний взгляд на свое ложе из гниющих листьев и на озеро, у которого уснула. Здесь царит покой.       Быть может, это ненадолго: как-никак, теперь по земле бродит еще одно бессмертное существо. Баошань-саньжэнь невольно сожалеет, что не видит одинокий силуэт Лань И, стоящий там, на озере. Но Лань И, та, которую она любила и потеряла, ушла, и единственное бессмертие, которого она достигла, заключалось в страданиях, обративших её в потерянного призрака Курганов.       Баошань-саньжэнь выходит из леса и видит, что девочка уже сидит на руках у какого-то мальчишки.       — Я же сколько раз тебе говорил не соваться в лес одной, слепая ты козявка, какого чёрта! Мы же тебя искали!       Баошань-саньжэнь удивленно хлопает глазами, прежде чем осознать, что этот голос ей знаком.       — Сюэ Ян?       Мальчишка замирает и вскидывает взгляд.       — Ох, бля!       И с этими словами тут же роняет малышку. Маленькая Байцин падает кубарем, но перекатывается по земле, вскакивает на ноги и в отместку тут же пинает его по колену. Сюэ Ян вскрикивает, хватает девчонку за шиворот и встряхивает, после чего выдает:       — Бля, не делай так, ты… А. Ты проснулась?! Кстати, теперь я Сюэ Чэнмэй!       Не видя причин это отрицать, Баошань-саньжэнь кивает. Значит ли это, что ему уже исполнилось двадцать? Или за двадцать? Ей никак не удается вспомнить, сколько именно ему лет.       — Какого вообще хрена, — ворчит Сюэ Ян.       — Какого хрена, — со служащей ухмылкой передразнивает Байцин.       — Заткнись! — обрывает её Сюэ Ян. — Ты ведь знала об этом, потому и бежала со всех ног, почему мне не сказала?       Байцин закрывает ладошками глаза и щебечет:       — Не вижу.       — Не видишь! Ни хрена ты не видишь! Когда тебе надо, ты всё прекрасно видишь!       Баошань-саньжэнь наблюдает за их перебранкой и ловит себя на мысли, что за время её отсутствия на горе стало довольно живо.       — Сколько времени прошло с тех пор, как я была здесь в последний раз? — спрашивает она, когда они, кажется, немного успокаиваются.       — Три года! Ни хрена себе вздремнула! — сердито отвечает Сюэ Ян. — Ты сказала, что просто пойдешь собрать трав!       Он раскрывает ладони, словно требуя эти самые травы даже три года спустя, и маленькая девочка повторяет его жест, хотя на полпути, кажется, вспоминает, что изображает слепую, и смещается влево, будто перепутав, где стоит Баошань-саньжэнь.       — Понимаю, — говорит Баошань-саньжэнь и, вытащив застрявший в волосах сухой лист, опускает его на раскрытую ладонь Сюэ Яна.       Байцин хихикает, находя всё происходящее неописуемо забавным — особенно выражение лица Сюэ Яна. Тот ворчит:       — Похоже, у тебя в дополнение к плесени отросло еще и чувство юмора! Ну и грязная же ты, шла бы лучше искупалась, прежде чем показываться Синчэню.       — Синчэнь всё еще здесь? — спрашивает она с неподдельным удивлением.       — А где ему, по-твоему, еще быть?!       Далеко. Снаружи. Она была почти уверена, что в прошлом он к этому времени уже ушел странствовать по свету. Правда, она не помнила точно, был ли он к тому моменту уже покалечен и слеп — воспоминания о прошлой временной шкале оставались туманными. Но она помнила, что перед тем, как она уснула ради защиты барьера, Сяо Синчэнь часто отлучался во внешний мир: в храм Байсюэ и в Пристань Лотоса. Она ожидала, что его путешествия постепенно станут всё дольше, пока в один прекрасный день назад не вернется лишь её духовный питомец.       Не успевает она толком возразить, как Сюэ Ян впихивает Байцин ей в руки, хватает бессмертную за запястье и тащит к храму. Баошань-саньжэнь без труда поспевает за ним, но её удивляет его реакция. А маленькая девочка у неё на руках начинает возиться.       — У тебя разве нет родителей? — спрашивает она кроху.       — Мой папа работает. Мама спит, как и ты, но не так долго, — отвечает та.       — Сегодня слишком светло для её матери… А отец служит у нас торговцем: продает наши товары и привозит из внешнего мира то, чего нам не хватает.       — Вы открыли путь к моей горе? — сурово выговаривает она.       Сюэ Ян останавливается и резко оборачивается, вскипая от гнева:       — Тебя тут не было, так что нечего жаловаться! Если тебя это не устраивает, не надо было дрыхнуть три года! Особенно после того, как мы сказали, что вылечим тебя, а ты и слушать не пожелала, сама всё за всех решила — будто у нас ничего не выйдет — и сделала по-своему!       Это всё еще её дом, и она предельно ясно ответила им «нет». Покидать гору дозволялось исключительно Сюэ Яну и Сяо Синчэню, и то лишь в сопровождении её духовного зверя, дабы тот помог, если что-то пойдет не так! А единственным человеком, кому разрешалось входить, была Цансэ-саньжэнь! Ах, надо было стоять на своем и отказать абсолютно всем! Стоит лишь начать делать исключения — и ты уже на скользкой дорожке. Сюэ Ян, должно быть, замечает её гнев, потому что его ухмылка становится шире, и он произносит точь-в-точь как мелкий пакостник:       — А еще, пока тебя не было, мы разрешили Сун Цзычэню и нескольким монахам из храма Байсюэ войти сюда, чтобы изучить владение. И вся эта толпа, которая шляется туда-сюда, время от времени притаскивает какого-нибудь уличного оборвыша, которого Сяо Синчэнь принимается обучать твоим техникам.       Опять это слово — «владение». Баошань-саньжэнь хмурится. Вот почему она была так уверена, что им ни за что не исправить барьер вокруг её деревни. Это никакое не владение, он совершенно не похож на заклятие, описанное в тех свитках. Они ищут совсем не в том направлении! Да к тому же еще и дети?..       — Ах… Сюэ Ян, вот ты где. Ты почувствовал землетрясе… Наставница?!       Легок на помине: перед Баошань-саньжэнь предстает её бывший ученик. Нынешний облик Сяо Синчэня пугает: он слишком сильно напоминает ей о том дне, когда юноша явился к ней, умоляя исцелить человека, который… Что ж, который стоит прямо сейчас подле него. Сун Цзычэнь. От этого по её спине пробегает дрожь, и ей приходится моргнуть дважды, дабы удостовериться, что оба они целы, невредимы и безоружны. И глаза у обоих на месте.       Бесконечно далекая от подобных мыслей маленькая Байцин извивается так отчаянно, что вырывается из рук Баошань-саньжэнь и бежит прямиком к Сяо Синчэню, раскинув ручки:       — Братец, на ручки! На ручки!       Сяо Синчэнь настолько потрясен присутствием наставницы, что ему требуется время, чтобы прийти в себя. А когда он наконец реагирует, то неуклюже подхватывает девчушку, так и не сводя глаз со своей учительницы.       — Не потакай ей! Эта слепая козявка строит из себя младенца только потому, что ты ей позволяешь, — предупреждает Сюэ Ян.       — Я маленькая! — подтверждает Байцин, показывая ему язык. — Братец, дашь конфетку?       Сяо Синчэнь словно пробуждается от наваждения и наконец переводит взгляд с наставницы на малышку. Его лицо смягчается; улыбнувшись Сюэ Яну, он говорит:       — Нет ничего плохого в том, чтобы побаловать её, А-Цин еще совсем кроха. — С этими словами он достает из складок своего халата завернутую в обертку конфету и протягивает её пришедшей в восторг девочке.       — Эй! Ну уж нет! Нечестно, это любимчики! Я тоже хочу! А ну дай! — протестует Сюэ Ян, подбегая к нему и попутно выпуская из пальцев запястье Баошань-саньжэнь.       — Разве ты не староват для конфет? — глухим голосом спрашивает Сунь Цзычэнь.       Сюэ Ян сердито зыркает на него, а затем поворачивается к Сяо Синчэню, ухмыляясь еще шире:       — Тогда я заберу его долю, раз уж он считает себя слишком взрослым для этого.       Сяо Синчэнь открыто смеется и делится сладостью с Сюэ Яном, а Сунь Цзычэнь провожает его потеплевшим взглядом. Баошань-саньжэнь не может этого не заметить. В её голове проносится мысль, что ей нужно как можно скорее поговорить с Сяо Синчэнем о парном совершенствовании и обо всем сопутствующем. Но не успевает она углубиться в эти размышления, как её бывший ученик подходит к ней, по-прежнему держа малышку на руках так непринужденно, словно для него это самое естественное занятие на свете.       Пожалуй, так оно и было: Сюэ Ян ведь обмолвился, что тот подбирает уличных сирот и обучает их, точь-в-точь как когда-то поступала сама Баошань-саньжэнь.       — Я так рад вашему возвращению, Наставница, — мягко произносит Сяо Синчэнь.       Баошань-саньжэнь не может разделить его радости — ей бы хотелось спать без конца. Но раз уж она проснулась, придется с этим как-то разбираться.       — А я буду рад её возвращению только после того, как она помоется! — заявляет Сюэ Ян.       Сяо Синчэнь снова тихонько смеется, а Сунь Цзычэнь густо краснеет, будто сама мысль о том, что бессмертной требуется омовение, не укладывается у него в голове. Впрочем, Баошань-саньжэнь прекрасно осознает, что прямо сейчас ей это действительно необходимо.       — Это может подождать, — тем не менее роняет она. — Меня вырвало из сна землетрясение.       — Возникли какие-то проблемы с вла… то есть с барьером? — спрашивает Сяо Синчэнь, и она замечает его попытку проявить тактичность.       — О да, от него у меня в животе как-то странно заурчало, — подмечает Сюэ Ян.       Баошань-саньжэнь качает головой и отвечает:       — Нет, это означает, что по земле теперь бродит новый бессмертный.       Землетрясение не должно было отозваться в золотых ядрах заклинателей этого мира, если только новоявленный бессмертный тоже не ответил отказом на вознесение. При её признании глаза мужчин округляются, из чего она делает вывод, что этот бессмертный — не кто-то из них и не из местных жителей. Но в какой-то мере она этого и ожидала.       В прошлой временной шкале не было никакого появления нового бессмертного, а это могло означать лишь одно: им стал человек, которого здесь уже быть не должно. Кто-то, кому следовало давно погибнуть. В её душе крепнет предчувствие, и в мыслях всплывает конкретное имя, пусть оно и оставляет странный осадок. Горько-сладкий привкус, в котором страх мешается с надеждой.       — Скажите мне… Жива ли сейчас Цансэ-саньжэнь?