Горящие крыши

      6 лет назад — Совет в ордене Цинхэ Не       «Нам нужно принести клятву побратимства!»       Предложение Сичэня всё еще звучало в ушах Не Минцзюэ спустя несколько часов. А началось всё просто: какой-то ученик Не совершенно запутался из-за того, что Цзян Чэн, Вэй Усянь и Цзян Яньли называли друг друга братьями и сестрой. В манере клана Не упомянутый ученик высказал им это без всякого такта, устроив настоящий переполох среди парней. Цзян Чэн топнул ногой и заявил всем, что Вэй Усянь — его брат в первую очередь, тогда как Вэй Усянь провозгласил, что они втроем принесли клятву братства еще в прошлом году с согласия родителей. Не Минцзюэ пришлось лично утаскивать глупого ученика, пока тот не ляпнул глупость вроде «это не считается так же, как кровное родство», после чего Мэн Яо удалось сгладить ситуацию. Когда кризис миновал, Лань Сичэнь повернулся к Мэн Яо и к нему и предложил это. Хотя, конечно, Сичэнь никогда ничего не просил, не подкрепив это вескими причинами, словно ему постоянно требовалось оправдание для собственных желаний:       «Это было бы идеально! Так А-Яо больше никогда не придется называть нас по вежливым именам, он станет нам родным и ему больше не придется беспокоиться о разнице в статусе!»       Не Минцзюэ нахмурился, не желая лишний раз вспоминать о споре, разгоревшемся сегодня днем. Он всё еще злился из-за этого. Даже если Лань Сичэнь приводил отличные доводы, это всколыхнуло воспоминания о том, как всего несколько месяцев назад у Мэн Яо случилась болезненная встреча со старыми клиентами его матери, которые украли его первый поцелуй и наговорили ему ужасных, отвратительных вещей. И да, это напоминание сработало: теперь Минцзюэ злился и на А-Яо за то, что тот был таким сложным, и на ублюдков, которые заставили его друга так себя чувствовать. Не то чтобы он забыл об этом, но он думал, что парень уже перешагнул через это. Прошло ведь уже несколько месяцев! Виновные были наказаны. Теперь он в безопасности, а значит, это больше не имело значения, верно?       Так или иначе, аргумент Лань Сичэня вновь звучал разумно, а его желание сопровождалось обнадеживающей улыбкой.       Мэн Яо, конечно же, сдался первым; он уступил и произнес:       — Я мог бы кое-что устроить, попросить на постоялом дворе церемониального чая, и мы могли бы провести обряд сегодня вечером, только втроем.       Они прекрасно понимали, что не смогут за час организовать полноценную клятву названого братства с одобрения родителей. Они поговорят с ними об этом в другой день, когда никто не будет так занят, но пока и тайный обряд сойдет на ура. Если это могло порадовать Лань Сичэня и дать Мэн Яо чувство защищенности, то Не Минцзюэ больше ничего и не требовалось.       И вот он стоял на постоялом дворе, где разместился орден Цзян, поджидая своих лучших друзей. Он предупредил отца, что вернется поздно, и отец лишь отмахнулся со смехом, велев ему развлекаться и наслаждаться юностью. Совершенно не заботясь о приближающемся турнире и намекая… Что ж, Не Минцзюэ исполнилось восемнадцать, и он уже привык, что все вокруг намекают на подобное каждый раз, стоит ему вернуться после захода солнца. Или пересечься взглядом с какой-нибудь проходящей мимо девушкой. Или просто коснуться кого-то за пределами тренировок.       Он это ненавидел.       Даже вторая матушка подшучивала над этим, словно было в порядке вещей, что всё его свободное время уходит исключительно на амурные похождения. Масла в огонь подливало и то, что другие его сверстники, похоже, были с этим согласны: даже Шиюй, да и Ванжун порой заводили разговоры о мужьях. Чёрт, да даже Не Цзунхуэй, его собственный кузен, который вообще недолюбливал все эти дела сердечные, по уши влюбился в Цзян Яньли и то и дело терял нить разговора, стоило смазливой девчонке оказаться поблизости!       Выходит, это Не Минцзюэ был ненормальным? Хотя сам он чувствовал себя вполне обычно. Это окружающие были невыносимыми, неразумными и слишком зацикленными на этой чепухе. Если у них было столько лишней энергии, им следовало пустить её на тренировки. Это приносило куда больше удовлетворения, нежели отношения.       Лань Сичэнь отыскал его первым и мягко взял за руку, увлекая за собой в пустую комнату. Комнату Мэн Яо. Судя по всему, недавнее назначение парня старшим учеником означало, что ему больше не приходилось делить жилье с кем-то еще. Мэн Яо появился лишь мгновением позже, неся в руках кувшин и три чарки.       — Я видел, как моя матушка приносила клятву сестринства с Цансэ-саньжэнь, так что помню, как нам следует поступить, — произнес он, принимаясь расставлять «набор».       Лань Сичэнь всё это время буквально светился от счастья, так что оно того стоило. Порой Не Минцзюэ с трудом верилось, что оба его друга младше него, но сейчас был как раз тот случай. Хотя приходилось признать, что он и сам ощутил укол мальчишеского задора.       Мэн Яо протянул им обоим чарки, наполненные церемониальным чаем, показал нужное движение и зачитал текст клятвы, которую им надлежало произнести перед тем, как осушить сосуды. Они повторили вслед за ним слова, а затем сделали по глотку.       Не Минцзюэ удивленно вскинул бровь, почувствовав вкус жидкости. На чай это похоже не было — скорее на алкоголь. Причем весьма крепкий! Он хмуро взглянул на друга, но тот и сам потрясенно уставился в свою чарку, прижав ладонь к губам. Что за чертовщина…       — А-Яо, ты уверен, что это…       — А на вкус сладкое, мне нравится! — объявил Лань Сичэнь.       И в следующее мгновение рухнул на пол, точно марионетка, которой перерезали нити. Не Минцзюэ едва успел подхватить его, прежде чем тот приложился головой о стол.       Поднялась паника.       — Мне так жаль! Я, должно быть, перепутал кувшины! — без конца извинялся Мэн Яо.       Где-то на другом постоялом дворе Цансэ-саньжэнь, весело праздновавшая воссоединение со своим дядей, весьма удивилась, обнаружив вместо заказанного ею крепчайшего вина ордена Не церемониальный чай. Она подумала было, не подменил ли его втихаря её новоиспеченный муж, но Вэй Чанцзэ обычно не запрещал ей пить. Должно быть, вышла чистая оплошность. Что ж, оставалось надеяться, что кто-то вовсю наслаждается её заказом и проводит незабываемую ночь!       Не Минцзюэ пока не спешил бы назвать свою ночь незабываемой. К счастью, Лань Сичэнь, похоже, всего лишь уснул, а не… отравился насмерть или что-то в этом роде. Не Минцзюэ помнил, каким тот был во хмелю на свадьбе Вэев, так что знал: совсем скоро Сичэнь очнется и станет на редкость странным и неуемно восторженным. От греха подальше он отказался покидать комнату, пока Мэн Яо запирал дверь и окно.       И действительно, всего пару минут спустя Лань Сичэнь воспрянул ото сна, и первым же делом громогласно заявил, что немедленно расскажет дяде о том, что у него теперь есть названые братья.       — Может, как-нибудь потом, — забавляясь, попытался утихомирить его Не Минцзюэ.       — Но я хочу сказать ему прямо сейчас! — надулся Сичэнь, хватая его за руку и крепко её обнимая. — У меня два самых лучших названых брата во всем мире!!       — Сичэнь… мне так жаль… — попытался вставить Мэн Яо, но от этих слов Сичэнь лишь возмущенно ахнул.       — Ты не можешь теперь звать меня Сичэнем! Мы ведь договорились… — он икнул. — Договорились, что ты должен звать меня братом!! А-Яо, назови меня братом?       — С-Сюнчжан?       — Нет!! Так меня зовет Ванцзи, не смей воровать!       — …Ах… Тогда… Эр-… кхм…       Лицо Мэн Яо слегка порозовело, и, к полному изумлению Минцзюэ, он единым махом осушил еще одну чарку «чая». Затем издал странный горловой звук, словно уже успел пожалеть о содеянном, и выдавил:       — …Эр-гэ?       Лань Сичэнь едва не запрыгал от восторга.       — Еще раз! — попросил он со звездами в глазах.       Не Минцзюэ хмыкнул, глядя, как Мэн Яо из последних сил пытается наскрести мужества, дабы снова назвать Сичэня «Эр-гэ». То ли дело наедине — парень без особого труда честил его «вепрем»! Вот уж где любимчики! (Ладно, положим, не совсем так: Не Минцзюэ приходилось изводить парня до тех пор, пока тот в ярости не выкрикивал это прозвище, но всё же это было частью их игры. Как и шутливый уговор с Сичэнем: Минцзюэ дразнил его, пока тот не звал его вепрем! Это была их фишка!) Однако выдать свою реакцию было ошибкой, поскольку это переключило внимание хмельного Сичэня на него.       — И ты тоже, Да-гэ!       — Да-гэ? — неверующе переспросил он. — Значит, А-Яо не может звать тебя Сюнчжаном, потому что это исключительное право Ванцзи, но ты можешь звать меня Да-гэ, прямо как Хуайсан?       — Да! — так и просиял Лань Сичэнь, в своем хмельном состоянии неспособный разглядеть в этой логике ни единого изъяна.       Не то чтобы Не Минцзюэ был против: окруженный толпой младших детей, он давно привык, что многие повадились звать его «Да-гэ». Вэй Усянь и Ванжун, которые и так были членами семьи и имели на это неотъемлемое право, вовсе не помогали другим избавиться от этой привычки. Однажды Цзинь Цзысюнь даже случайно назвал Не Минцзюэ «Да-гэ» (а затем бросился наутек, весь пунцовый, и вернулся лишь четыре часа спустя, ведя себя так, словно ничего не произошло).       Лань Сичэнь, пьяный в стельку, тем временем продолжал развивать свою неуклюжую мысль в полном одиночестве.       — А А-Яо всё еще А-Яо!! Или Сань-ди! — прошептал он, будто только что осознал это и нашел потрясающим. — Скажи «Сань-ди»! Да-гэ, ну давай, назови его Сань-ди!       Хмельной Сичэнь, судя по всему, напрочь позабыл о приличиях и личном пространстве. Он подошел к Не Минцзюэ, бесцеремонно перехватил уголки его губ большими пальцами и надавил, пока они не сложились в нужное слово. Не Минцзюэ лишь забавляясь закатил глаза.       — Ладно… Эр-ди, Сань-ди, — ответил он со смешком.       Лань Сичэнь снова ахнул — на сей раз счастливо, а Мэн Яо густо залился краской.       — Я люблю тебя, Да-гэ!! — выпалил Лань Сичэнь, роняя голову и утыкаясь лицом в руку Не Минцзюэ, чтобы сжать её еще крепче — так сильно, что стало даже больно. — И тебя я тоже люблю, А-Яо!!! — добавил он, резко перескакивая, чтобы заключить в объятия и А-Яо.       — Любовь?! — переспросил Минцзюэ.       — Любовь, любовь! — согласно закивал Лань Сичэнь. — Я точно знаю, потому что А-Яо и его ямочки — это просто «вау»! А потом я увидел, как ты скидываешь рукав на тренировке, и это было прямо «бам»!!! И это было смущающе, но так хорошо!! Так что я определенно люблю — люблю вас обоих!       Что ж, это было… хм. Странно. Мягко говоря. То, как слово «любовь» всколыхнуло все струны души Не Минцзюэ, было… необычно. Это ощущалось почти приятно. Естественно. Не Минцзюэ было восемнадцать. Все его друзья были либо намного младше него, либо намного старше. Единственным ровесником оставался его кузен Не Цзунхуэй, но у того были… определенные проблемы с любовью. Его родители не любили друг друга, и он об этом знал. Его первая влюбленность в Цзян Яньли оборвалась прежде, чем он успел хоть что-то сказать, и с тех пор оба кузена сошлись на том, что им лучше вообще не касаться подобных тем. Не то чтобы Не Минцзюэ сам горел желанием рассуждать о любви и вожделении. Он никогда толком не понимал, почему старшие так этим одержимы. Отголоски любовных историй, долетавшие до него, звучали слишком запутанно. Конечно, у него остались смутные воспоминания о том, как его отец был влюблен в его мать, и куда более отчетливые — о том, как вторая матушка поддразнивала отца… Но старшие говорили о любви совсем иначе. В их речах не было места добрым жестам, нежным словам или притворным подшучиваниям. Это не походило на тайно принесенный веер, или притворную потерю сознания, чтобы вытащить другого с затянувшегося политического совета, или даже на покупку растений, которым позволяли разрастаться повсюду вопреки аллергии на пыльцу. Когда старшие заговаривали о любви, всё всегда сводилось к задницам, груди и тому, кто краше всех. Не Минцзюэ с таким трудом усматривал во всем этом хоть каплю уважения или доброты, что его просто с души воротило. Порой он и сам чувствовал какое-то влечение. Он не был слепым. Если кто-то был хорош собой, он это замечал и порой даже ощущал отклик. Но ему никогда не было достаточно комфортно с кем-то, чтобы давать себе труд искать подобных отношений. Сама мысль о том, чтобы предстать перед кем-то в таком свете — как некий трофей, завоеванием которого принято хвастать, выкладывая друзьям все свои дурацкие подвиги в постели… Это никогда не казалось чем-то стоящим. С подобным складом ума из него, пожалуй, вышла бы паршивая госпожа Не, он это прекрасно понимал.       Но Лань Сичэнь был достаточно красив, чтобы ради него стоило постараться, растерянно подумал он. И он был слишком благороден, чтобы когда-либо опуститься до подобного; уж он-то точно не стал бы хвастаться этим ни перед Не Минцзюэ, ни перед А-Яо. Как и сам А-Яо. Оба они были прекрасны, им было весело вместе, и даже если они порой спорили, это никогда не заходило далеко. В их компании молчание не тяготило, а каждый разговор был по-настоящему захватывающим. Между ними существовала связь — связь, которую он никогда не чувствовал ни с одной девушкой или кем-то еще. Да и как вообще можно было помыслить о том, чтобы открыть кому-то сердце, если этой связи нет? Так что они со всем справятся. Как тогда, когда они плескались в реках Пристани Лотоса, борясь в воде. Он мог дразнить Мэн Яо, пока тот не надуется и не выложит всё, что у него на уме, и тогда Лань Сичэнь бросался на его защиту, демонстрируя силу, от которой у Не Минцзюэ неизменно подкашивались ноги, пока Мэн Яо замышлял свою месть и выстраивал план, повергавший Не Минцзюэ в искренний восторг. И они могли сражаться и смеяться до упаду — лучшим образом.       Лань Сичэнь и Мэн Яо, вероятно, были близки к понятию чжицзи… Хотя ему еще никогда не доводилось слышать о людях, у которых было бы сразу двое романтических родственных душ… Но ведь у человека три души, так почему бы не иметь двух родственных? У отца Не Минцзюэ было две жены, и он любил их обеих, а они любили его в ответ; все трое были влюблены, и никто не сказал против ни слова. Не Минцзюэ никогда не чувствовал смущения или неловкости рядом с Мэн Яо и Лань Сичэнем. С ними он мог открыться и никогда не ощущал ничего, кроме восхищения и… ну, любви. Это было прекрасно и правильно, и порой он осознавал с поразительной ясностью: «Если в этом мире и есть кто-то, кого я мог бы так любить и о ком мог бы так заботиться, то это определенно они. Я им верю».       Сама мысль о том, чтобы поцеловать их или зайти дальше, вовсе не казалась пустой тратой времени, если вдуматься. Он даже почувствовал легкий укол желания при этой мысли. Просто еще одно приключение, в которое они могли бы пуститься вместе. Пожалуй, ему бы это даже понравилось.       Нет. Снова взглянув на них двоих, на их раскрасневшиеся щеки, он понял наверняка: ему бы это понравилось.       Они будут лучшими друзьями, назваными братьями и возлюбленными одновременно, и это казалось надежным и идеальным.       От этой мысли он удивленно моргнул. Что вообще происходит?       Может, выпивка и на него начинает действовать?.. Конечно, он и раньше замечал ямочки и губы Мэн Яо, замечал, какими гладкими и мягкими были волосы и кожа Лань Сичэня, и да, возможно, порой его взгляд задерживался на них чуть дольше обычного… но ведь они были младше. Ему не следовало. Такое случалось со многими за эти годы — просто мимолетная мысль, вроде непреодолимого желания съездить кому-то назойливому по носу или ущипнуть брата за щеку. Не личность, а нечто мимолетное, что легко выметалось из головы. И раньше он с легкостью отмахивался от этого… Но теперь, раз уж Сичэнь чувствует то же самое, возможно, не стоит закрываться? Возможно, стоит попробовать, как вечно советовали старшие и семья.       В конце концов, разница в три и четыре года — это ведь не так уж страшно, верно?       Нет, это определенно страшно! Чёрт, у А-Яо даже вежливого имени еще нет! В мире заклинателей их признавали как учеников орденов, но в полной мере взрослыми они еще не считались. Еще нет. Он не мог…       Любовь — занятие для взрослых.       Тогда когда наступит подходящее время, чтобы ответить Сичэню? Конечно, он чувствовал, что должен как-то отреагировать на эти чувства. Было бы грубо просто принять их, сказать «спасибо» и перевести тему, верно? Минцзюэ не хотел, чтобы его друг решил, будто его не любят прямо сейчас. Поэтому ему нужно поступить так, как всегда поступал А-Яо: ответить отказом, но предложить решение, дабы тот не почувствовал себя отвергнутым! Например: «Не прямо сейчас, но, возможно, когда мы станем старше, когда ты протрезвеешь, когда…»       Когда им всем исполнится по двадцать? Сработает ли это, если им всем будет по двадцать, они будут трезвыми и согласными на это?       Он уже собирался разузнать подробности, когда Мэн Яо стряхнул с себя оцепенение и спросил:       — Ты ведь любишь всех своих братьев, верно, Эр-гэ?       — Да!! Я люблю их всех! И Ванцзи тоже! — добавил Лань Сичэнь с неуемным восторгом. — Он такой милашка, когда гладит кроликов… Я тоже люблю кроликов!!       Ах. Ну что ж. Не Минцзюэ не стал слишком глубоко анализировать укол разочарования, который ощутил в этот миг. Это были всего лишь пьяные ужимки Лань Сичэня. И видит бог, парню будет так стыдно, если он узнает о своих оговорках. Не Минцзюэ беззвучно пообещал себе никогда ему об этом не напоминать. К тому же, если бы тот действительно был влюблен в Не Минцзюэ, он бы рано или поздно признался сам, верно? Ведь именно так всё и устроено, а Лань Сичэнь — не Мэн Яо, из него не пришлось бы часами вытягивать признания. И, пожалуй, оно и к лучшему: было бы довольно глупо принести друг другу клятву братства, а потом внезапно решить, что они не братья, а партнеры. Это бы всё только усложнило.       Чёрт, а ведь он был прав: любовь — штука сложная, и без неё жизнь куда проще.       К слову об излишней сложности: Мэн Яо снова пригубил чарку с алкоголем. Не Минцзюэ выхватил её у него, едва заметив это. Если уж на самого Не Минцзюэ подействовала одна-единственная чарка, он даже представить себе не мог, как это скажется на его друге! А-Яо был крошечным и хрупким, и да, во многих отношениях он был сильнее большинства, но посмотрите, в каком состоянии Сичэнь?! А ведь Сичэнь — сильнейший человек из всех, кого Минцзюэ знал в их поколении!       — Не беспокойся, Да-гэ, — произнес Мэн Яо. — В детстве мне то и дело приходилось допивать чарки в публичном доме, так что алкоголь я переношу довольно сносно. К тому же нам нужно избавиться от улик.       В его словах было слишком много того, что внушало тревогу. Первым делом — сам его тон и то, как он назвал Не Минцзюэ «Да-гэ»: это попало прямиком в сердце Минцзюэ, точь-в-точь как признание Лань Сичэня. А затем и всё остальное! Всё прочее! Мэн Яо крайне редко заговаривал о своем детстве в борделе — им прошлым летом пришлось часами его успоивать, прежде чем он признался, что сотворили с ним старые клиенты его матери!.. И наконец:       — Что значит «избавиться от улик»?!       — Если Вэй-цзюцзю застанет нас пьяными, он с нас три шкуры спустит. Мы закончим как личи, — совершенно серьезно ответил Мэн Яо.       — Личи вкусные, — прокомментировал Сичэнь.       — Ты имеешь в виду личи, фрукт…       — Но это нехорошо!! — вскрикнул Лань Сичэнь и, прежде чем Не Минцзюэ успел его остановить, сделал глоток прямо из кувшина. — Никто не смеет обижать моих названых братьев, я их люблю!!!       «Спасите…» — в полном замешательстве подумал Не Минцзюэ.       К счастью, ему удалось усадить их обоих на кровать. К несчастью, он, должно быть, и сам немного опьянел — он не привык пить, и, как и любовные истории, это было тем, от чего старшие получали удовольствие, а он нет. Так что самое умное, до чего он додумался, чтобы избавиться от кувшина, было вовсе не вылить его в окно… Нет… Он решил осушить его сам.       — Давай!! Давай!! — ритмично захлопал в ладоши Лань Сичэнь.       — Ты сможешь, Да-гэ!! — подбадривал Мэн Яо.       После этого всё стало немного размытым и отрывочным. Он помнил, как вел долгий разговор с Мэн Яо и Лань Сичэнем о животных, и в какой-то момент Мэн Яо с чрезмерной гордостью заявил:       — У акул два члена!       «Откуда ты вообще это знаешь?!» — помнится, подумал Не Минцзюэ — и спросил, но так и не получил ответа, кроме странной реплики Лань Сичэня:       — Мы лучше акул! У нас три члена!!!       От этого Не Минцзюэ рассмеялся слишком сильно, скорее из-за того, что Лань Сичэнь произнес слово «член», нежели из-за самой информации.       Он также помнил, как оба подростка повисли у него на руках, пока он кружился, пока все они не взмолились о пощаде, потому что их начало тошнить… И они рухнули на кровать и что-то сломали. Никто из них не сломал костей, но определенно раздался треск, который Сичэнь почему-то решил проигнорировать, поскольку:       — А-Яо украл его первый поцелуй, Да-гэ!!       — Я заберу его обратно! — взревел он. — Только назови мне имена!!       — Ты не можешь этого сделать! — запротестовал Мэн Яо. — Я не хочу навлекать на тебя неприятности!       — Какие еще неприятности?! Опять эти неприятности! Я не понимаю, как ты умудряешься так легко находить неприятности!!       — Нам нужен… переводчик, — икнув, согласился Лань Сичэнь. — Переводчик неприятностей, чтобы мы знали, когда А-Яо в беде…       — Вроде тайного языка! — закричал Мэн Яо, вскакивая на ноги так, словно ему в голову пришла лучшая идея в мире. — Я создам его! — заявил он, после чего подбежал к столу и поспешно схватил тушь и бумагу.       Это почему-то закончилось тем, что Лань Сичэнь нарисовал ему тушью усы и глупо хихикал, пока Мэн Яо писал на рукаве Лань Сичэня вместо бумаги. Не Минцзюэ смутно подумал, что им придется отрезать этот рукав, а затем вспомнил сказы об обрезанном рукаве и громко фыркнул. От этого глаза Мэн Яо округлились в два раза, а Лань Сичэнь потихоньку рассмеялся и покраснел.       — Вот! Смотрите! Я кое-что придумал! — заявил Мэн Яо некоторое время спустя и перенес свои писательские изыскания на постельную простыню вместо их одежды. — Если я вложу немного духовной энергии в кисть, когда пишу иероглиф… а затем добавлю воды…       Он поискал глазами воду и не нашел её, но это не помешало ему продолжить объяснения, ведь А-Яо обожал что-то объяснять, он был умен и часто оказывался прав (за исключением тех случаев, когда ошибался и глупил).       — Тогда она не смоется водой! И бум! Тайное послание!       — Это идеально!! — просиял Лань Сичэнь, снова хлопая в ладоши.       — Нам нужна секретная фраза, чтобы мы знали, когда нужно бросать письма в воду! — решил тогда Мэн Яо. — Что-то вроде… «Не утопи рыбу!» К слову, вы знали, что рыба на самом деле может утонуть?       — Нет!! Почему? Как??       — Это Вэнь Цин мне рассказала, она тренируется на мертвых рыбах, сшивает их обратно и…       Не Минцзюэ посмотрел на письмо и проворчал, пока Лань Сичэнь сокрушался о тонущих рыбах.       — Не люблю секреты! Не люблю двойные смыслы! Почему вы не можете всегда говорить прямо?       — Я не очень прямой! Я… я круг!       — А я могу провести прямую линию! — заявил Лань Сичэнь, пытаясь провести линию кистью А-Яо. Вот только линия у него вышла совсем не прямая.       Любуясь своей работой, он решил, что если А-Яо — круг, то Да-гэ — квадрат, а сам он будет треугольником. Следом он нарисовал себе тушью эспаньолку и задумался: а что, если его дядя — это просто усы? Не Минцзюэ уже терялся во всех этих нюансах и, честно говоря, подумал:       — Было бы проще, если бы вы просто… не заставляли… и нас хранить секреты! Почему вы всегда всё усложняете больше, чем есть на самом деле?!       — Потому что… — Мэн Яо икнул, а затем попытался отыскать нужные слова на рукаве Сичэня. — Потому что это важно! Для будущего! Нашего будущего! На случай, если…       В этот момент дверь содрогнулась, и кто-то робко спросил из-за неё:       — Яо-шиди, ты в порядке? Я уже какое-то время слышу, как вы болтаете глупости, причем так громко… Обычно ты не шумишь… Всё хорошо? Вы там заперлись? Тебе нужно…       — Яньли!! — обрадовался Сичэнь и направился к двери, без труда отыскав ключ, дабы отпереть её, несмотря на свое нетрезвое состояние.       Дверь отворилась, явив Вэй Чанцзэ, который стоял прямо за спиной Яньли. Выражение его лица сменилось с обеспокоенного на крайне разгневанное за считаные секунды. Мэн Яо хватило присутствия духа заползти под кровать, чтобы спрятаться, пока Лань Сичэнь заплетающимся языком выдавил:       — У нас неприятности?       Не Минцзюэ внезапно понял, почему порой секреты и впрямь необходимы.       Прошло три дня с момента землетрясения, а Юй Цзыюань всё еще не могла до конца поверить в то, что Фэнмянь сообщил ей по колокольчику ордена Цзян. Цансэ-саньжэнь — бессмертная. Какая-то часть её души была слегка раздражена тем, что эта женщина снова изыскала способ выкинуть нечто феноменальное… а другая знала, как её подруга ненавидела саму эту мысль, и потому сочувствовала ей. Остальная, более практичная сторона, размышляла о том, как это поможет им, если им когда-нибудь придется сразиться с Вэнь Жоханем — при условии, что женщина восстановит силы до этого столкновения.       Зато Вэнь Жохань будет в таком бешенстве от того, что кто-то опередил его на пути к бессмертию, и это приносило ей мелочное удовлетворение. В отличие от Фэнмяня, она была вовсе не прочь сразиться с этим типом (хотя, конечно, с большим удовольствием пропустила бы войну и испепелила его напрямую).       — Вторая матушка!       Она повернула голову в сторону Не Минцзюэ. Он руководил тренировкой самых младших учеников под её пристальным надзором и надзором своего отца. Но, судя по всему, он не был так уж сосредоточен, поскольку первым заметил возвращение мачехи. Юй Цзыюань повернула голову; Юй Циньтин, надежно скрытая за своей вуалью, повторила её жест — она занималась обучением служанок в вуалях. Со вздохом её подруга поднялась и заковыляла к главе ордена, помогая ему тоже встать на ноги вместе с остальными служанками под вуалями.       — Минцзюэ! Супруг! Как же приятно вас видеть! — радостно защебетала Вэй Миньянь, раскрывая объятия.       Не Минцзюэ не принял приглашения; он остановился в нескольких шагах и проворчал: «Не при людях!» — отчего его вторая матушка надулась, точно обиженный ребенок. Глава ордена Не Сюйхуай перехватил трость и направился приветствовать свою вторую жену, принимая объятия, от которых отказался его старший сын.       — Ты рано вернулась, — просто сказал он жене после быстрого объятия.       — Я знаю, но в поместье Мо было так страшно… Мы оказались так близко к эпицентру землетрясения, к тому же начался пожар… Я просто не могла не вернуться домой, пока не стряслась новая беда! — всхлипнула Вэй Миньянь.       Сцена выглядела бы убедительнее, если бы за её спиной десятки слуг не разгружали бесчисленные ящики, доверху наполненные красными цветами.       — Пожар? — повторил глава ордена Не, вскинув бровь, особенно глядя на идущую за спиной жены разгрузку.       Юй Цзыюань хмыкнула: похоже, кто-то еще был прекрасно осведомлен о склонности Вэев к пожарам. А также задалась вопросом, собирала ли его жена цветы, пока всё кругом полыхало, или же весьма удобно набрала их аккурат перед началом пожара.       — Да! Это было ужасающе! — продолжала свою роль Вэй Миньянь, ничуть не смутившись подозрений мужа.       Не Минцзюэ был моложе и потому охотнее верил в разыгрываемые его второй матушкой сцены; он нахмурился и обеспокоенно спросил:       — В поместье Мо все целы? Может, нам стоит отправить подкрепление?       — О нет, не переживай, твои кузены в порядке. Ну, твой дядя… — она поморщилась. — Мы повздорили… — пробормотала она.       — Повздорили с братом? Из-за чего? Ты сама как? — глава ордена Не нахмурился, и его голос смягчился.       Возможно, он был не так уж невосприимчив к выдумкам своей жены, как полагала Юй Цзыюань. Она закатила глаза. Она терпеть не могла вынужденную необходимость разыгрывать какие-то роли, вот почему она терпеть не могла находиться здесь, в Цинхэ, когда Вэй Миньянь тоже была тут. Но выбора у неё не было. Она спросила, пусть и знала обо всем заранее:       — С Вэй Чанцзэ всё в порядке?       Фэнмянь связывался с ней в день землетрясения, затем — когда потерял след их названых брата и сестры, и снова — когда отыскал их. Юй Цзыюань знала всё, насколько позволял жестовый язык ордена Цзян. Физически все были в безопасности.       В эмоциональном плане это совсем другая история, но с настроением Вэй Чанцзэ всегда были проблемы. Вэй Миньянь, однако, как и ожидалось, не говорит правды: «Да, конечно… но этот идиот как раз устраивал ночную охоту в тех краях, когда случилось землетрясение! Он искал огненных ящериц… А потом увидел, что в районе деревни дафаньских Вэней начался пожар, и этот дурак, особо не раздумывая, бросился на помощь! Но огонь полыхал так сильно, что он не смог добраться вовремя, да вдобавок ко всему еще и руку сильно обжёг! Я так испугалась, что отругала его, и теперь он дуется!»       Юй Цзыюань борется с желанием фыркнуть на эту ложь и выжидает, пока Вэй Миньянь мучительно долго и медленно рассеивает всеобщую тревогу по поводу искалеченной руки Вэй Чанцзэ. Не Минцзюэ не отличается таким терпением, и он прерывает воркование отца с матерью, чтобы спросить:       — А что с дафаньскими Вэнями?       Юй Цзыюань выгибает бровь. Когда она в последний раз видела Не Минцзюэ — хотя стоит признать, что это было давно, — мальчишка был в ярости на Вэнь Цин, Вэнь Нина и Мэн Яо одновременно. Она бросает взгляд на Юй Циньтин, но вуаль мешает разглядеть выражение лица подруги, так что она ничего не может понять. Юй Цзыюань полагает, что даже разгневанный Не Минцзюэ всё равно беспокоится о благополучии семей своих друзей.       Вэй Миньянь неловко переминается с ноги на ногу.       — Мне жаль, Минцзюэ…       Ей больше ничего не приходится говорить. Не Минцзюэ хмурится еще сильнее и опускает взгляд.       — Вэнь Цин и Вэнь Нин уже знают? — бормочет он после ужасно долгого молчания.       — Предупредить её о родственниках — это забота Вэнь Жоханя, — холодно произносит глава ордена Не.       — Что? Мы не можем позволить ему принести им эту весть! Он же преподнесет её ужасно!       — Нет хорошего способа сообщить весть о смерти близкого… — говорит Не Сюйхуай, и его глаза темнеют от грусти. — Думаешь, ты справишься с этим намного лучше Вэнь Жоханя? — добавляет глава ордена Не, вскидывая бровь.       Юй Цзыюань делает то же самое: Не никогда не славились своим тактом. Порой она задается вопросом, не было ли у неё с ними общих предков. Хотя вовсе не обязательно быть родственниками всем людям со скверным характером, рассуждает она. В конце концов, у них и так слишком много разросшейся родни из-за Вэев.       — У меня есть кое-что, способное это исправить, — говорит Вэй Миньянь, доставая из складок халата письмо. — Я написала его вместе с братом. Ты мог бы передать его Вэй Усяню… К счастью, он сможет преподнести им эту весть чуть лучше, чем то, что может выкинуть Вэнь Жохань. Я слышала, Минцзюэ, что Яо-эр сейчас как раз находится в Облачных Глубинах вместе с братом и сестрой Вэнь.       Глаза Не Минцзюэ округляются. Вовсе не потому, что он не знает о присутствии Мэн Яо там — об этом ему известно. Юй Цзыюань слышала, как он ворчал по поводу его нового вежливого имени в перерывах между тренировками. Судя по всему, Не Хуайсан регулярно шлет письма семье и посвящает всех во всё, что происходит в Облачных Глубинах, за исключением собственных успехов в учебе.       Не Минцзюэ со странным выражением лица смотрит на письмо мачехи, а затем переводит взгляд на отца.       Юй Цзыюань скрещивает руки на груди, недовольная таким поворотом событий. Судя по тому, что Вэй Чанцзэ говорил им перед уходом, план заключался в том, чтобы связаться с ребятами по Колокольчику Ясности, дабы они могли передать тайну. Она понимает, что использование Не Минцзюэ в качестве гонца снимет возможные подозрения с ордена Цзян, поскольку не они будут нести весть, о которой еще не должны знать, но всё же… Если Не Минцзюэ уедет, Нечистая Юдоль останется уязвимой, лишившись сильного лидера во главе.       Дело в том, что золотое ядро Не Сюйхуая потеряло стабильность и опустело еще годы назад. Первое искажение ци помешало ему должным образом исцелить раны, вызванные кризисом. Когда-то теплилась надежда, что он сумеет восстановиться, если его ядро уцелеет… но второе искажение ци лишило его ядра окончательно. Вдобавок ко всему, оно выжгло часть окружающих меридианов, сделав невозможным его повторное взращивание. Конечно, заклинатели Не способны выдержать любое нападение и не нуждаются в защите лидера, и в теории орден может функционировать и с чисто номинальным главой. Но теория теорией, а реальность зачастую иная. Подобное положение ставит Не Сюйхуая под угрозу свержения. Он не сможет пережить покушение, а некоторые из его подчиненных могут усомниться в своей верности. В конце концов, с какой стати им подчиняться приказам того, кто слабее их?       Не Минцзюэ тоже знает об этом, и именно поэтому, вероятно, сейчас колеблется. И всё же, обдумав свои слова, Не Минцзюэ наконец берет письмо в руку и произносит:       — Мы в долгу жизни перед дафаньскими Вэнями.       — Так и скажи, что просто хочешь поехать повидаться с друзьями, — усмехается глава ордена Не.       — Я хочу поехать повидаться с друзьями, — с решимостью подтверждает Не Минцзюэ. — Но мы также должны дафаньским Вэням долг жизни.       От этих слов окружающие по меньшей мере улыбаются, даже Юй Цзыюань. Юй Циньтин качает головой, её плечи вздрагивают от смеха.       — Значит, так и поступи. Глава ордена Лань прислал запрос о встрече в начале этого месяца, так что, полагаю, я бы в любом случае тебя отправил… И тебе придется оставаться там до тех пор, пока вопрос, который он хочет с тобой обсудить, не будет решен. Будь моими ушами и голосом. — Не Сюйхуай хмыкает, глядя, как довольная ухмылка его сына становится шире. — А еще проследи, чтобы твой младший брат действительно занимался, как обещал. Пусть лучше налегает на упражнения с саблей.       — Я об этом позабочусь, — решительно клянется Не Минцзюэ. — А ты береги себя и будь осторожен, я вернусь в мгновение ока, стоит тебе только позвать.       Вэй Миньянь короткое мгновение смотрит на них обоих, явно счастливая, пусть и прячется за своим веером, а затем переводит взгляд в сторону Юй Цзыюань. А точнее, на Юй Циньтин:       — Вы по пути сопроводите моего сына в Облачные Глубины.       Юй Цзыюань улыбается, когда её подруга кивает в ответ.       — Вторая матушка, тебе стоит оставить всех служанок в вуалях здесь, я и сам прекрасно могу постоять за себя, — тут же начинает жаловаться Не Минцзюэ. — Из-за присутствия твоей служанки мне придется пересесть в повозку, и это займет целую вечность, в то время как на мече я мог бы добраться до Облачных Глубин уже к завтрашнему полудню. Это пустая трата ресурсов и времени.       Но Вэй Миньянь упряма — как-никак, она из Вэей. Её глаза наполняются притворными слезами:       — Не поступай так со мной, ты же знаешь, иначе я буду места себе не находить от вечного беспокойства! У нас достаточно слуг, чтобы выделить тебе одного и унять мои страхи! Я никак не смогу узнать, что ты добрался в целости и сохранности, пока до меня не дойдет письмо! Если не делаешь этого ради себя, сделай ради меня!       — Но ведь уйдут дни на то, чтобы добраться туда, и чтобы служанка вернулась обратно с вестью, тогда как если я отправлюсь один и просто заплачу посыльному, чтобы он доставил тебе письмо…       — Я не доверяю случайным посыльным, я их не знаю. Письмо ведь так легко подделать!       — Отец, пожалуйста, воззови к её разуму…       — Нет, твоя вторая матушка права. От греха подальше лучше перестраховаться. — И для пущей убедительности он указывает на свою трость, словно она сама по себе была веским доводом. И, пожалуй, так оно и было: лицо Не Минцзюэ становится мрачным и сердитым, он кряхтит, снова скрещивает руки на груди, но в конечном итоге всё же уступает доводам рассудка.       — Полагаю, я избавлю всех от хлопот, связанных с вашими переживаниями за меня здесь.       — Спасибо, Минцзюэ! А теперь… тебе лучше пойти и собраться, чем быстрее ты будешь готов...       Минцзюэ исчезает прежде, чем его вторая матушка успевает закончить фразу, и Не Сюйхуай вздыхает.       — Уверен, на треть причина его столь скорых сборов кроется в желании сбежать от бумажной волокиты.       — Бумажная волокита? Что ты имеешь в виду под бумажной волокитой, Сюйхуай?       — Ну, у нас был гость, я не мог этим заниматься, — ухмыляется Не Сюйхуай.       Юй Цзыюань резко поворачивает голову в его сторону и рычит: — О нет, даже не думай сваливать вину на меня!       Но Вэй Миньянь это мало волнует, она тут же пускает в ход актерское мастерство и причитает:       — Как ты мог так поступить, ах, я чувствую, как у меня поднимается давление! Всего несколько дней назад я оставила тебя без единой бумажки, а теперь возвращаюсь — и тут новая гора!       — В два раза выше тебя, — поддразнивает Не Сюйхуай, явно развлекаясь. — Но ты у меня совсем крошка, так что это происходит довольно быстро.       Его жена причитает еще громче, и ученики, до сих пор хранившие молчание, смеются над её бурным проявлением чувств. Юй Цзыюань решает, что если так здесь всё обстоит изо дня в день, она вернется в Пристань Лотоса как можно скорее. Пожалуй, стоит уехать одновременно с Не Минцзюэ и Юй Циньтин. В любом случае она уже обсудила всё, что планировала, и теперь ей не терпится узнать побольше о том, что стряслось на горе Дафань и с Цансэ-саньжэнь. Цзян Фэнмяню довелось повидаться с ней, но она не уверена, что сможет по-настоящему успокоиться за безопасность своей второй названой сестры, пока не увидит её собственными глазами. Расспрашивать об этом Миньянь бесполезно — уйдет целая вечность, прежде чем удастся выудить хотя бы полуправду.       Вэй Миньянь, полностью погруженная в свою страдальческую роль, лишний раз подтверждает мысли Юй Цзыюань: — Я ведь пожилая женщина, супруг, а вовсе не заклинатель, как ты, мне вредно столько переживать…       — Я теперь тоже старик!       — Пожалуй, мне нужно вернуться в поместье моих племянниц…       — Если уедешь, по возвращении тебя будут ждать уже две горы документов!       — Ну почему ты так жесток со мной? Я заставлю всю нашу комнату цветами, и когда ты будешь чихать каждые две секунды, я буду смотреть на тебя и смеяться!       — С тем количеством цветов, что ты притащила, зачем ограничиваться нашей комнатой? Заставь ими хоть весь город!       Юй Цзыюань закатывает глаза и, когда её подруга направляется к главе покоев служанок в вуалях, следует за ней, слишком радая возможности убраться подальше от препирающейся парочки. Их, судя по всему, ничуть не заботит, что все тренировавшиеся под началом Минцзюэ ученики сейчас наблюдают за сценой, которую устроили глава ордена и его супруга. Те даже выглядят настолько привыкшими к подобному, что вовсю наслаждаются зрелищем.       — Они хоть когда-нибудь останавливаются?       — Никогда! — добродушно посмеивается Юй Циньтин.       Мэн Ши понятия не имеет, сколько времени прошло с момента землетрясения. Достоверно ей известно лишь то, что им принесли уже одиннадцать порций еды, и что Сысы готова вот-вот прожечь дыру в стене взглядом. Она уже успела один раз прибрать все покои, вымыть их, а теперь подумывает переставить всю мебель, включая детскую комнату.       — Не нужно, — спокойно говорит ей Мэн Ши. — А-Нину и А-Яо будет неловко, если ты станешь трогать вещи в их комнате. А у Вэнь Цин своя система, переставлять её травы может быть опасно.       — Ну, мне просто необходимо чем-то заняться, иначе опасной стану я сама! — огрызается в ответ Сысы.       После чего принимается переставлять все чашки и чайные сервизы из одного шкафа в другой.       Покои, которые Вэнь Жохань выделил им по прибытии в Безночный Город, просторны и роскошны… но в них нет окон. Она слышала, что именно в этих покоях когда-то скончалась мать Вэнь Сюя, Не Юймин. Вэнь Жохань утверждал, будто это ради здоровья Мэн Ши, как было и в случае с Не Юймин, но истинная причина, скорее всего, крылась в желании лишить заложников любого возможного выхода. Сейчас это определенно играет ему на руку, поскольку у них нет абсолютно никаких зацепок или способов узнать время. Ни солнца, ни луны, и, если Мэн Ши может доверять собственному желудку, еду им каждый день приносят в совершенно разные часы. Однажды она и вовсе проснулась и обнаружила на полу две тарелки со стоявшей на них уже остывшей едой.       Это самая настоящая психологическая пытка.       — Как ты только ухитряешься оставаться такой спокойной? — ворчит Сысы, пока Мэн Ши пользуется моментом, когда та возвращает чайные сервизы на их прежнее место, дабы позаимствовать чашку и налить себе чаю.       Мэн Ши требуется время, чтобы обдумать этот вопрос. Ситуация и впрямь крайне напряженная, но тот факт, что одиннадцать приемов пищи спустя они всё еще находятся здесь, в своих покоях, а не заточены во Дворце Пламени, дарует ей надежду. Надежду на то, что Вэнь Жохань просто проявляет осторожность и не сердится всерьез ни на них, ни на их детей. У них есть кое-какие планы и пути отхода на случай, если дела примут скверный оборот, но ей бы не хотелось бежать, так ничего и не добившись. Впрочем, она уже говорила об этом Сысы после того, как Вэнь Чао явился запереть их.       — Как по мне, плен у Вэней переносится куда легче, чем у Цзиней, — в конце концов отвечает она.       Сысы раздраженно фыркает: — Это нехитрое достижение!       Пять лет назад, в Башне Кои, сразу после засады…       Это стало настоящим потрясением: в один миг они ужинали в одном из садов Башни Кои, обсуждая, как убедить Мо Ванжун вернуться домой и оставить мысль о замужестве с Цзинь Гуаньшанем… а в следующий их уже окружила стража. Они даже толком не знали, в чем именно их обвиняют, когда Вэй Чанцзэ, Сысы и её саму вели в тюремную камеру глубоко под Башней Кои. Воздух там был леденящим, земля — сырой. Всех троих продержали в кромешной тьме целую ночь, пока наконец Мэн Ши не удалось разговорить одного из тюремщиков. Опыт бывшей обитательницы весеннего дома и красота порой оказывались весьма полезны: легкое прикосновение к руке, взмах ресниц и едва заметная улыбка с ямочками на щеках — вот и всё, что потребовалось, чтобы мальчишка (если честно, совсем еще подросток) запинаясь выложил всё, что ему было известно.       — До нас дошли вести, что на конвой госпожи Цзинь на обратном пути совершили нападение… Назад привезли только её отрубленную ногу…       Сысы тут же подскочила к решетке и принялась расспрашивать о своей сестре, Ванъюэ.       — Госпожа отправилась за ней, засада случилась до того, как она добралась до Вэй Ванъюэ, или после?! С ней всё в порядке? Должен же был кто-то уцелеть, верно?       Но ответом ей было оглушительное молчание.       — Ведь верно?       Так они поняли: если кто-то и выжил, ни госпожи Цзинь, ни Ванъюэ среди них не было. Сысы рухнула на колени, мелко дрожа и не в силах осознать страшную правду, и Мэн Ши обняла её за плечи, пытаясь удержать от падения. Она понятия не имела, что сказать; Сысы провела почти всю свою жизнь в поисках сестер и братьев по публичным домам, и воссоединилась со всеми ними лишь несколько лет назад. Будть жизнь справедливой, ей должно было быть дозволено оставаться с ними ровно столько же, сколько они провели в разлуке.       Но жизнь редко бывала справедливой.       Мэн Ши мельком подумала о госпоже, которая в свое время выкупила их свободу и вытащила из того кошмара, что поджидал их в весеннем доме. Она спасла Мэн Ши жизнь. Мэн Ши умерла бы там, теперь-то она это знает. В последнее время это снилось ей каждую ночь, с тех самых пор, как Мэн Яо исполнилось тринадцать. Но, очевидно, это спасение было куплено ценой жизни самой госпожи Цзинь. Мэн Ши позволила себе один судорожный вздох, одну слезу и мысленное, сокровенное «спасибо» в глубине души, прежде чем запереть эти чувства на замок. Она обняла Сысы еще сильней, пытаясь задушить её боль, словно яростное пламя.       Вэй Чанцзэ, до этого момента остававшийся относительно спокойным, окончательно потерял самообладание.       — Значит, нас обвиняют в убийстве госпожи и нашей сестры…       Его голос звучал тихо, ровно и леденяще. Он разнесся эхом по камерам, заставив молодого стражника вздрогнуть. Возможно, тот решил, что этот человек сейчас набросится на него и найдет способ лишить жизни, несмотря на запечатанные духовные силы и запертую дверь, потому что стражник поспешил поскорее ретироваться, и больше они его не видели. Вместо него прислали двоих других, гораздо старше и опытнее.       Вэй Чанцзэ и Сысы замкнулись в себе. Молча переваривали случившееся или, быть может, пребывали в стадии отрицания — с ними это всегда было трудно понять. Мэн Ши узнала признаки того, что Вэй Чанцзэ выполняет медитативные упражнения во избежание искажения ци, и была рада, что он по меньшей мере заботится о своем здоровье.       — Я уверена, что этот хрен имеет к этому отношение, — пробормотала Сысы сквозь слезы. — Надеюсь, он сдохнет в страшных муках.       — Разделяю твои чувства, но постарайся не говорить ему это прямо в лицо, — отозвался Вэй Чанцзэ, не открывая глаз… А затем добавил: — Либо облеки это в вежливую форму.       Сысы шмыгнула носом, пока слезы катились по её щекам… Мэн Ши не могла на это смотреть, поэтому прошептала так, как обычно говорила в лицо невыносимым клиентам:       — В таком случае я со всем уважением надеюсь, что он передумает жить.       Она произнесла это быстро, с той самой широкой вежливой улыбкой на лице, от которой, как она знала по опыту в публичном доме, клиент бы только захлопал глазами, не веря собственным ушам. Большинство людей терялись, когда им улыбались в лицо, говоря при этом гадости. Это, по крайней мере, заставило Сысы рассмеяться. В её смехе всё еще слышались отголоски рыданий, но она рассмеялась. Губы Вэй Чанцзэ тоже дрогнули в улыбке.       Мэн Ши выпустила Сысы из объятий, едва та совсем перестала всхлипывать, и, понимая, что больше ничего не может ни сказать, ни сделать… достала одну из своих шпилек для волос и принялась ковырять камни в стене их камеры.       Поначалу это был лишь способ скоротать время, но постепенно она замела убедить себя в том, что, возможно, ей удастся вскрыть печать, а затем как-нибудь разрушить формацию, лишавшую Вэй Чанцзэ возможности использовать духовную энергию. Мэн Ши всё еще могла управлять ци внутри собственного тела, но не могла направить её вовне; быть может, и это изменится, если она нащупает нужное место. Тогда у них появится шанс на побег. Это давало ей чувство собственной полезности. Ведь она ни секунды не сомневалась, что суд будет скорым и предвзятым. Если этот суд вообще состоится. Им нужно было выбраться, иначе их ждала смерть. Она видела, как Цзинь Гуаньшань столкнул восьмилетнего ребенка с лестницы весеннего дома — своего собственного незаконнорожденного сына — и остановил её, когда она попыталась броситься к мальчику. Он будет столь же безжалостен, как и в тот день. Она не собиралась давать ему шанс оборвать её жизнь.       Вскоре после этих мыслей у Цзинь Гуаньшаня хватило наглости явиться к ним, дабы позлорадствовать. Он не говорил открыто, что рад кончине госпожи Цзинь, но по нему определенно нельзя было сказать, что он скорбит, вопреки его белой траурной ленте.       — Вы были единственным, кто знал, куда направлялась моя супруга, — с улыбкой обратился он к Вэй Чанцзэ. — Вы ведь понимаете, что я не могу закрыть на это глаза.       «Мы были единственными, кто знал, если не считать тебя самого», — с горечью подумала Мэн Ши. Вэй Чанцзэ не доставил ему удовольствия услышать ответ: он посмотрел ему прямо в глаза, не дрогнув и не выказав ни единой эмоции. Словно слова Цзинь Гуаньшаня даже не долетали до него. Даже когда Цзинь Гуаньшань пошел дальше и выдвинул более дерзкие обвинения, он по-прежнему хранил молчание, не пытаясь ни отрицать, ни защищаться. Мэн Ши не была уверена, что это лучшая стратегия.       Однако если нахрапистость Цзинь Гуаньшаня не возымела действия на Вэй Чанцзэ, то на Сысы она определенно повлияла.       — Глава ордена Цзян… — начала было Сысы.       Потеряв остатки своего и без того короткого терпения по отношению к Вэй Чанцзэ, Цзинь Гуаньшань перевел взгляд на двух женщин, и на его лице проступила лукавая ухмылка. Опершись на решетку, он произнес самым своим вкрадчивым голосом:       — Бедняжки, вы ведь собираетесь отдуваться за него, не так ли? Если вы сознаетесь в его преступлении, я обещаю, что проявлю к вам милосердие. Пожалуй, если вы будете ласковы со мной, я мог бы даже устроить кое-какие послабления…       Сысы возмущенно ахнула, а Мэн Ши закрыла глаза и снова принялась ковырять стену, мысленно представляя на её месте Цзинь Гуаньшаня. Она шумно задышала носом.       Ему явно не потребовалось много времени, чтобы поскорбеть о жене и решить предать её память, попытавшись затащить в постель других. Впрочем, Мэн Ши это ничуть не удивляло — в конце концов, Цзинь Гуаньшань вытворял вещи и похуже, когда его супруга была жива.       — Мы больше не блудницы, — гневно прорычала Сысы. — Даже если бы ты заплатил нам, мы бы ни за что не…       — Да брось ты, твоя подружка вон там когда-то была столь… искусна со мной, так жаждала моего внимания. Уверен, она может постараться и проявить его снова, ради твоего же блага. Я слышал, вы… как-то связаны обязательствами. Если это тебя успокоит, я не против, если ты станешь хорошо прислуживать мне одновременно с н…       Не успел он договорить, как Сысы схватила тарелку, на которой им подавали завтрак, и швырнула её — с той самой меткостью, которую Иньчжу и Цзиньчжу вбивали в неё с самого её прибытия в Пристань Лотоса. Тарелка не задела главу ордена, но с такой силой ударилась о решетку, что тот в испуге отпрянул назад.       Его глаза тут же сузились, стоило ему осознать, на что она посмела замахнуться:       — Ах ты, дерзкая су…       — Ты переспал с моей племянницей, которая еще ребенок, чтобы завлечь нас сюда, ты заманил в ловушку свою жену и убил мою сестру только ради того, чтобы обвинить нас в своем преступлении, а теперь пытаешься заставить нас лечь с тобой, торгуя нашей свободой и самой жизнью взамен, когда ты едва успел нацепить свои белые траурные одежды?! — закричала Сысы.       Это была излюбленная тактика Сысы: громогласно озвучивать происходящее, чтобы ни один случайный прохожий не мог отрицать или притворяться, будто не видит беспредела. Обычно это срабатывало… когда были свидетели. Но сейчас был иной случай. Они находились наедине с Цзинь Гуаньшанем и несколькими верными стражниками. И если кто-то из них и взглянул на своего главу ордена с удивлением, с места никто не сдвинулся.       — Ты сыплешь весьма опасными обвинениями, у тебя есть хоть какие-то доказательства? — ухмыльнулся в ответ Цзинь Гуаньшань, ничуть не впечатленный.       — А у тебя есть против нас? — огрызнулась Сысы.       У него их не было, но они ему и не требовались: он был у себя дома и обладал властью. Мэн Ши это понимала. Знала ли это Сысы? Любой человек, рожденный без привилегий, прекрасно это знал.       — Сысы, успокойся, — приказал Чанцзэ.       Он не смотрел на Цзинь Гуаньшаня, когда добавил, нарочито глядя в сторону и говоря самым бесстрастным тоном:       — Прошу прощения, глава ордена Цзинь, моя сестра скорбит, ей не следовало этого говорить. Мы невиновны и уверены, что вы позволите нам доказать это на справедливом суде в присутствии главы нашего ордена. Я также приношу вам свои искренние соболезнования в связи с утратой вашей супруги.       После этого он закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. Если бы его кулак не сжимал ткань халата так, что побелели костяшки пальцев, можно было бы подумать, что он абсолютно бесстрастен. Цзинь Гуаньшань стиснул зубы, глядя на них обоих, а затем повернул голову в сторону Мэн Ши:       — А ты, милочка, на редкость молчалива, хотя я помню тебя куда более… кхм, охочей до выражения своего мнения. Знаешь, я человек милосердный, я могу закрыть глаза на твои былые прегрешения, если ты докажешь мне, что не заодно с этими двоими. Тебе нужно лишь послужить мне, всего разок, по старой памяти. Разве это трудно? Неужели тебе этого не хочется?       Мэн Ши перестала ковырять стену; она сжала шпильку так крепко, что её рука почти онемела и побелела. Она направила сквозь неё немного ци, хотя и почувствовала, как та тут же рассеялась. Она отказывалась снова страдать из-за этого человека.       Когда они наконец разыскали Мо Ванжун, когда наконец поняли, чем она занималась месяцами и с кем была… они питали надежду, что Мэн Ши сумеет образумить её. Они ошибались: для Мэн Ши это было всё равно что смотреть на себя в прошлом. Она слышала точно такую же ложь, какую сама когда-то повторяла А-Яо, когда тот был ребенком: Мо Ванжун твердила, что Цзинь Гуаньшань несчастлив в браке, что они влюбились друг в друга, что он обещал то и это… Чем сильнее они давили на Ванжун, тем отчаяннее она цеплялась за сказки Цзинь Гуаньшаня о том, что он — жертва. Не видя иного выхода, разгневанная госпожа Цзинь заявила, что раз Мо Ванжун не желает слушать их, возможно, она послушает собственную мать. Мэн Ши не была уверена, что это сработает, ведь ей самой потребовалось увидеть, как Цзинь Гуаньшань едва не убил А-Яо, чтобы у неё открылись глаза. Но она ничего не сказала и согласилась, поскольку времени на то, чтобы предотвратить свадьбу, уже не оставалось.       …Но теперь было слишком поздно жалеть о том, что она тогда смолчала, верно? Всё осталось в прошлом, и ошибка была совершена. Теперь госпожа Цзинь и Вэй Ванъюэ были мертвы. Но сейчас она всё еще могла высказаться.       Медленно, но уверенно Мэн Ши поднялась на ноги и направилась к нему, покачивая бедрами так, как её учили в весеннем доме. Она прильнула к тюремной решетке — её губы оказались всего в нескольких сантиметрах от его губ — и соблазнительно улыбнулась. Она увидела в его глазах надежду и самодовольное торжество.       — Я лучше умру, — прошептала она, точно возлюбленная.       А затем развернулась прежде, чем он успел её схватить, села обратно рядом с Вэй Чанцзэ и Сысы и приготовилась ждать смерти.       — Ах ты, дрянь! — сплюнул им под ноги Цзинь Гуаньшань. — Я заставлю тебя пожалеть об этих словах! — прокричал он, поднимаясь обратно наверх.       Их продержали в этой камере две долгие недели, и пусть наружу она вышла с простудой и сильным кашлем, с которыми не могло совладать даже её умение управлять ци, она вернула себе достоинство. Впрочем, она ни разу не пожалела об этих словах: как говорили ей Цзян Фэнмянь, а позже и её собственный сын, об этом легко рассуждать, раз ей всё же удалось сохранить жизнь.       По меньшей мере, с Вэнями такой проблемы у них нет. Они заперты, да, но в своих собственных покоях. И никто их не тревожит. Стражники даже не предлагают обменять еду или сведения на мимолетные поцелуи. Вероятно, потому, что глава ордена приказал никому с ними не взаимодействовать, и они боятся его сильнее, чем желают её. Мэн Ши и Сысы находятся в такой безопасности, в какой… что ж, вообще могут находиться заложники. Отрицать бессмысленно — именно ими они и являются.       Мэн Ши, конечно, немного тревожится, но главным образом за своих детей. Она боится того, что могут выкинуть Мэн Яо или Вэнь Нин — это святое дитя, — если прознают об их положении. Она страшится того, что почувствует Вэнь Цин, если им причинят какой-либо вред. Это… согревает душу — быть столь любимой, но в то же время налагает тяжелое бремя.       Пока Сысы снова ворчит, пытаясь отодвинуть стол, у двери раздается звук. И через откидную заслонку, сооруженную в первую же ночь их заточения, вместо еды протискивается странная маленькая бронзовая собачка.       — Золотой самородок! — Сысы радостно бросается к крошечному одержимому писю.       Существо перекатывается на спину и весело лает, выпрашивая порцию ласки. И Сысы с величайшим удовольствием принимается его гладить. Секунду поколебавшись, она использует свою ци, чтобы немного прибавить себе сил — ровно столько, чтобы приподнять его, — и трется носом о его бронзовую мордочку. Мэн Ши с улыбкой смотрит на них, не находя в себе сил напомнить Сысы об осторожности. Никто снаружи не должен знать, что они вовсе не хрупкие и беззащитные бывшие обитательницы весенних домов.       — Ну же, мой маленький золотой самородок, расскажи мне всё, что ты сегодня видел, м-м? — шепчет Сысы собачке на ухо, почесывая её.       Писю лает снова, и она притворно ахает от удивления, затем он чихает, и она смеется так, словно это была лучшая шутка на свете. Подобное зрелище продолжается добрых полчаса, пока писю не решает, что с него хватит, и не уходит устроиться на одной из подушек, принимаясь грызть сильно потертую золотую нить, которой та расшита.       — Ах, снова брошена! — восклицает Сысы и идет присесть рядом с Мэн Ши, уныло роняя голову ей на плечо с понурым вздохом. — Вэнь Сюй вернулся из своего похода, клана Чжао больше нет, — шепчет она ей на ухо.       Что означает: Сжигающий Ядра тоже вернулся сюда. Мэн Ши целует свою жену. Сысы сделала своим особым умением с помощью ци читать мысли окружающих животных — этот трюк она использовала против ребятишек еще в Пристани Лотоса. Было очень удобно находить их и останавливать всякий раз, когда они собирались натворить слишком много дел. Им очень повезло, что этот писю обожает, когда его иньскую энергию хорошенько ласкают. Это лучший шпион, о каком только можно было мечтать, причем такой, которого никто и никогда не заподозрит. Невзирая на заточение, две женщины узнали благодаря ему массу вещей: во-первых, что Вэнь Жохань закатил истерику после землетрясения; во-вторых, что вскоре после этого он уехал, направившись в Башню Кои; в-третьих, что главным он оставил Вэнь Чао. А также кое-что еще, чему они пока не знают применения, но тем не менее держат в уме, поскольку это может пригодиться в будущем. Единственным минусом этого метода было то, что они не могли заставить писю навещать их тогда, когда им этого хотелось. Им приходилось полагаться лишь на его привязанность и добрую волю.       Вот почему Мэн Ши следит за тем, чтобы на любимой подушке питомца всегда оставалось немного золотой нити. Точно так же, как она всегда держит любимый чай Чжао Чжулю на своей кухне.       — Вэнь Сюй, судя по всему, пощадил детей ордена Чжао и привез их сюда, чтобы внушить им верность ордену, — добавляет Сысы ей на ухо.       Мэн Ши понимающе угукает, хотя и не уверена, что Вэнь Жохань одобрит решение своего старшего сына. Порой смотреть на взаимоотношения этих двоих… просто сердце кровью обливается. Она изо всех сил старалась всегда держать дверь открытой, чтобы старший из молодых Вэней знал, что ему здесь рады, если ему нужно будет выговориться, но до сих пор это не приносило таких плодов, как с Чжао Чжулю. Однако, быть может, на сей раз…       Вэнь Сюй чувствителен — он пытается это скрывать, но Мэн Ши и Сысы прекрасно умеют читать людей. Бойня могла подействовать на него достаточно сильно, чтобы он решился довериться.       К тому времени, как в дверь стучат, у Мэн Ши уже готов чай и немного печенья. Сухомятка, конечно, но это лучше, чем ничего. С её куцым кухонным набором и истощившимися запасами особо не разгуляешься. Ничуть не удивительно, что на пороге их покоев появляется Чжао Чжулю. Но он один. Без Вэнь Сюя.       Теперь вопрос в том, явился ли Чжао Чжулю, дабы примерить роль палача, или же…       — Вы снова можете свободно покидать свои покои, — незамедлительно произносит Чжао Чжулю, отпирая дверь.       Сысы не удается сдержать облегченного вздоха, а Мэн Ши чувствует, как всё её тело избавляется от напряжения. Она бросает на Сысы утешительный взгляд, означающий: «Видишь, я же говорила, что всё обойдется», и позволяет искренней улыбке озарить свое лицо, предлагая ему чаю.       — Спасибо. Надеюсь, то, что тревожило главу ордена Вэнь, благополучно разрешилось…       Чжао Чжулю ничего не отвечает, но всё же присаживается, принимая приглашение.       «Было бы так просто его отравить», — думает Мэн Ши, заглушая укол, который эта мысль оставляет в её сердце.       Возможно, однажды ей придется это сделать, если разразится война. Она успела привязаться к Чжао Чжулю; пусть этот человек крайне редко делится своими мыслями, он добр. К тому же он безгранично предан Вэнь Жоханю, ведь тот в свое время спас ему жизнь. То ли он еще не осознал, что этот человек изменился, то ли Чжао Чжулю попросту всё равно, и он намерен хранить верность вопреки всему — это до сих пор оставалось загадкой. Пожалуй, глупо со стороны Мэн Ши надеяться переписать эту преданность и заставить его переметнуться на их сторону. Но Мэн Ши всегда была немного глупой и излишне оптимистичной. Чжао Чжулю — сын подруги Юй Цзыюань, и хотя госпожа никогда не просила их спасать его, об этом просил Цзян Фэнмянь. А значит, они попытаются.       В конце концов, они так и не смогли отплатить госпоже Цзинь за её доброту, так что они сделают это ради другой госпожи, которая даровала им свободу. Они у них обеих в долгу жизни, и Мэн Ши сделает всё, дабы этот долг вернуть.