Горящие крыши

      Не Минцзюэ был не в духе. По правде говоря, ему следовало бы радоваться: он находился в Облачных Глубинах, рядом со своими двумя не такими уж и тайными назваными братьями, да и большая часть его друзей и близких была здесь. Но радости он не испытывал. С самого приезда его таскали с одного собрания на другое, так что у него едва нашлось время прояснить, что не так с Мэн Яо. А что-то определенно было не так. Мэн Яо злился на него, в этом Не Минцзюэ был абсолютно уверен.       Ведь сколько бы времени Не Минцзюэ ни отнимала политика — поиски сведений об этом бессмертном, заверения старейшин Лань в том, что нет, они не прячут его у себя в ордене Не, и обсуждение недавнего захвата клана Чжао орденом Вэнь, — он всё же умудрился повидаться со своим младшим братом Не Хуайсаном. Он даже успел поприветствовать — из всех-то людей — Цзинь Цзысюаня и Мянь-Мянь. Первый, кажется, держался неплохо; когда Минцзюэ видел его в прошлый раз, тот еще вовсю оплакивал мать. Вчера же он заметил, как Цзинь Цзысюань, весь светящийся от счастья, увлеченно рассказывал Мянь-Мянь и Цинь Су о каком-то полученном письме. Нашлось время и на то, чтобы пересечься с Вэй Усянем и Лань Ванцзи, хоть эти двое и умудрились запереться в каком-то кабинете, заставив не на шутку разволноваться Лань Сичэня и Лань Цижэня. Единственными, кого Не Минцзюэ до сих пор так и не смог увидеть, были брат и сестра Вэнь и Мэн Яо. Как раз те трое, ради которых он и приехал.       Они его избегали. Он просто это знал. Чего он не знал, так это как заставить их прекратить. Самым правильным поступком было бы дать им время и покой, чтобы пережить скорбь… И он бы так и сделал, если бы считал, что им это действительно необходимо, но он так не думал. Сейчас они должны быть окружены теми, кто остался от их семьи, людьми, которые находятся здесь и разделяют их боль!       — Да-гэ?       Не Минцзюэ замер, возвращенный к реальности мягким голосом Сичэня и его едва ощутимым прикосновением к запястью. Он повернул голову и наткнулся на терпеливую улыбку Лань Сичэня.       Не Минцзюэ опустил взгляд на лежащего перед ним пациента. Судя по всему, этот человек уже месяц находился в коме. Однако сейчас он подавал признаки того, что скоро придет в себя. Его лечили с помощью невероятного объема вливаний духовной энергии, и пусть Не Минцзюэ мало что понял из объяснений Лань Юаня о тонкостях терапии, суть он уловил: этот лекарь совершил очередное чудо, буквально вытащив несчастного с того света.       — Так тебе уже доводилось сталкиваться с подобными случаями в Цинхэ? — повторил свой вопрос Лань Сичэнь.       Проблема заключалась в том, что Не Минцзюэ не мог открыть всей правды: в Цинхэ ему и впрямь попадались отчеты с описанием похожих случаев… Вот только лекари ордена сочли всех тех жертв безнадежными. А поскольку у большинства из них имелись признаки темного искажения, либо их личности не удалось установить и никто из родных за ними не явился, их прямиком отправляли в родовой склеп Не.       — Сталкивались, — пошел он на компромисс, выдав ровно столько правды, сколько мог себе позволить. — На наших границах регулярно появляются лютые мертвецы с подобными отметинами, но мы разбирались с ними привычным способом.       Пальцы Лань Сичэня чуть сильнее сжали его запястье. Словно беззвучно прося прощения.       — Ты не мог знать, что их можно спасти, — произнес Лань Сичэнь. — Мы и сами до сих пор не уверены до конца, возможно ли это.       Но Не Минцзюэ чувствовал, что был обязан знать. Слова друга, призванные утешить, ударили глубоко и больно. Лань Сичэнь и не подозревал о двойном смысле собственных слов — да и откуда ему было знать, если Не Минцзюэ ничего ему не рассказывал?       — Лань-цзунчжу прав, — заверил Не Минцзюэ Лань Юань, бросив на него странный взгляд. — Если говорить на чистоту, не будь здесь Вэнь Цин с её подсказками, я бы и сам решил, что за это дело не стоит даже браться.       Не Минцзюэ с сомнением посмотрел на лекаря. Он никогда не видел, чтобы Лань Юань отказывался от пациента, даже когда положение казалось совершенно безнадежным. Когда у его отца на глазах у всех случилось искажение ци, и тот харкал кровью прямо на Не Минцзюэ, пытавшегося его удержать, а затем рухнул без чувств, и его сердце остановилось… Именно Лань Юань и Вэнь Цин заставили его сердце биться вновь, упорствуя в течение того времени, что показалось вечностью. Не Минцзюэ полагал, что человеку необходима колоссальная решимость, если он специализируется на искажениях ци, но для подростка, каким он был тогда, это выглядело как чистой воды упрямство. Казалось, будто кому-то на самом деле было не всё равно — так же сильно, как и ему самому, — выкарабкается ли его отец.       Это было именно то, в чём он тогда нуждался.       — Ты бы, по крайней мере, попытался сделать вливание духовной энергии, — пошел на компромисс Лань Сичэнь, думая о своем целителе точно так же.       Ведь Лань Сичэнь всегда шел на компромиссы, вечно выискивая способ уладить дело и удовлетворить обе стороны без лишнего шума.       — Да, пожалуй, — пожав плечами, признал Лань Юань. — Если бы старейшины настояли на том, что этого человека нужно спасти.       Из того, что понял Не Минцзюэ, раненый был крайне важен по какой-то политической причине, хотя он уже и забыл по какой. В его памяти оставалось слишком мало места для политики, и всё оно было занято неурядицами его собственного ордена.       Из угла донесся младенческий плач, и Лань Юань извинился, после чего подошел и выдвинул ящик, где выражал свое недовольство его новорожденный сын. Ребенок был еще слишком мал для детской, а поскольку Лань Цзюань каждый вечер использовала возможность побыть наставницей, её мужу приходилось присматривать за Лань Луанем самостоятельно. Лань Сичэнь предлагал ему кормилицу, но Лань Юань отказался, заявив, что его супруга заботилась о ребенке девять месяцев, и теперь пришел его черед.       По мнению Не Минцзюэ, Лань Юань и Лань Цзюань всегда были эксцентричными и странными, но как-то очень мило. Впрочем, они спасли его отца от смерти, так что он мог быть немного предвзят.       — Вам нужны еще какие-нибудь сведения о пациенте? — спросил Лань Юань, беря маленького Лань Луаня на руки и пытаясь его успокоить.       Чтобы унять тревогу на сердце, Не Минцзюэ перевел взгляд на этого кроху вместо лежащего больного. Должно быть, опасно держать такого маленького ребенка рядом с больными… Лань Сичэнь пришел к тому же выводу и поспешил откланяться.       — Нет, премного благодарен. Мы вернемся, если вспомним что-то еще. Обязательно дай мне знать, если он придет в себя.       — Разумеется, Лань-цзунчжу. Если вы случайно увидите Вэнь Цин, не могли бы вы передать ей, что её всегда ждут в лечебнице или у меня дома, если ей нужно чем-то занять мысли. Циннин так и рвется показать ей свою новую ленту.       — Разумеется, я передам.       — И, Не-гунцзы, — добавил Лань Юань перед их уходом. — Раз уж вы здесь, не возражаете, если я вас осмотрю? Мне любопытно, может ли восприимчивость к искажению ци, учитывая историю вашей семьи, передаваться от родителей к детям.       Не Минцзюэ остановился и согласно хмыкнул — у него просто не нашлось слов, чтобы выразить одновременно и облегчение, и сковавший его страх. Все они знали, что заклинатели Не никогда не достигают бессмертия, и Не Минцзюэ осознал, что ему суждено умереть молодым, еще в тот миг, когда у его отца прямо перед его глазами произошло искажение ци.       С тех пор он жил с вечным чувством ужаса и смирения в сердце.       Как-то раз, вспоминал Минцзюэ, он разговаривал с Вэй Чанцзэ, когда тот оправлялся после собственного искажения ци. Возможно, Вэй Чанцзэ излишне упрощал суть, но в тот день он сказал ему, что к краю его подтолкнули все те эмоции, которые он держал в себе. Если это было правдой, то Не Минцзюэ понимал, что ему тоже следует поберечься. Тайны копились одна за другой, и он чувствовал, как это сжирает его заживо.       Ему нужно было убедиться, что это не убивает его еще быстрее, чем предначертано.       «Нужно поговорить об этом», — вновь подумал он.       Едва они вышли из лечебницы, как услышали звуки успокаивающей мелодии. Не Минцзюэ знал, что её используют, чтобы стимулировать сон пациента и постепенно выводить его из комы, в сочетании с тихим голосом, убаюкивающе рассказывающим о любимых местах больного. Тот же метод применяли и после первого искажения ци Не Сюйхуая. Не Минцзюэ понимал, насколько это эффективно, да и младенческий плач мелодия определенно утихомирила. Голос принадлежал не Лань Юаню, а, скорее всего, кому-то из его коллег… но Не Минцзюэ эти звуки навевали слишком много болезненных воспоминаний, поэтому он зашагал прочь так быстро, как только мог, пока мелодия наконец не затихла вдали.       К счастью, Лань Сичэнь последовал за ним без каких-либо расспросов, и, когда они наконец скрылись из виду, перехватил инициативу и повел их к себе в кабинет, улыбаясь так, словно всё понимал. Возможно, так оно и было.       Лань Сичэнь тоже превосходно умел избегать щекотливых тем, а потому вместо того, чтобы вынуждать Не Минцзюэ выговориться, он просто вздохнул:       — Ах, какая благодать. У нас есть по меньшей мере полчаса, прежде чем кто-нибудь явится с очередным делом, требующим нашего внимания… Не хочешь чаю?       Он улыбнулся другу так, будто сделал этот перерыв вовсе не ради него.       — Сичэнь… — у Не Минцзюэ перехватило горло от тяжести всех тех тайн, что он хранил.       Ему действительно нужно было хоть кому-то выговориться.       Он сомневался, что Сичэнь отреагирует так, как, по мнению самого Минцзюэ, он того заслуживал — начнет кричать и отчитывать его за промах; но Сичэнь, по крайней мере, проявит больше живых эмоций, чем Мэн Яо. Во всяком случае, он на это надеялся.       — Сичэнь, могу я кое-что тебе рассказать? — отважился он.       Сичэнь поднял взгляд от чайника и без единого слова подошел к дверному проему, активировав едва заметный талисман, вырезанный на косяке. Затем он повернулся к другу; его улыбка ни на миг не дрогнула, но взгляд стал более открытым и искренним.       — Ты можете доверить мне что угодно, да-гэ. Это останется строго между нами.       Словно прорвало плотину. Не Минцзюэ не знал, с чего начать, но слова сами собой срывались с губ. Он рассказал Сичэню всё то, о чём ему запрещено было даже заикаться, включая главную тайну своего ордена. На данном этапе ему было уже плевать. Услышав о том, что сабли пагубно влияют на дух и приближают искажение ци, Лань Сичэнь признался, что у него… уже были определенные подозрения на этот счет. В конце концов, это был секрет полишинеля — слишком много заклинателей Не за последнее время погибло от искажения ци. Да и у отца искажение случилось ровно в тот миг, когда его сабля разлетелась на мелкие осколки в поединке с Вэнь Жоханем. Любой, кто видел это, смог бы сложить два и два.       — Исследования Лань Юаня могут помочь, — с надеждой произнес Лань Сичэнь, когда Не Минцзюэ наконец умолк. — А пока я буду играть для тебя «Очищение сердца» столько, сколько потребуется, пока тебе не станет лучше.       Он потянулся было за своим инструментом, решив, что Не Минцзюэ закончил, но это было еще не всё.       Следом он поведал ему об их родовом склепе.       Лань Сичэнь слегка побледнел, но и тут не стал ни в чём обвинять Не Минцзюэ. Он лишь повторил то, что уже говорил прежде касательно тех жертв:       — Ты не мог знать, что их можно спасти. — И даже добавил: — К тому же вся эта ситуация была решена не тобой, здесь нет твоей вины.       Он не говорит, что виной всему предки Не — разумеется, это было бы непочтительно. Не Минцзюэ не верится, что его друг настолько всепрощающ и готов снять этот груз вины с его плеч… но это помогает.       — Я не хочу разрушать наше наследие… или отказываться от сабли, — признается Не Минцзюэ.       Присутствие Бася всегда ощущается на задворках его сознания — она словно довольно урчит и вьется рядом, служа утешением даже в самые темные времена. Она — его гордость. Её дух пробудился, когда он был еще подростком. Она наполнила его жилы огнем и мощью; он носит знак их связи на груди — тайную невидимую татуировку, оставшуюся после ритуала её рождения. Она — его боевой соратник, и каждый раз, когда он взмахивает ею, он чувствует, как её вес в руке поддерживает его, а не мешает. Выбросить её кажется чистейшим предательством. Подобно тому, как отсечь часть самого себя: он вырос вместе с Бася и знает, что тем, кем он является сегодня, он обязан её присутствию ничуть не меньше, чем влиянию семьи и друзей.       Он не хочет менять путь Не, но и продолжать эту ложь ему невмоготу. Крошечная часть его существа — та, которой он стыдится больше всего, — к тому же просто не хочет умирать. Это недостойно крови Не: заклинатель Не не может бояться смерти. И всё же куда большая его часть отравлена тревогами второй матери: он не хочет, чтобы Хуайсан подвергал себя danger, взявшись за саблю. Но то, что брат совершенно не умеет сражаться, — тоже опасно.       Пожалуй, даже еще опаснее.       Отец мало говорит о матери Не Минцзюэ — твердит, что это слишком больно, — но Вторая Мать и дядя вспоминают её часто. И Вторая Мать рассказывает, что Не Вэньлин знала: её жизнь будет короткой. Знала и решила, что лучше прожить недолгий, но наполненный смыслом век, чем поддаться страху и лишить себя большей части радостей ради пары лишних мгновений.       Эта мысль находит отклик в душе Минцзюэ, и этот отклик его пугает. Потому ли это, что он похож на мать, или же он просто цепляется за это убеждение так же, как за те немногие воспоминания, что у него о ней остались? В каком-то смысле он чувствует близость с ней всякий раз, когда заносит Бася, ведь он знает: его мать выбрала путь сабли наперекор всему. Выбрала, потому что ей это нравилось — точно так же, как и ему.       Возможно, он просто хочет быть на неё похожим.       Он застрял в замкнутом круге, вынужденный поддерживать этот порочный цикл, поскольку не может предложить никакого решения, и это ему отвратительно. Порой он задается вопросом: каково бы это было, если бы его отец умер или так и не оправился достаточно, чтобы вновь принять обязанности главы ордена? Смог бы тогда Минцзюэ, не разрываясь между двумя ролями и титулами, поступать по своему усмотрению и изменить положение дел? Или же он потерялся бы еще сильнее, будучи не в силах противостоять старейшинам клана, и позволил бы манипулировать собой еще глубже, увязая в этой масштабной лжи? Он не знает, а когда размышляет об этом слишком долго, начинает презирать себя за одни только подобные мысли. Как мог почтительный сын вообще додуматься до такого?       — Я так сильно всё это ненавижу, Сичэнь.       — Я понимаю, — шепчет в ответ Лань Сичэнь, придвигаясь ближе.       И ведь, возможно, так оно и есть — быть может, Сичэнь понимает его лучше, чем кто-либо другой. У них уже был разговор по душам, когда тот только занял пост главы ордена Лань, и Сичэнь признался почти в том же самом. Старейшины упрямо насаждают правила и наказывают его брата так, что Сичэнь никак не может на это повлиять.       Лань Сичэню до боли знакома эта тяжесть многовековых традиций — будь то стена правил, преграждающая путь в будущее, или лезвия сабель тысячи предков, нацеленные тебе в спину.       Не успевает Не Минцзюэ опомниться, как его ладони накрывают чужие руки, мягко их сжимая.       — Я рад, что ты доверился мне настолько, что поделился своими тайнами.       Лань Сичэнь улыбается ему; в выражении его лица сквозит грусть, но прежде всего — глубокая благодарность. Не Минцзюэ не знает, чем заслужил такого друга, но он счастлив, что тот у него есть. Это не дает ему никаких готовых решений, но непоколебимая поддержка Сичэня — уже гораздо больше того, на что Не Минцзюэ мог рассчитывать. Это всё еще не те крики и обвинения, которых он подсознательно ждал, но именно в этом, кажется, он и нуждался. Чёрт, Сичэнь слишком хорош, чтобы быть правдой: он даже не упрекает его за то, что тот так долго молчал, хотя Минцзюэ мог бы всё рассказать еще тогда, когда сам Сичэнь открылся ему.       Он сжимает ладони Лань Сичэня в ответ.       — Есть еще один секрет, — произносит он, потому что на данном этапе лучше выложить всё до конца. Ему принесло такое облегчение избавление от прежних тайн, а ведь оставался последний груз, заставлявший его страдать целый год.       Возможно, именно он стал той последней каплей, что окончательно выбила его из равновесия, так что весьма символично, что он приберег его напоследок.       — В прошлом году… Я случайно пролил воду на последнее письмо Мэн Яо, — начинает он.       Однако Лань Сичэнь не дает ему закончить — в отличие от предыдущих объяснений, по мере того как перед ним разворачиваются события, его лицо постепенно мрачнеет. Смятение Сичэня настолько очевидно (а они ведь еще даже толком не подобрались к сути, Не Минцзюэ даже не расшифровал само письмо), что Не Минцзюэ прямо спрашивает, что его тревожит…       — Когда это вы двое успели договориться о тайных посланиях? — с болью в голосе спрашивает Лань Сичэнь.       И вот тогда до Не Минцзюэ доходит… Сичэнь вообще ничего не помнит о том вечере, когда они приносили клятву братства. Ни единой детали. После короткого расспроса выясняется, что его друг помнит саму клятву, вино… а затем то, как проснулся в своей постели, бодрым и свежим, как ни в чём не бывало.       — Но ты ведь помог А-Яо, когда его наказали! — ошеломленно выпаливает Минцзюэ.       — Я думал, это его обязанность, и просто хотел помочь ему, чтобы мы могли подольше побыть вместе? — робко отвечает Сичэнь.       — А я-то думал, это из-за того, что ты чувствовал вину!       И Не Минцзюэ также полагал, что Сичэнь никогда не заговаривал о своем признании впоследствии по той же причине, или, что еще хуже, из стыда, поскольку на самом деле ничего подобного не испытывал. Минцзюэ просто и в голову не могло прийти, что у его друга мог случиться такой провал в памяти.       Бедный Сичэнь тем временем становился всё краснее и краснее; попросив пересказать все события той ночи, он в итоге спрятал лицо в ладонях. Кончики его ушей и нос — единственное, что Не Минцзюэ еще мог разглядеть, — стали совершенно пунцовыми.       — Сичэнь, ты в порядке?       — Я сгораю со стыда. Но не бойтесь, я слышал, от этого не умирают.       Однако его голос красноречиво говорил о том, что сам он желал бы обратного.       — Всё в порядке, Сичэнь, я знал, что ты наговорил лишнего не всерьез. Ты ведь был пьян, — попытался заверить его Не Минцзюэ, желая утешить друга так же, как другие совсем недавно утешали его самого.       Но почему-то его слова возымели совершенно иной эффект: он увидел, как плечи Сичэня вздрогнули, и тот, казалось, еще сильнее замкнулся в себе. На какое-то время повисла странная, натянутая тишина. Обычно Не Минцзюэ не имел ничего против молчания между ними — в этом было свое очарование. Но эта тишина ощущалась иначе. Она ранила.       — А что, если я скажу, что говорил серьезно? — вдруг произносит Сичэнь.       Он убирает руки от лица, его пальцы сжимают ткань собственного ханьфу в кулаки, а взгляд намеренно избегает глаз Не Минцзюэ.       Не Минцзюэ скорее слышит, чем чувствует собственный резкий вздох. И он видит, как плечи Лань Сичэня опускаются еще ниже, когда тот покорно зажмуривает глаза. Не Минцзюэ понимает, что его следующие слова будут иметь огромное значение. Колоссальное значение. Он уже однажды неверно истолковал слова Мэн Яо, и теперь он просто не может позволить себе потерять еще и Лань Сичэня. А потому он силой подавляет подступающую к груди панику.       — Сичэнь…       — Тебе ничего не нужно говорить, я всё понимаю, — поспешно перебивает его Лань Сичэнь.       Но Не Минцзюэ считает, что на сей раз тот как раз ничего не понимает. Что, точно так же как и он сам когда-то, Сичэнь придал молчанию тот смысл, которого в нём не было. Ведь несказанные слова остаются лишь несказанными словами.       — Нет, в подобных вещах должна быть полная ясность.       Он почти видит, как разбивается сердце Лань Сичэня, когда тот опускает взгляд и печально улыбается:       — Полагаю, ты прав.       У Не Минцзюэ сердце разрывается от того, насколько низка уверенность Лань Сичэня в собственном очаровании. Ему безумно хочется врезать Лань Цижэню, старейшинам или вообще любому, кто мог быть за это в ответе. Не Минцзюэ пытается сделать всё как надо, подобрать правильные слова для начала, но у него почти нет опыта. А сердце в груди бьется так бешено, что он едва слышит собственные мысли.       — Мне льстило, когда ты сказал, что любишь меня и Сан-ди.       — Льстило, но тебе это было неинтересно, — заканчивает за него Лань Сичэнь, не глядя на него.       Не Минцзюэ с трудом находит баланс между правдой и ложью. Но он обязан его найти, ведь Сичэнь всегда был лучшим из них, самым добрым, и он заслуживает знать, что им как минимум дорожат… даже любят. Пусть даже его любовь может быть… иной, не совсем той, какую Сичэнь ищет.       — Я… я в принципе никогда не интересовался подобными вещами, — признается он. — Любовью, романтикой, всем этим. Я никогда не понимал, как люди добровольно соглашаются быть… такими уязвимыми и беззащитными.       Он делает паузу.       — Но когда ты сказал, что любишь меня…       Не Минцзюэ прикусывает губу. Он не знает, как выразить это правильно.       — Когда ты это сказал, я подумал, что с тобой или с А-Яо… я, возможно, смог бы.       Лань Сичэнь вздыхает и вскидывает взгляд, его глаза округляются от неверия. Словно он не до конца понимает, что именно говорит Не Минцзюэ. Дабы тот уж точно всё уяснил, Не Минцзюэ настаивает:       — Мне это интересно, Сичэнь. Может, и не в том обычном, правильном смысле, в каком люди должны влюбляться… но ты мне интересен.       Он опускает взгляд.       — Я просто решил, что ты передумал.       — Никогда.       Это слово Лань Сичэня отдается эхом и взрывается в воздухе подобно тысяче крошечных фейерверков, громыхая в небесах и резонируя в груди, заглушая всё вокруг, включая обычно подавляющее присутствие Бася. Взгляд друга устремлен на него, исполненный тяжелой, непреклонной уверенности.       — Говорят, адепты Лань любят лишь однажды и на всю жизнь, — объясняет Лань Сичэнь.       — Я знаю, — отвечает Не Минцзюэ.       — Но… — Лань Сичэнь снова опускает голову, и его голос меняется от боли. — Тогда… в Цинхэ… я осознал, что… люблю тебя. Но в то же время мое сердце питало схожие чувства и к А-Яо. И это меня напугало. Вот почему я предложил вам обоим назваться братьями. Я думал, что если не могу обладать вами обоими так, как мне хотелось бы, то смогу хотя бы называть вас своей семьей.       Не Минцзюэ никогда не считал странным любить двоих одновременно — да и с чего бы? Его отец искренне любил обеих своих супруг, и они разделяли эту привязанность поровну на троих. Но он вполне мог понять, почему это застало Лань Сичэня врасплох. Точно так же он сам чувствовал себя ненормальным из-за того, что предпочитал тренировки любви; точно так же чувствовал себя чужим, когда его младший брат, будучи еще совсем юным, начал интересоваться плотскими утехами, как и все остальные, в то время как самого Не Минцзюэ это по-прежнему не волновало. Он оставался чужаком даже в собственной семье: неспособным понять младшего брата, который принялся почитывать непристойные книжки, и непонятым родителями, когда те всякий раз спрашивали, весело ли он провел время, возвращаясь после ночных прогулок. Это чувство одиночества не раз делало его угрюмым.       Сегодня Не Минцзюэ тихо рассмеялся, искренне удивленный, ведь теперь он больше не был один:       — Похоже, мы оба любим как-то необычно.       Его ладони мягко легли на лицо Лань Сичэня.       — Я не имею ничего против твоей любви, какой бы иной она ни была. Я принимаю её. Возражаешь ли ты против моей?       Лицо Сичэня смягчилось; вся былая боль наконец бесследно растаяла, уступив место чистой радости.       — Я люблю тебя, Минцзюэ. Какую бы форму ни принимали твои чувства. Я готов принять что угодно… и всё, что ты мне даруешь.       Не Минцзюэ решил, что для начала подарит ему поцелуй. Он всегда недоумевал, почему люди сходят по этому с ума. Но в тот миг, когда их губы соприкоснулись, он осознал: именно присутствие Лань Сичэня превращало это действо в истинную сладость. Он почувствовал вкус жасминового чая, который они так и не пригубили — тот, должно быть, уже вовсю перенастаивался в углу комнаты, всеми позабытый.       Он судорожно вздохнул, когда Лань Сичэнь слегка отстранился, испугавшись, что переступил какую-то черту, но Сичэнь лишь сделал короткий шаг назад перед решающим шагом. А затем совершил этот прыжок веры. И Не Минцзюэ последовал за ним — ведь Сичэнь оказался абсолютно прав: рядом с ним любовь рождалась сама собой.       

***

      Лишь полчаса спустя, когда первая вспышка чувств улеглась, и они просто лежали на полу, а их дыхание всё еще оставалось немного сиплым, к ним вернулись воспоминания об обязанностях и о прежнем разговоре.       — Похоже, ты был прав, нас никто не побеспокоил… — хмыкнул Минцзюэ.       Лань Сичэнь в панике приподнялся:       — О нет!       И неуклюже бросился к двери, наступая на полы своего сползающего ханьфу. Он едва не врезался в печать, проверяя её состояние, а затем облегченно выдохнул. По всей видимости, он не пропустил никаких важных дел, пока был… занят изучением граней их новообретенных отношений.       Убедившись, что никаких срочных вызовов не поступало, он вернулся в раскрытые объятия Не Минцзюэ и устроился прямо у него на груди… и вдруг его глаза слегка округлились.       — Я вижу твою татуировку!       Всё лицо Не Минцзюэ тут же вспыхнуло. Ах!       Сичэнь уже давно знал о тайной традиции ордена Не: когда пробуждается дух твоей сабли, на теле появляется невидимая татуировка, которую могут разглядеть лишь те, с кем тебя связывают узы. Но одно дело — знать об этом, и совсем другое — когда она на самом деле… признает тебя. Обычно чужаки считали эту традицию варварской.       — Ну… Мы ведь… Хм… обменялись ци. Так что — она признает тебя моим партнером… это естественно, что ты её видишь.       Не Минцзюэ полагал, что её способны увидеть лишь партнеры по парному совершенствованию или супруги, но, судя по всему, того, что произошло между ними, оказалось вполне достаточно, чтобы… Что ж, перед Лань Сичэнем раскрылась еще одна тайна. Бася удовлетворенно заурчала на задворках его сознания, и Не Минцзюэ ответил ей тем же. Ему уже стало легче от того, что он разделил это с Сичэнем. Он всегда думал, что обнажиться перед кем-то будет… слишком личным и неловким, но поймал себя на мысли, что с Сичэнем ему это безумно нравится. Огонь струился по его жилам, превращая каждый вдох в чистое наслаждение, напоминая ту приятную усталость, что накатывает после изнурительных тренировок. Это вызывало желание продолжать, оттачивать мастерство, словно боевые приемы, отдаваться в руки Сичэня и растворяться в нём сотни раз, пока он не научится делать это с закрытыми глазами. Пока он просто не разучится его любить. Он внезапно понял, насколько сильное привыкание может вызывать это чувство.       Он вздрогнул, когда завороженный Лань Сичэнь принялся обводить пальцем очертания невидимых чернил на его груди.       — Это красиво.       Не Минцзюэ не знал, почему эти слова так сильно на него подействовали, но он весь затрепетал от этого прикосновения. Ему хотелось ответить какую-то глупость вроде «это ты красивый», но он сомневался, что ему хватит бесстыдства произнести подобное вслух. Но затем Лань Сичэнь запечатлел поцелуй прямо поверх рисунка, и Не Минцзюэ окончательно лишился дара речи. Его мысли замерли, погружаясь в упоительную пустоту.       — Еще месяц назад я и помыслить не смел, что это произойдет. Я всегда думал, что это так и останется несбыточной фантазией, — вдруг сорвалось с губ Лань Сичэня… или, возможно, это вовсе не было внезапным, просто к Не Минцзюэ лишь в этот момент окончательно вернулась способность соображать.       — Почему? — спросил он с любопытством, изо всех сил стараясь не думать о том, что у Лань Сичэня вообще были какие-то фантазии на его счет.       — Я… я думал, что раз уж я глава ордена, то мой долг…       Не Минцзюэ понимал его, хотя сам никогда не смотрел на вещи под таким углом: до этого момента он всегда представлял, что останется один, переложив эту часть обязанностей на плечи Не Хуайсана (этот мелкий читал столько непристойностей, что наверняка смог бы обзавестись наследником без особых проблем, тогда как Не Минцзюэ сама мысль о подобном с кем бы то ни было претила… Что ж, за исключением Лань Сичэня, как оказалось. И, возможно, Мэн Яо… из-за чего появление наследника становилось столь же невозможным, как если бы он и впрямь остался один).       — Что изменилось?       —…Мой дядя.       Лань Сичэнь отвел взгляд, поясняя:       — Мой дядя каким-то образом… понял, что я могу питать чувства… к А-Яо. И сказал, что я… могу любить того, кого пожелаю, и он поддержат меня, несмотря ни на что.       Не Минцзюэ представил себе этот разговор: должно быть, это выглядело крайне… неловко. Он совершенно не мог вообразить Лань Цижэня, рассуждающего о любви (впрочем, ругающимся матом он его тоже представить не мог, пока однажды лично не стал тому свидетелем).       — Что ж… Это хорошая новость. Хотя результат его, пожалуй, удивит.       — Да, — тихо рассмеялся Лань Сичэнь.       Не Минцзюэ решил, что это самый прекрасный звук на свете.       — Не могу даже вообразить лицо, которое он состроит, если А-Яо к нам присоединится.       Лань Сичэнь рядом с ним вздрогнул и приподнялся, глядя на него широко распахнутыми, полными надежды глазами:       — Ты… ты серьезно?       Не Минцзюэ замешкался. Вовсе не потому, что говорил не всерьез — в своих мыслях он никогда не разделял их двоих, возможно, беря пример со своих родителей или же из-за того, что некогда Лань Сичэнь признался им обоим одновременно. Просто прямо сейчас ситуация между ними была слишком запутанной, а его как раз прервали на объяснении причин…       — Я… говорил тебе, с вами двоими подобные отношения… приятны. Думаю, с ним было бы так же, — проворчал он, с трудом подбирая слова и досадуя на собственные эмоции. — Вот только… Не думаю, что ему это интересно.       Он опустил голову, уставившись в пол:       — Он даже видеть меня не хочет.       Вот так, спустя полчаса после начала разговора, Не Минцзюэ наконец закончил историю о последнем письме и сокрытом в нём тайном послании. На сей раз внимание Лань Сичэня ни разу не рассеялось, и к концу рассказа его пальцы судорожно сжали ткань ханьфу.       — Я не думаю, что он не хочет тебя видеть, Минцзюэ. Мне кажется, он чувствует себя виноватым перед твоим отцом — точно так же, как и ты сам. Он ведь думал, что спас его золотое ядро, и… Возможно, он полагает, что ты на него злишься?       — Как я могу злиться на него? Он пытался меня предупредить! Это я упустил эту под—       — Послушай…       Рука Лань Сичэня мягко коснулась его подбородка, нежно поворачивая его голову так, чтобы их взгляды снова встретились.       — Я бы тоже упустил эту подсказку. Ты не мог знать. И… я уверен, А-Яо тоже не считает тебя виновным. Скорее всего, он сам изводится чувством вины за то, что применил метод, о котором ты, возможно, изначально и не помнил.       Лань Сичэнь, вероятно, был прав: он всегда умел куда лучше Минцзюэ ставить себя на чужое место. Особенно на место А-Яо. Порой это помогало ему в политике, порой лишь заставляло медлить и выжидать, поскольку он органически не желал причинять кому-либо боль намеренно.       — Я его не узнаю. Когда я говорил с ним в тот день… Было такое чувство, будто передо мной стоит незнакомец. Он даже в глаза мне не взглянул.       Взгляд Лань Сичэня смягчился.       — Просто дай ему время. Уверяю тебя, он всё тот же, я говорил с ним несколько раз с тех пор, как он приехал… Он… — Он прикусил губу. — В глубине души ты найдешь того самого человека, к которому мы привыкли.       — Он не может оставаться прежним человеком, Сичэнь.       Лань Сичэнь открыл было рот… но тут же закрыл его, в его глазах промелькнуло понимание.       — Ты прав, — признал он, однако его удрученный тон быстро сменился уверенностью, когда он твердо добавил: — Значит, нам придется полюбить и того человека, которым ему пришлось стать. Уверен, это будет несложно. Я провел с ним месяц и уже очарован. Уверен, с тобой будет так же. Просто прямо сейчас он ведет себя немного настороженно.       — Этот идиот… Разумеется, он настороже. Он отправился в Цишань! К Вэнь Жоханю!       Собственная вспышка гнева удивила Не Минцзюэ; он-то думал, что это чувство было полностью стерто чувством вины, стоило ему узнать истинный смысл письма. Но теперь, когда он наконец сбросил этот груз, он с удивлением обнаружил, что злость никуда не делась. Вместе со всей той болью и чувством предательства, с которыми он боролся прежде.       Он вспомнил тот поединок: то, как Вэнь Жохань небрежно применял свою странную технику со своим расплавленным мечом, теснил, парировал, пока сабля отца не сломалась. И как в то самое мгновение его могучий и горячо любимый отец сломался вместе с ней, и с тех пор Не Минцзюэ так и не смог по-настоящему вернуть его прежнего. Порой в кошмарах он видел, как то же самое происходит с Мэн Яо, и Не Минцзюэ знал, что, прямо как в тот день, он окажется бессилен и не сможет ничего предпринять. Потому что его нет рядом, а если бы и был — это черта с два что-то изменило бы.       — Зачем он это сделал, Сичэнь?       Когда-то он лелеял мысль, что, возможно, Мэн Яо уехал, дабы разузнать, что именно Вэнь Жохань сотворил с саблей отца Не Минцзюэ. Большинство людей просто полагали, что дело в жаре от техники Вэнь Жоханя, но сабли Не куда устойчивее к подобному воздействию, чем любые другие клинки. Было совершенно неестественно, что она вот так просто разлетелась на сотню осколков посреди поединка, и, возможно, с помощью Вэнь Цин Мэн Яо мог бы объяснить случившееся. Но это были лишь мысли, которыми Не Минцзюэ утешал себя глухими ночами, когда в нём иссякал гнев, оставляя наедине с одиночеством и грустью. У него не было никаких доказательств, чтобы подкрепить эту догадку.       — Вэнь Нин говорил мне, что А-Яо отправился в Цишань на поиски отца, — осторожно ответил Лань Сичэнь.       Не Минцзюэ удивленно повернул к нему голову, пока Лань Сичэнь заканчивал:       — Но когда я спросил самого А-Яо, он сказал, что нашел его и всегда знал, кто его отец.       По мнению Не Минцзюэ, Мэн Яо и даром не нужен был отец: у него были Вэй Чанцзэ, Цзян Фэнмянь и все в Пристани Лотоса. Зачем гнаться за кем-то, кому ты не нужен, и ради этого бросать тех, кто тебя любит? В этом не было никакого смысла… Но тут Лань Сичэнь с болезненным выражением лица спросил:       — Как думаешь, его отец из Дафань Вэней?       И внезапно им овладел ужас. Это было логично. Если отец Мэн Яо действительно принадлежит — или принадлежал — к ветви Дафань Вэнь, то он поехал бы следом за Вэнь Нином и Вэнь Цин, дабы вместе с ними защитить свою семью. Это бы также объяснило, почему в последнее время он не появлялся на занятиях и заперся у себя, подобно скорбящим брату и сестру. А вовсе не потому, что избегал Минцзюэ.       — Это бы многое объяснило, — неохотно признал Не Минцзюэ.       А еще это означало, что они сами, того не ведая, объявили Мэн Яо о смерти его отца. Отец был прав: Минцзюэ совершенно лишен такта.       Выражение лица Лань Сичэня посуровело.       — Тогда… по меньшей мере это хорошая возможность вернуть его на нашу сторону. Если его отца больше нет, у него нет никаких причин оставаться в том месте.       Не Минцзюэ передал ему слова из письма и рассказал о том, что случилось в лесу с той женщиной, которая сразу же принялась донимать Мэн Яо, едва прослышав об этом, и Лань Сичэнь не упустил это из виду. Не Минцзюэ не мог не согласиться. Мэн Яо вообще никогда не следовало соваться в Цишань — как и Вэнь Цин с Вэнь Нином. Место последних — в Пристани Лотоса… а первого, если А-Яо позволит, в их объятиях.       Но как им это провернуть? Он понятия не имел.       — Мэн Ши и Сысы находятся в Безночном Городе, — напомнил он Сичэню.       — Да, это проблематично.       Это, а также тот факт, что всё, хоть отдаленно связанное с Вэнь Жоханем, вынуждало всех собираться на многочасовые заседания. Словно можно было сказать что-то еще, кроме: «Он опасен, нам нужно готовиться к войне».       Не Минцзюэ понял, что Вэнь Жохань опасен, в тот самый миг, когда тот сломал саблю его отца. Но все остальные притворялись, будто это не так. А теперь строят удивленные мины? Ха! Вот уж точно — отрицание очевидного.       Они погрузились в растерянное, задумчивое молчание, и каждый из них гадал, что они могут или не могут сделать теперь.       Как вырвать Мэн Яо, Вэнь Цин, Вэнь Нина, Мэн Ши и Сысы из хватки Вэнь Жоханя?       Внезапно талисман на двери вспыхнул. Похоже, как и опасался Сичэнь, у них был лишь короткий миг наедине. Сичэнь поднялся и, послав ему виноватую улыбку, принялся приводить друга в более… презентабельный вид. Не Минцзюэ последовал его примеру и осознал, что для того, чтобы скрыть засос на шее, потребуется… воображение.       Ему подсознательно хотелось оставить его на виду, странное удовлетворение разлилось в животе… но он также знал, что в тот самый миг, когда это увидит Хуайсан, покою Не Минцзюэ придет конец.       И эта крошечная ложь казалась сущим пустяком по сравнению с той огромной ложью, которую он наконец-то отпустил.       Спустя некоторое время Лань Сичэнь бросил на него оценивающий взгляд и, получив одобрение партнера, открыл дверь.       Это была та девица Вэнь, эта Чжэньчжэнь, которая прервала его и Мэн Яо. Теперь настал черед Сичэня! Не Минцзюэ подавил желание вскочить и захлопнуть дверь прямо перед её носом. К счастью, дверная ручка была в руке Сичэня, а тот обладал куда большим самообладанием. Он вежливо кивнул и с улыбкой спросил:       — Да? Есть какое-то дело, о котором желает поговорить делегация Вэнь?       — Прошу прощения, Лань-цзунчжу, — Вэнь Чжэньчжэнь поклонилась. — Я пришла от имени Мэн Гуанъяо, он поручил мне передать вам и Не-цзунчжу…       — Гунцзы, — поправил Не Минцзюэ. С тех пор как отец достаточно оправился, он взял за правило четко прояснять этот момент.       — Он поручил мне передать вам и Не-гунцзы это письмо, — без колебаний поправилась она.       По крайней мере, у этой девицы была хватка. Это он мог уважать. Особенно когда она протянула сложенный лист бумаги, который даже не был запечатан оттиском. Лань Сичэнь принял его и поблагодарил её.       — Я буду ждать вашего ответа здесь, — предупредила она, когда он закрывал дверь.       Послание на первый взгляд было довольно простым: Мэн Яо извинялся за то, что не смог принять их раньше, поскольку был занят заботой о скорбящих брате и сестре. Он сообщал, что через несколько дней они все вернутся к занятиям, и, так как они пропустили много уроков, а экзамены стремительно приближались, он смиренно просил их руководства еще раз. Он даже добавлял, что, как только наверстает упущенное в лекциях и попросит у кого-нибудь из соучеников копии записей, он с радостью использует эти знания для организации «обучающей игры» со своими одноклассниками, включая Не Хуайсана, поскольку это позволило бы им отточить технику и сблиться. Разумеется, если орден Лань разрешит им провести вечер вне покоев.       Всё остальное было лишь вежливыми банальностями.       Лань Сичэнь помедлил, а затем передал письмо Минцзюэ.       — Этой фразы здесь нет, — сказал он.       Не Минцзюэ казался таким же растерянным; стоило ли им всё равно пролить на него чай и проверить? Но едва он двинулся, чтобы взять чайник, бумага внезапно поднялась на свои… бумажные ножки.       Лань Сичэнь как раз вовремя остановил Не Минцзюэ, который на рефлексах едва не прихлопнул её, как комара.       Лист бумаги аккуратно сложился в нечто, отдаленно напоминающее человеческую фигурку, оставив большую часть текста письма на своем брюшке… а затем покачал крошечной бумажной головой.       — А-Яо? — спросил Лань Сичэнь, в чьем голосе всё еще звучало сомнение.       Бумажный человечек подпрыгнул и ткнулся ему в нос. Не Минцзюэ, который при этом движении едва не оттащил Лань Сичэня в безопасное место, недоверчиво хмыкнул:       — Как, чёрт возьми, тебе это удалось?..       Маленький бумажный человечек повернулся к нему, и слова на его брюшке поблекли, оставив лишь несколько иероглифов:       Вэй Ин. Техника. Копии.       Не Минцзюэ лишился дара речи: это были те же слова, что уже присутствовали в тексте, но теперь они высветились в другом порядке. Лань Сичэнь был впечатлен и, по всей видимости, счел крошечного бумажного человечка несказанно милым, поскольку подставил ладонь, приглашая его сесть, и завороженно коснулся кончика его головы.       — Почему не воспользоваться прежним методом? — всё же спросил Не Минцзюэ.       Вновь одни слова на брюшке исчезли, а другие проявились: Повторение. Расстояние. А затем: За мной следят.       Бумажный человечек спрыгнул с ладони Лань Сичэня и оказался на плече Не Минцзюэ, повернувшись спиной к Сичэню, чтобы только Минцзюэ мог видеть хаотично появляющиеся слова:       Никогда. Не упоминайте. Письма. Больше. Пожалуйста.       Не Минцзюэ прикусил губу.       — Сичэнь знает об этом.       Бумажный А-Яо вздрогнул.       — Я не против, А-Яо, я всё понимаю… но… мне жаль, что я не до конца осознавал, в каком сложном положении ты оказался. Похоже, у тебя неприятности, чем мы можем тебе помочь? — спросил Лань Сичэнь.       Ответ появился быстро и был уже более четким, словно Мэн Яо осваивал заклинание прямо на ходу: Поддержите мою игру. Не задавайте. Вопросов. Мне. Или. Вэнь Нину и Вэнь Цин. Опасность.       Сичэнь сделал вдох и выдох, пока Минцзюэ кончиками пальцев ласково касался букв. Возможно, это было лишь его воображение, но казалось, будто Бумажный А-Яо затрепетал под его рукой.       А затем фигурка внезапно плашмя рухнула на пол.       — А-Яо?!       Плохо ли то, что он так внезапно перестал двигаться?       Они попытались встряхнуть бумагу, но она оставалась неподвижной, как самый обычный лист. Не Минцзюэ бросил на Лань Сичэня тревожный взгляд.       — Стоит пойти проверить, как он?       Сичэнь замешкался, посмотрел на дверь, где всё еще светился талисман тишины… За ними не должны были шпионить… К тому же Чжэньчжэнь сказала, что останется караулить у входа. Неужели за Мэн Яо следят сразу несколько человек?       — Я… я думаю, если мы пойдем прямо сейчас, тот, кто следит за ним, окончательно убедится, что он передал нам тайное послание… верно?       Лань Сичэнь не был знатоком заговоров, поэтому в его голосе звучала неуверенность.       Не Минцзюэ, к сожалению, разбирался в этом не лучше.       — Но его письмо требует ответа, — произнес он. — Мы должны написать его и доставить лично, это ведь сработает? Мы можем использовать предлог обязанностей главы ордена?       Будет ли это считаться поддержкой его игры? О чём и просил бумажный человечек? Они не знали, в какие игры играет А-Яо, но Минцзюэ уже однажды подверг его опасности и не собирался повторять эту ошибку.       — Мы вытащим его оттуда, — заявил Не Минцзюэ, и в его груди вспыхнула решимость.       Лань Сичэнь ничего не ответил, но его упрямо сдвинутые брови стоили тысячи слов.       Они еще не знали, как именно это провернут, но теперь у них, по крайней мере, была четкая цель.       Вэнь Нин услышал грохот с другого конца покоев Вэней, но среагировал не сразу, а когда наконец добрался до гостиной, его сестра уже была там. Вокруг собралось несколько адептов Вэнь, и некоторые из них всё еще покатывались со смеху.       — Что случилось?       — Мэн Гуанъяо нес стопку книг и врезался прямо в стену! — фыркнула одна из его соучениц.       — А потом отскочил от неё и рухнул прямо на стол! — добавил нынешний любимый ученик его сестры.       Вэнь Цин вовсю отчитывала явно растерянного Мэн Гуанъяо, который всё еще держался за голову точно так же, как делал это во время приступов мигрени.       — Тебе следовало смотреть под ноги, когда идешь!       — Он не мог, стопка книг, которую он тащил, была выше него самого! — раздался очередной смешок.       Вэнь Цин нахмурилась еще сильнее:       — И вам кажется это смешным?! Никто из вас даже не додумался протянуть ему руку помощи?! Вы, все до единого! Быстро построились в шеренгу! Я хочу, чтобы каждый из вас прямо сейчас перечислил мне симптомы, на которые следует обращать внимание, если человек ударился головой!       — Вэнь Цин, у меня голова раскалывается, не могла бы ты говорить поти…       — Нет, — отрезала Вэнь Цин и повернулась к шеренге адептов, которым уже было не до смеха: — Перечисляйте. Живо. Кто ошибется — перепишет весь список трижды.       К тому моменту, как Чифэн-цзунь и Цзэу-цзюнь прибыли в сопровождении явно притихшей Чжэньчжэнь, ученики всё еще усердно перечисляли симптомы, пока Вэнь Нин обрабатывал рану Мэн Гуанъяо.       К счастью, стоило тому увидеть двух своих «тайных» названых братьев, как выражение его глаз смягчилось. Если голова у него всё еще болела, по нему нельзя было сказать, что это его сильно беспокоит.       «С ним всё будет в порядке», — решил Вэнь Нин. Хотя он не мог не задаться вопросом, почему, когда Не Минцзюэ и Лань Сичэнь вновь приносили свои соболезнования по поводу гибели дафаньской ветви клана Вэнь, их взгляды на этот раз были прикованы исключительно к Мэн Яо.