Горящие крыши

      Последний день наказания уже не за горами — Вэй Усянь осознаёт это с некоторым изумлением.       Вдвойне странно: первые несколько дней тянулись вечностью, а всё остальное пролетело в мгновение ока. Может, потому что ему было весело. Может, из-за хронического недосыпания — и он винит в этом проклятую курильницу, которая никак не хочет работать как надо и всё время насылает на него сны, от которых он просыпается взмокшим. А может, потому что последняя неделя выдалась особенно насыщенной. Землетрясение, ознаменовавшее рождение бессмертного — первого за триста с лишним лет. Лань Цзюань, ставшая преподавателем на лекциях. Приезд Не Минцзюэ и принесённые им (ложные) вести о Вэнях с горы Дафань, из-за которых Вэнь Нин и Вэнь Цин в спешке покинули Облачные Глубины, — а потом и вылазка к ним.       Это было слишком много даже для головы Вэй Усяня. Тем более что предыдущие дни он посвятил новой затее: подловить письмо, чтобы проверить, следят ли за ними. Вставить что-нибудь вроде скрытого предупреждения на случай, если кто-то вскроет его раньше, чем оно доберётся до Пристани Лотоса. Не такая уж сложная задача.       И вот он стоит и понимает: библиотечные свидания с Лань Чжанем вот-вот закончатся, а он потратил целый месяц на то, чтобы его дразнить, вместо того чтобы выполнить обещание, данное Цзян Чэну, — поговорить о той ссоре в самые первые дни.       Нехорошо.       А хуже всего то, что и сегодня он совершенно не горит желанием этим заниматься.       Поэтому он поступает так, как умеет лучше всего в подобных случаях: открыто смеётся над собственным положением.       — Лань Чжань, я в агонии! — театрально всхлипывает он.       Лань Чжань отрывает прекрасные глаза от книги, окидывает его единственным взглядом.       — Ты выглядишь нормально, — выносит он приговор.       — Вовсе нет! Скоро экзамены, все грустят, а кто не грустит — тот хранит тайны и делиться не желает, или носится в поисках бессмертного, а эта проклятая курильница всё равно не работает… — жалуется Вэй Усянь во весь голос, и список всё продолжается. — А ещё сегодня последний день в библиотеке с тобой!       Лань Чжань терпеливо выслушивает длинный перечень его бед и не говорит ему, что тот драматизирует, — хотя Вэй Усянь прекрасно знает, что именно этим и занимается. Когда он наконец умолкает, Лань Чжань произносит лишь одно:       — Вэни горюют. Дай им время. Они вернутся на занятия до экзаменов.       Это одна из вещей, которые Вэй Усяню меньше всего нравятся во всей этой лжи: Лань Чжань, Лань Сичэнь и Не Минцзюэ ничего не знают. И им от этого грустно — это очевидно. Лань Сичэнь и Не Минцзюэ часто наведываются в покои Вэней справиться об их делах, но неизменно натыкаются на вежливую, однако непреклонную просьбу уважить горе брата и сестры — точно так же, как Цзян Яньли и Цзян Чэн.       — Лань Чжань…       Вэй Усянь колеблется. Он не знает, что затевает его семья, и они велели всем поддерживать ложь. Но конкретно о Лань Чжане речи не было. Может, если поступить умно и рассказать ему правду в укромном месте — никто не пострадает. И никто не будет грустить. Лань Чжань мог бы передать это Минцзюэ и Сичэню, а если кто-нибудь спросит его в открытую — он может просто промолчать. Как он часто и делает. Ему даже не придётся ничего выдумывать.       Он долго обдумывает эту возможность, дописывая последние строки, и слишком поздно понимает, что их последний день в библиотеке подошёл к концу.       — Вэй Ин.       Вэй Усянь поднимает взгляд: Лань Чжань собирает его списки и методично складывает в аккуратную стопку. Его детская симпатия выглядит немного растерянным — покусывает нижнюю губу. Вэй Усянь старается не думать о вчерашнем сне. Лань Чжань кусал губу и там тоже, но по совершенно другой причине. Это было так… Как ему вообще сосредоточиться, если…       — Вэй Ин, не хотел бы ты пойти со мной кое-куда?       Вэй Усянь моргает, и сердце его колотится как безумное. Звучит как начало того самого сна! Он на всякий случай щиплет себя… нет, он совершенно точно не спит. Уши Лань Чжаня краснеют — точь-в-точь как в те ночи. Это смешно и, вероятно, какая-то мелочь, которую он подметил ещё в детстве, — а теперь его собственный разум использует это против него каждую ночь. Нельзя быть одновременно таким горячим и таким милым. Это несправедливо.       — Ха-ха-ха! Конечно, я пойду с тобой куда угодно, Лань Чжань! — слышит он собственный голос.       Собраться им не составляет труда. Лань Чжань просит сделать небольшой крюк, чтобы отнести списки Вэй Усяня в кабинет дядюшки — тот пуст, потому что Лань Циженя и Лань Сичэня, как и каждый вечер в последнее время, нет на месте: они на очередном заседании старейшин по поводу бессмертного. Лишь когда они покидают центральную часть Облачных Глубин и углубляются на тропинку, ведущую на другую сторону горы, Вэй Усянь начинает задаваться вопросом:       — Куда ты меня ведёшь, Лань Чжань? В место, где никто не услышит моих криков, чтобы делать со мной что захочешь? — дразнит он.       Лань Чжань замирает на месте и шумно выдыхает через нос. Уши его горят.       — Я шутил! — тут же идёт на попятную Вэй Усянь. Он вдруг соображает, что если у него самого подобные фантазии есть, то у другого их может и не быть.       — Я никогда не сделал бы тебе ничего подобного, — отвечает Лань Чжань, и в голосе его проскальзывает что-то глубокое и почти испуганное.       Вэй Усянь хочет сказать, что был бы не против — если это Лань Чжань, — но понимает, что дело сейчас не в этом.       — Я знаю, — говорит он вместо этого. — Я тебе доверяю, Лань Чжань. Ты хороший друг.       — Мы теперь друзья?       Вопрос застаёт Вэй Усяня врасплох. Особенно почти надежда, проскользнувшая в голосе Лань Чжаня. Выражение лица у него прежнее, но за столько времени в библиотеке Вэй Усянь научился разбирать его сигналы. Некоторые изменились с детства, но он успел освоить новые.       — Да, конечно! Мне было так здорово с тобой в библиотеке, ты мой любимый занудный приятель! — говорит он с широкой улыбкой.       К тому же он видел, как Лань Чжань старается быть снисходительнее к правилам. Пятьдесят четыре их правила он соблюдает неукоснительно, но на остальные перестал жаловаться — а это немало. Это и есть доказательство, что ему не всё равно, пусть старейшины и промыли ему мозги.       — А я твой друг? — спрашивает Вэй Усянь, поддразнивая.       — Мн. Да, — отвечает Лань Чжань с серьёзным кивком, от которого Вэй Усяню хочется ущипнуть его за щёку.       Хотя это влечёт за собой другой вопрос: они договорились сначала стать друзьями — и вот стали. Можно ли теперь двигаться дальше? Вэй Усянь не ставил временного ограничения. Он мог бы сказать, что им следует оставаться друзьями ещё несколько лет, и был уверен, что Лань Чжань уважит его просьбу… Но сам он этого не хотел.       Чего он хотел…       Цзян Чэн говорил, что им не стоит быть больше чем друзьями, пока между ними не прояснятся все недопонимания, и как бы Вэй Усяню ни было это неприятно — брат, наверное, прав. Нужно поговорить о том, что они оба старательно обходили стороной целый месяц. Вот только делать этого ему совершенно не хотелось — главным образом потому, что он не был уверен: получится ли без очередной ссоры?       Погружённый в мысли, он следует за Лань Чжанем по тропинке, пока они не выходят к двум домам, окружённым кустарником — цветов в эту пору нет, но и без них сад выглядит великолепно. Должно быть, в сезон он выглядит потрясающе. Вэй Усянь говорит об этом вслух, и Лань Чжань кивает:       — Это был сад моей матери.       Вэй Усянь прикусывает язык. Он мало что помнит о матери Лань Чжаня — только то, что она умерла, когда мальчику было около восьми, и что Вэй Усянь никогда её не видел. Лань Ванцзи тогда приехал в Пристань Лотоса — приходить в себя после разбитого сердца. Первые несколько дней он бродил по двору, как грустный кролик. Он, должно быть, так любил мать… Вэй Усянь не может этого представить. Он не знает, что бы с ним стало, лишись он родителей.       — Красивое место. Наверное, под стать хозяйке, — говорит он наконец.       Лань Чжань не отвечает, но кивает в знак согласия.       Всё же — зачем они здесь? Вэй Усянь не понимает. Лань Чжань хочет прочитать ему нотацию о горе — из-за того, что он жаловался на брата и сестру Вэнь? Он следует за ним — осторожно, немного настороженно. Хочется верить, что Лань Чжань теперь знает его лучше и не стал бы так делать. Но уверенности нет.       Забавно: он совершенно уверен, что Лань Чжань никогда не заманил бы его в лес, чтобы применить к нему силу, — зато не уверен, что тот не заманил его сюда, чтобы отчитывать с глазу на глаз до полного изнеможения! А ведь первого он бы не особо и возражал, а от второго его передёргивает. Он не сдерживает усмешки.       К счастью, они как раз добираются до домика — и вовремя: начинается холодный дождь. Лань Чжань изящно выставляет руку, ловя капли, затем быстро уводит их под навес крыльца. Вэй Усянь шагает на два шага позади, немного ошеломлённый тем, насколько грациозно Лань Чжань умудряется выглядеть под дождём — тогда как сам он, должно быть, уже напоминает мокрого кота.       — Подожди внутри, я сейчас вернусь, — говорит Лань Чжань, открывая дверь материнского дома.       Вэй Усянь кивает и заходит, оглядываясь с некоторой неловкостью: заходить в дом матери Лань Чжаня и чувствовать себя как дома — это странно. Здесь явно следят за порядком: ни пылинки. Вэй Усянь ощущает себя не на месте, оставляя мокрые следы на безупречном деревянном полу. К счастью, Лань Чжань уходит ненадолго и возвращается с парой полотенец. Он колеблется — потом кладёт самое большое и, вероятно, самое мягкое на голову Вэй Усяня и начинает растирать его волосы через ткань.       Вэй Усянь чувствует, как краснеет. Это до странности похоже на что-то домашнее. Только родители, Иньчжу, Цзиньчжу и разве что Цзян Яньли с Вэнь Цин делали так, когда он был маленьким. Стук собственного сердца оглушает его — он едва слышит собственные мысли, а это случается нечасто. Он поднимает взгляд и видит, что Лань Чжань сам насквозь промок, а краснота с ушей расползлась на скулы.       — Ах, тебе не нужно, я сам справлюсь, позаботься сначала о себе! Я же знаю, что ты не любишь прикасаться к людям… — выпаливает Вэй Усянь прежде, чем успевает остановиться.       Руки Лань Чжаня замирают и чуть отодвигаются — и Вэй Усянь тут же чувствует, как не хватает этого прикосновения, но так, наверное, лучше: не хочется делать Лань Чжаню неприятно.       — Я хочу снова привыкнуть прикасаться к тебе, — говорит Лань Чжань твёрдо. — Если ты не против, — добавляет он быстро, отводя взгляд.       Вэй Усянь растерянно кивает — механически, — и руки возвращаются. Он больше никогда не хочет, чтобы они уходили. Чтобы не издать ничего постыдного, ему приходится задействовать все клетки мозга и всю силу воли, поэтому момент проходит в непривычной тишине. Длится он и вечность, и слишком мало одновременно — но в конце концов Лань Ванцзи заканчивает и тянется к собственным волосам.       — Давай я тебе тоже! — тут же вскакивает Вэй Усянь.       Лань Чжань замирает и смотрит на него, потом наконец кивает и тихо произносит:       — Мн.       Это одновременно лучшая и худшая идея в его жизни. Вэй Усянь старается двигаться как можно мягче — он понимает, что Лань Чжань не привык к прикосновениям, — но это только растягивает момент и делает желание коснуться его по-настоящему совершенно невыносимым.       — Тебе нужно что-нибудь особенное для волос? Я помню, они были такими мягкими, когда мы были детьми. Может, масло или рисовая вода…       — Всё хорошо, — говорит Лань Чжань, отклоняя предложение. — Твои были мягче, — добавляет он чуть тише.       — Что? Да ладно! У меня вечный кошмар на голове, как у мамы—       — Они вьются, — отвечает Лань Чжань, словно это всё объясняет, глядя на пряди, лежащие сейчас на плечах Вэй Усяня — некоторые, несмотря на то что уже подсохли, и правда закручиваются.       — Да, знаю. У А-Нина волосы точно такие же, и у Вэнь Цин, и у А-Жуна. Мама шутит, что это местная особенность Дафани, раз уж обе ветви нашей семьи живут в тех краях. С ними столько хлопот — приходится расчесываться каждый раз, как вылезешь из воды, или если вокруг слишком ветрено и влажно, иначе уже через пару часов на голове образуется птичье гнездо. Как-то раз мы играли с Чэн-чэном, притворялись великими воинами, поднялся ветер, и все мои волосы полетели ему прямо в лицо, да так запутались в его заколке, что нам пришлось идти в лечебницу, потому что мы намертво спутались друг с другом!       — Не помню, чтобы в детстве это было такой проблемой.       — Потому что взрослые каждый день за этим следили. Ну, взрослые — не считая мамы.       Он смеётся и рассказывает, что у его матери это самое гнездо появлялось постоянно — она просто скручивала вьющиеся пряди в пучок, когда под рукой ничего не было. Потом забывала об этом на несколько дней и в итоге получала один большой колтун на макушке. А иногда даже если лента и была — всё равно заканчивалось тем же, она вспоминала о существовании своих волос лишь тогда, когда лента выпадала сама. Однажды она почти сдалась и хотела срубить их мечом — так надоела эта возня. Хорошо, что Цзян Фэнмянь успел её остановить. За волосами Цансэ-саньжэнь в дороге следил отец Вэй Усяня, а затем Сысы, когда та жила в Пристани Лотоса. Теперь этим по большей части занимается госпожа Юй — ругает подругу до тех пор, пока та не приводит себя в порядок, что определённо заставляет Цансэ-саньжэнь быть аккуратнее. Это подтверждает теорию госпожи Юй: Цансэ-саньжэнь ведёт себя как дитя ровно настолько, насколько ей это позволяют. Что говорит о многом — о том, как её избаловали и семья, и вся Пристань Лотоса.       — Дядя раньше сам расчёсывал нам с братом волосы, — говорит Лань Чжань.       Вэй Усяню трудно представить Лань Циженя за этим занятием.       — Дай угадаю — он, наверное, составил список шагов, которым нужно следовать строго по порядку!       — Мн. А когда брату исполнилось семь, он передал список ему, чтобы тот справлялся сам, — подтверждает Лань Ванцзи с обычной серьёзностью.       Вэй Усяню хочется расхохотаться, но он также думает, что в семь лет отвечать за собственные волосы — это рановато.       — И после этого дядя больше никогда не делал тебе причёску — оставил это Сичэню?       — …Мн. До свадьбы твоих родителей. Потом он снова начал — сначала за мной, потом и за Сичэнем.       — Хм? А что его переубедило?       — Твоя мать подарила ему книгу о воспитании детей. Он до сих пор её читает иногда — когда Циннин приходит в гости.       — Нет! Теперь я никогда не смогу смотреть на вашего дядю, не представляя эту милую картину! Что ты со мной сделал, Лань Чжань?!       Лань Чжань молчит, лицо непроницаемо. Он смотрит на улицу, где дождь уже льёт в полную силу. Они застряли здесь надолго. Вдвоём. В комнате, где есть только одна кровать.       Вэй Усянь снова щиплет себя — на всякий случай. Нет, это не сон. Значит, солнце вернётся до отбоя, всё будет хорошо. В крайнем случае они просто выйдут и промокнут. Они заклинатели, немного дождя их не убьёт. Лань Чжань каждое утро медитирует в холодном пруду, несмотря на промозглый воздух. Это не снежная буря — они могут выйти!       Чёрт возьми, Вэй Усянь сейчас страстно желает снежной бури. Он слышал, что в горах Гусу они случаются внезапно.       Но, может, это и есть тот самый момент, о котором он думал раньше. Уединённое место, где можно рассказать Лань Чжаню правду.       — Лань Чжань… — начинает он, подбирая слова, которые не звучали бы как «мои родители что-то замышляют», — но останавливается.       Он не хочет расстраивать его известием о смерти Вэней с Дафань. Не хочет лгать ему — но Лань Чжань и так уже считал Цансэ-саньжэнь неправой, за то, что та скрывала письма от старейшин ордена Лань. Кто знает, как он отреагирует на очередной её замысел? Вэй Усянь не хочет, чтобы Лань Чжань злился на его родителей и думал, что они хитрят. Можно ли отложить разоблачение до тех пор, пока он не будет уверен, что Лань Чжань не рассердится?       Поэтому вместо того, что собирался сказать, он спрашивает:       — Зачем ты привёл меня сюда?       Потому что он правда не понимает. Лань Чжань ведь не мог знать заранее, что погода испортится и они окажутся заперты здесь, верно?       — А. По нескольким причинам, — говорит Лань Чжань, — но тут в углу комнаты что-то шевелится.       Рука Вэй Усяня тянется к Суйбяню, хотя он ещё не встаёт. Лань Чжань встаёт — и без колебаний направляется на звук. Вэй Усянь видит, как тот опускается на колени у мебели, заглядывает, а потом вдруг что-то ловит и оборачивается.       — Кролик?!       Вэй Усянь моргает: Лань Чжань возвращается, держа в руках перепуганного чёрного кролика.       — Они часто прячутся здесь или у отца, — объясняет Лань Чжань.       — Подожди, как это — прячутся?! — запинается Вэй Усянь, думая, что у него начались галлюцинации. — Ты говорил, что животных нельзя держать и что вы от них избавились!       — Не говорил, что избавились.       — Говорил!       Впрочем, Вэй Усянь думает ещё раз — и понимает, что, возможно, тот именно этого и не говорил. Но подразумевалось! Так что же кролик делает здесь, кроме как несправедливо очаровывает его и делает Лань Чжаня как минимум в сто раз мягче?!       — Когда сарай снесли, их выпустили на волю. Сюнчжан взял талисманы твоей матери и применил их здесь. Место защищено от хищников, и поскольку кролики уже привыкли к людям — они сами сюда приходят: за лаской и едой.       Вэй Усянь не верит своим ушам. Они поссорились из-за этого — а зря! Цзян Чэн совершенно прав: у них серьёзная проблема с взаимопониманием.       — Нужно будет поблагодарить твоего брата.       — Мн. Я уже поблагодарил. И отец с дядей тоже помогли, — добавляет Лань Чжань.       — Твой дядя нарушил правило?! — Вэй Усянь чувствует лёгкую вину.       — Не нарушил. Это не домашние животные. Кролики приходят сами, — возражает Лань Чжань.       — Как скажешь, бунтарь ты эдакий! О-о-о, как же мне не хватало какого-нибудь малыша, чтобы потискать! Я так скучаю по своему коту! Чэн-чэн не признаётся, но я знаю, что он тоже скучает по своим собакам. Я-то по ним не скучаю — пусть они и самые лучшие псы, но это всё же собаки… Я так рад, что у тебя всё еще есть кролики! А ну-ка, дай мне самого пушистого, я хочу его погладить!       Лань Чжань так и сделал, хотя снова принялся настаивать, что никакой он не бунтарь, так и не поняв шутки. Вэй Усянь знал, что тот далёк от бунтарства, но не мог не сочувствовать тому, как сильно Лань Чжань боялся показаться таковым. Немного бунтарства еще никого не убивало!       …По крайней мере, в Пристани Лотоса…       Пока что.       Кролик оказался настоящим мягким комочком, но при этом совсем не ручным, как и объяснял Лань Чжань. Вэй Усяню не удалось долго продержать его в руках: зверёк выпрыгнул и вернулся к Лань Чжаню.       — Даже если он не твой домашний питомец, он определенно выбирает любимчиков! — надулся Вэй Усянь. — А он знает какие-нибудь трюки?       — Трюки?       — Ну да! Например, перекатываться с боку на бок! Собаки Цзян Чэна знают много трюков. Один из них — никогда ко мне не приближаться, и еще они убираются прочь каждый раз, когда я издаю определенную ноту на вот этом…       Он с гордостью вытащил из рукава крошечную, детского размера дицзы.       — Я пытался научить Орешка кое-каким трюкам, но я не очень силен в воспитании духовных питомцев. Думаю, единственное, что он усвоил — это обнюхивать мой лоб, когда мы пересекаемся на крыше.       Хотя однажды ему удалось покрасоваться перед Цзян Чэном: Орешек спал прямо на дороге.       Вэй Усянь с важным видом ткнул пальцем в сторону и скомандовал «Орешек, туда!» — кот вдруг проснулся и пошёл именно туда. Правда, это была скорее случайность: кот всё-таки прошёл базовую подготовку духовного зверя, просто предпочитал не слушаться никаких команд — точь-в-точь как его хозяин, по словам Юй Цзыюань. Просто в тот день ему не было лень подчиниться.       Лань Чжань долго смотрел на своего кролика, глубоко задумавшись, а затем внезапно похлопал себя по коленям. Кролик тут же запрыгнул на них. Вэй Усянь ахнул. Затем Лань Ванцзи достал из рукава книгу и снова постучал по уголку обложки. Кролик шевельнулся, взял этот уголок в рот и перевернул его. Он проделывал то же самое со страницами по безмолвному приказу Лань Чжаня.       Вэй Усянь больше не мог скрывать своего изумления: он громко захлопал в ладоши, отчего кролик в панике удрал.       — Я и не знал, что ты тренируешь их, чтобы они стали духовными зверями! — пораженно прошептал Вэй Усянь.       — Я этого не делал.       — В смысле, ты дрессировал его как обычного питомца?!       Это же невероятно сложно! Когда домашним животным дают духовную энергию, они хотя бы становятся умнее. Им проще понимать приказы, они чувствуют эмоции хозяина. К тому же они живут дольше и способны вырабатывать собственную энергию. Дрессировать их без этого маленького бонуса — это же режим супер-повышенной сложности!       — Они не питомцы, — снова пояснил Лань Ванцзи.       — От этого всё выглядит еще более впечатляюще! — настаивал Вэй Усянь. — Но зачем ты научил их переворачивать страницы твоей книги? Только не говори мне, что господин Второй Нефрит слишком ленив, чтобы делать это самому?       Уши Лань Чжаня снова стали пунцовыми, и он едва слышно признался:       — Они проявляли интерес к книге, когда я читал рядом с ними. Это вышло само собой.       Смех Вэй Усяня застал врасплох всех, включая его самого. Но он ничего не мог с собой поделать! Это было уморительно: кролики словно пытались похвастаться своими умениями перед Лань Ванцзи! Впрочем, его-то он понимал — ему и самому хотелось повыпендриваться перед ним! Да и кому бы не хотелось?       Должно быть, Лань Чжань подумал, что Вэй Усянь над ним насмехается, потому что его уши густо покраснели, и он почти — вот прямо почти — надулся! Какое зрелище! Это просто потрясающе, только ради одного этого стоило проделать весь путь сюда!       Обиженный Лань Чжань поднялся на ноги и, надув щеки, зашагал прочь.       — Прости! Лань Чжань! Прости меня! Я не смеюсь над тобой, честно! — поклялся Вэй Усянь, икая сквозь смех и всё еще держась за бока.       Лань Чжань возвращается через некоторое время — со свитком в руках. Вэй Усянь изо всех сил старается успокоиться и больше не хихикать: не хочет, чтобы тот снова спрятался за ним. Он не ожидает, что Лань Чжань сядет и развернёт свиток перед ним. Этот почерк он узнал бы где угодно. Он почти не изменился с детства — каллиграфия Лань Чжаня была уже безупречной, когда ему было десять лет.       — Ты всё это написал? — ошеломлённо спрашивает Вэй Усянь.       — Мн.       — Что это?       — Исследование.       — О чём?       — Читай.       Вэй Усянь, немного раздражённый всеми этими тайнами, читает — и уже через несколько строк у него перехватывает дыхание.       Это наблюдения об использовании иньской энергии! Всё со ссылками — цитируются книги и известные заклинатели, описываются теории и опыты, которые они проводили, и причины, по которым останавливались. Охвачено всё: от самых последних работ — только несколько лет назад Вэй Усянь случайно узнал об одной из них на охоте за нечистью — до самых первых культивационных текстов, когда заклинатели ещё называли себя алхимиками и пытались использовать энергию вне тела! До того, как произошёл разрыв между двумя дисциплинами!       — Лань Чжань, это невероятно! — выдыхает Вэй Усянь, и глаза его сияют.       У него никогда не было такого полного представления об исследованиях иньской манипуляции! В Пристани Лотоса нет ни одной книги на эту тему. Он смотрит на источники и думает, не достать ли их самому, чтобы прочитать в оригинале… А потом замечает кое-что ещё: название знакомо.       Это та самая книга, которую Лань Чжань читал на вечеринке!       И ещё одна — та, которую он читал, надзирая за его наказанием!       — Ты работал над этим целый месяц?       Лань Чжань кивает. Вэй Усянь даёт ему время пояснить, но когда становится ясно, что друг не собирается, спрашивает сам:       — Ты провёл всё это исследование об иньской энергии для меня?       Он не успевает скрыть волнения в голосе. Лань Чжань, кажется, его улавливает — слегка вздрагивает, потом снова кивает и на этот раз уточняет:       — Ты должен знать, что уже пробовали, чтобы не повторять чужих ошибок.       Вэй Усянь не верит своим ушам и повторяет, совершенно потрясённый:       — Ты провёл столько исследований, чтобы я мог ставить опыты безопасно?       На лице Лань Ванцзи появляется удивление — глаза чуть расширяются, он открывает рот… и замолкает на полуслове.       Не такой реакции ожидал Лань Ванцзи! И не для этого он вовсе проводил исследование! Он хотел доказать Вэй Ину, почему предки считали эти опыты опасными, и показать, сколько людей потерпело неудачу до него, — чтобы тот остановился! Он не знает, как исправить положение, не… Нужно исправить это…       Но тут Вэй Усянь ослепительно улыбается и говорит:       — Это самое трогательное, что кто-либо когда-либо делал для меня! Спасибо!!!       И разум Лань Ванцзи немедленно выбрасывается под дождь. Лань Ванцзи не успевает об этом пожалеть, потому что Вэй Усянь улыбается ему и благодарит его и думает, что он добрый!       К тому времени, как он приходит в себя — и ужасается провалу своего замысла, — Вэй Усянь уже поглощён содержимым свитка: глаза горят, на лице широкая улыбка.       Возвращать свиток уже поздно.       «Что я наделал?!» — безмолвно паникует Лань Ванцзи.       В следующие несколько секунд, перебирая всё, что он мог бы сказать — и чего не мог бы — чтобы исправить это недоразумение, он приходит к выводу: выхода нет. Разве только он готов снова поссориться. Зато есть очевидный путь, позволяющий и порадовать Вэй Усяня, и уберечь его от опасных опытов: помогать Вэй Ину в исследованиях, как тот и хочет, при этом следя, чтобы тот не переступал черту. А когда это окажется невозможным — Вэй Ин сам поймёт ограничения. Он умён, в конце концов. Если бы путь существовал, предки давно бы его нашли.       — Вэй Ин, — произносит Лань Ванцзи.       — Хм?       — Позволь мне помочь тебе.       — А? Помочь? В чём?       — В твоих теориях. Об иньской энергии.       На этот раз глаза Вэй Усяня становятся вдвое больше обычного — на мгновение вспыхивают звёздами, а потом наполняются ужасом.       — Нет, нельзя! Если тебя поймают, тебя снова накажут!       Сама эта мысль пугает Лань Чжаня до глубины души. Вэй Ин прав: если его застанут за такими делами тайно, это будет в точности как скандал с письмами. Весь его труд — если ему вообще удалось завоевать хоть какое-то доверие старейшин — пропадёт. Четыре года страданий и попыток искупить вину… забыты. И это наверняка окончательно закроет любую возможность видеть Вэй Усяня, дружить с ним — не говоря уже о том, чтобы жениться на нём. Но тогда — решение очевидно.       — Не поймают, если мы попросим наставника.       — …Никто не согласится быть моим наставником в этом! — возражает Вэй Усянь. — Твой дядя был со мной вполне откровенен: раз Пристань Лотоса не приняла мои теории, Облачные Глубины тем более не примут.       И он, вероятно, прав. Но прежде чем Лань Ванцзи успевает в полной мере осознать проблему, Вэй Усянь шепчет:       — А что если сказать, что это исследование по истории иньской энергии?       Ложь немного царапает сердце Лань Ванцзи. Скандал с письмами случился именно потому, что Двое нефритов солгали. Здесь они тоже солгут. А лгать запрещено. Лгать нехорошо. Это не просто вопрос суждения старейшин и возможного наказания, понимает Лань Ванцзи — хотя снова не находит нужных слов, чтобы объяснить это.       — Мы не можем лгать наставнику, — говорит он вместо этого.       — Ты прав, он будет стоять рядом и всё видеть… Нет никакого шанса найти наставника, который согласится слушать мои теории об использовании иньской энергии — не говоря уже о том, чтобы проверять их на практике. Твой дядя сказал, что даже моя мама никогда бы не позволила…       — Я мог бы быть вашим наставником.       Произносит человеческое лицо, внезапно появившееся в окне. Вэй Усянь вскрикивает и швыряет ближайший предмет — подушку — прямо в него с пугающей точностью. Лань Ванцзи едва успевает сообразить, что спутанные мокрые волосы за окном принадлежат его отцу, прежде чем тот получает удар. Не так Лань Ванцзи представлял знакомство отца с Вэй Усянем.       — Ой.       — Отец, — произносит Лань Ванцзи, помогая ему подняться и выбраться из дождя и грязи.       — Это ваш отец?! — вырывается у Вэй Усяня. — Простите!       Не так Вэй Усянь представлял своё знакомство с отцом Лань Ванцзи!       — Всё в порядке, нужно было сначала дать о себе знать, — отвечает Цинхэн-цзюнь, принимая полотенце из рук Лань Ванцзи.       — Как долго вы слушали? — спрашивает Вэй Усянь, нервно теребя одежду и немного тревожась.       Он надеется, что не втягивает Лань Чжаня в неприятности. Цинхэн-цзюнь выглядит плачевно: насквозь промок, поскользнулся при ударе и упал в лужу прямо в заросли горечавки. Он весьма далёк от образа, который сложился у остального мира: некогда гениальный заклинатель, избравший путь затворничества ради достижения бессмертия вместо того, чтобы цепляться за власть и амбиции. Но сам Цинхэн-цзюнь, судя по всему, нисколько не смущён. Он просто вытирает грязь с лица и пожимает плечами:       — С самого начала. В этих двух домах мне слышно почти всё.       — Всё? — повторяет Лань Ванцзи недоверчиво.       — Более или менее. Иногда ошибаюсь, но редко.       Цинхэн-цзюнь кивает, и Лань Ванцзи вспоминает, как отец играл на инструменте, а мать пела в ответ. Дождь сильный, но после стольких лет тренировок слух отца, по всей видимости, по-прежнему достаточно острый, чтобы улавливать звуки сквозь него.       Вэй Усянь невольно слышит в его тоне что-то вроде угрозы — предупреждение: «Кровать здесь, может, и одна, но я узнаю, если вы ею воспользуетесь». Хотя он и не собирался! Никогда! Вообще никак! Ах. Нужно перестать об этом думать!       — А-а, значит, вы слышали…       — Слышал, — подтверждает Цинхэн-цзюнь, глядя на Лань Чжаня.       «О нет». Вэй Усянь сделал шаг вперед, надеясь, что еще не слишком поздно.       — Тогда вы слышали, что это я предложил солгать о теме исследований, а Лань Чжань как раз настаивал на том, чтобы мы всё сделали правильно…       Цинхэн-цзюнь улыбнулся, видя попытку мальчика защитить Лань Ванцзи:       — Именно. Вот почему я и предложил стать вашим наставником.       Вэй Усянь захлопал глазами, застигнутый врасплох этим предложением, словно только сейчас до конца его осознал. А затем он мысленно покачал головой — такого просто не могло быть.       — Отец, — обеспокоенно произнес Лань Ванцзи.       Цинхэн-цзюнь пожал плечами и пояснил сыну:       — Должен признать, я предлагаю это и из эгоистичных побуждений тоже. Мне уже известна твоя позиция касательно энергии Инь. Я обсуждал это с братом, и ваш разговор разжег мое любопытство. В уединении у меня не так много занятий, к тому же я верю, что это могло бы помочь некоторым из наших адептов, которые сейчас страдают. По меньшей мере они поймут, с какой болезнью столкнулись, и даже если вы не найдете лекарства, это уже будет для них подспорьем.       Он скрестил руки на груди и хмыкнул:       — Вообще-то для вас это весьма хорошая возможность. Я не могу покинуть уединение, но могу превратить его в исследовательский затвор вместо затвора ради самосовершенствования. А это значит, что вам обоим придется приходить работать сюда. Также я смогу требовать прислать сюда любые тексты и людей, которые могут вам понадобиться, не боясь получить отказ.       Логично. Вэй Усянь не мог с этим поспорить — кто станет противиться законному главе ордена? Пусть он годами не исполнял свои обязанности, какая-то власть у него всё еще оставалась. Лань Ванцзи, однако, ни капли не успокоился. Он опасался, что старейшинам может не понравиться тот факт, что Цинхэн-цзюнь отказывается от затвора ради достижения бессмертия как раз тогда, когда в мире объявился новоявленный бессмертный. Но менять что-либо было уже слишком поздно.