нефть в венах

      минджон опускает стыдливо глаза в пол, съеживается, обнимая себя собственными ладонями. они холодные, неприятные к телу, но даже так они дают хоть какую-то малейшую каплю недостающего тепла.       джимин смотрит на нее и молчит. не понимает, что она должна сказать или сделать. но и минджон ей не скажет.       — не хочешь меня обнять хоть на мгновение? — спрашивает минджон, но джимин по-прежнему молчит.       тишина. гробовая тишина снова окутывает от самой макушки до пят. ощутимое одиночество скользит по всем жилкам ее тела, и минджон, тяжело втянув ноздрями воздух, принимает свое состояние, как нечто должное.       почему-то всегда ей нужно бегать за всеми. почему-то всегда ей нужно кому-то угождать. почему-то никогда она не просит этого взамен, теряясь лишь из-за того, что она растрачивает себя попусту.       и ей от этого тяжело.       тяжело брать на себя слишком много, тяжело молчать о том, что может другим людям не понравиться, хотя не нравится ей самой. тяжело вообще подумать о том, сколько всего она делает для других. и тяжело осознать, что она делает слишком много.       но джимин все еще молчит и только тянет свою горячую руку к минджон. осторожно касается ее плеча, больно обжигает и тут же убирает.       — думаю, хочу, — отвечает она ей на вопрос, а потом отстраняется. не на сантиметры, а на километры ощутимой близости.       — ты меня любишь?       — я тебя люблю.       — ты меня хотя бы ценишь?       — да, я тебя ценю.       — а дорога ли я тебе? хочешь ли ты как-то шевелиться в мою сторону, а не только получать?       — дорога.       но джимин только опускает глаза и смущенно улыбается.       минджон не понимает, что это значит.       но когда она обнимает себя холодными руками, свои же объятия ощущаются теплее, чем любовь джимин.