нефть в венах

      — как ты себя чувствуешь, минджон?       минджон стоит напротив зеркала и придерживает дрожащей рукой свой рот, закрывает его и больно стискивает зубы, пока горячие слезы стекают по ее щекам прямо к пальцам, на которых больно кожа потрескалась от сухости. соленые капли незамедлительно попадают прямо на мелкие ранки и делают еще больнее: вот только боль моральная намного тяжелее, чем физическая.       она сдерживает очередной позыв рвотного рефлекса и скукоживается, обе руки ставит на край белоснежной раковины и старается опереться на нее всем своим весом.       ей тошно.       ей противно смотреть на себя в зеркало.       — как я себя чувствую? — задает себе вопрос, глядя в зеркало, и ухмыляется, хмурит брови, вглядываясь в свои покрасневшие от слезы глаза, а затем, облизав губы и слизав с них скопление соленых слез, бьет рукой прямо по стене, сбоку от зеркала, чтобы его не разбить. — ты еще спрашиваешь, как я себя чувствую?       минджон стоит в клетчатой черно-белой рубашке, обхватывает ее воротник и сильно тянет. нет, в ее планы не входит желание разорвать ткань в клочки. но именно этого она и желает всем своим трепещущим сердцем, больно воющем от одних лишь воспоминаний.       — я больше не могу видеть, как ты плачешь.       — так и не смотри, — себе под нос бубнит, чуть ли не задыхаясь от собственной же истерики. — я же не заслуживаю быть счастливой. ты это знаешь.       она успокаивается. понимает, что ненадолго. пытается судорожно в карманах найти пачку сигарет, выворачивая их наизнанку. ищет и ищет, сквозь пелену собственных слез пытается разобрать все силуэты, находящиеся перед ней, но видит только ее и снова бьет по стене, но уже кулаком, разбивая свои костяшки в мелкие кусочки.       не хочется вспоминать.       не хочется думать.       ничего не хочется.       но так хочется быть рядом.       так хочется чувствовать запах.       чувствовать тепло тела и рук.       чувствовать себя кому-то важной и нужной.       чувствовать то, что не чувствуют другие.       минджон прижимается бедрами к стиральной машинке и достает из пачки одну единственную сигарету, слегка помявшуюся, но последнюю надежду на успокоение. зажигалка все это время лежит на раковине. она хватает ее и тут же поджигает кончик, тягуче медленно затягиваясь.       — если бы я могла все исправить, я бы уже давно сделала это, минджон. но мне нужно побыть с собой.       минджон снова ухмыляется. больно для собственных легких и глотки выдыхает дымок и садится на бортик ванны, пепел стряхивая прямо в раковину.       забыться.       просто забыться.       отдаться течению жизни.       отдаться напрочь судьбе.       когда джимин заходит к ней домой и чувствует едкий запах табака, она тут же идет в ту сторону, с которой им сильно веет. встает у входа в ванную комнату и видит минджон, докуривающую свою последнюю сигарету.       они обе молчат. но и минджон не смотрит в ее сторону, только наслаждается отвратительным чувством одиночества и опустошения, которым ее награждает именно джимин.       ее глаза медленно поднимаются прямо на девушку, и минджон грустно хмыкает.       — не больно?       — ты о чем?       — тебе не больно?       — мне больно, минджон. также, как и тебе.       — тебе не больно.       сигарета тушится прямо об белоснежную раковину, оставляя на ней неприятный сероватый след. минджон рукавами своей рубашки вытирает накатившие слезы и подходит к джимин.       — знаешь, что я хочу тебе сказать? — спрашивает она, на что джимин вопросительно переводит взгляд на чужие заплаканные глаза.       — что?       — я все еще буду любить тебя, несмотря ни на что. даже если мне больно. и это отвратительно.       и это отвратительно.       минджон надеется.       минджон верит.       и ждет, что когда-то все наладится.