А внутри я сгораю

      Перелезая через меня обратно с довольным видом она поправляет свою одежду, и я тоже привожу себя в порядок.       — Как мама? — спрашивает она.       — Счастлива, передаёт тебе привет и благодарность, — улыбаюсь я.       — Это ваша заслуга, я лишь передала информацию.       — Познакомишь со своими? — спрашиваю я, чуть поднимая уголки губ.       — Ладно, только потом не плачь, — говорит она.       — А?       — Что?       — С чего бы мне плакать?       — Увидишь, — говорит она с выпученными глазами, сосредоточив взгляд на подъезжающей к воротам машине. И тут я уже нервно стучу пальцами по лавке.       Знакомиться тяжелее, чем я думал.       Ее отец держит её маму за руку словно она сейчас сбежит от него, а мама у неё действительно прекрасна. Эта идеальная фигура просто режет глаза. Сплошная грация.       И весь этот вкус, судя по всему, передался Уэнсдэй от неё.       Она стоит и ждёт их, закатывая глаза и расставив руки по швам, вновь сжав их в кулаки. И я уже понял, что она делает так, когда нервничает. Поэтому на автомате подгребаю её пальцы своими, сжимая их.       — Кто твой друг, моя грозовая тучка? — спрашивает её отец.       — Здравствуйте, мистер и миссис Аддамс, — говорю я, протягивая свободную правую руку ему. Он пожимает её, по-деловому изучая меня, хоть он и низкий, но производит впечатление солидного человека. Мои губы на автомате тянутся поцеловать руку её матери.       — Какой милый мальчик, Тайлер, верно, — говорит она.       — Это сын Франсуа, — говорит Уэнсдэй.       — Я знаю, — отвечает её мама, и это производит странное впечатление. Что ещё она знает, например, то, что я драл её дочь на лавке полчаса назад.       Из машины вдруг выпрыгивает, видимо, её брат и водитель их автомобиля, естественно, у них есть даже личный водитель, а возможно даже телохранитель, судя по тому, что он выглядит как профессиональный убийца ростом в два с половиной метра. Такой бы завалил меня даже в образе хайда.       Я понимаю, что навязался на это сам, но мои коленки начинают подкашиваться.       — Тайлер, поужинаешь с нами, — говорит её мама.       — Он уже торопится, — буквально выпинывает меня Уэнсдэй, не успеваю я даже открыть рот.       — Это не вопрос, дочь, он поужинает с нами, — говорит её мама убийственным тоном, но улыбаясь неестественной улыбкой, отчего её сливовые губы становятся похожи на улыбку джокера.       К нам подбегает её брат, и вид у него слегка болезненный и мрачный, если у Уэнсдэй черноту можно списать на любимый цвет, то сероватый цвет кожи её брата говорит то ли о том, что у него почечная недостаточность, то ли о том, что он мажет тенями своими глаза как вокалист fall out boy.       — Привет, я — Пагсли! — протягивает он свою руку, и я теряюсь.       — Эм, ааа, я — Тайлер, привет!       — Я знаю, — говорит он, пожимая плечами и убегает в дом.       Это вот прямо та самая странная семья, к которой приезжаешь на уикенд чтобы изменить свои принципы.       — Идемте, идемте, — говорит её отец. — Пока Ларч накрывает, хочу показать вам мою гордость. — говорит он и проводит нас в комнату, где в середине красуются десятками острые сабли и шпаги.       — Уэнсдэй говорила, что я — коллекционер? — деловито поправляет он усы.       — Нет, не говорила, — я оглядываю эту комнату в состоянии шока, потому что по краям вижу арбалеты, гранаты, автоматы, пистолеты, и прочий арсенал профессионального киллера, не хватает РПГ, а нет, вот и он.       Кажется, я понимаю, зачем меня сюда привели.       Для проверки моих яиц.       Уэнсдэй расплывается в своей ехидной улыбке, словно чувствует, о чем я сейчас думаю.       Кажется, остальные её парни закопаны где-то на заднем дворе.       Ее отец подходит ко мне и задаёт какой-то весьма коварный вопрос       — Если бы пришлось защищаться, что бы из этого ты выбрал?       — Ээээм… Винтовку точно бы не выбрал, так как в ближнем бою она совершенно бесполезна, пистолет конечно удобен, но и его тоже бы не стал выбирать, по той же причине, только наоборот, попасть куда-то далеко можно только наугад по чистой случайности, автомат что-то среднее, наверное выбрал бы вот этот М4, хотя бы потому что тысяча пуль в минуту эффективнее двадцати, плюс у него укороченный ствол, что весьма удобно, но опять же смотря как всем этим пользоваться, я полный профан в этих вопросах, так что…       Уэнсдэй стоит выпучив на меня свои глаза, а ее отец разбавляет тишину.       — В целом ответил ты хорошо, важно, как быстро ты умеешь перезаряжать их, и насколько ты сориентирован в пространстве, умеешь стрелять?       — Думаю, скорее нет, чем да.       — Ладно, это поправимо, впервые вижу такую честность, — говорит он. — Нам подходит. — смеется он, выключая свет.       Мы выходим оттуда, и её мама снова подплывает неожиданно словно призрак.       — Как дела у Франсуа?       — Вы знаете? — спрашиваю я, то глядя на неё, то на Уэнсдэй.       — Конечно, я знаю, когда у моей дочери болит душа за что-то или кого-то я чувствую это, — говорит она будто сердито глядя на меня.       — За исключением одной детали, мама, у твоей дочери нет души, — перебивает она её, хватая меня за руку и целеустремлённо шагая вперёд.       Все это дико странно, их общение, моё присутствие, напряжение между нами, которое подобно чему-то естественному, семейному.       Мы садимся за огромный стол и Уэнсдэй будто кидает меня в бассейн с пираньями, усаживаясь в самый конец, подальше, пока я сижу в окружении Ларча и её отца. Прекрасная компания, учитывая, что один просто рычит, а второй задаёт наводящие вопросы.       Если рассматривать их с моим отцом, то на роль шерифа больше бы подошёл он.       — Тайлер, знаете, чего хотите от жизни?       — Пока совершенно нет, но, как и все остальные, счастья, наверное.       — Наша семья имеет огромные планы на детей, мы уверены, они добьются всего в этой жизни.       Ещё бы, думаю я, с такими-то родителями.       — Вы так и не ответили, как Ваша мама.       — Извините, она помнит Вас, мы наконец чувствуем себя полноценной семьёй, это счастье — иметь двух родителей.       — Послушай его, дорогая, — говорит её мама, кивая в мою сторону, а Уэнсдэй делает вид, что вообще сидит отдельно, словно нас не существует.       Ужин выглядит действительно странно, в том плане, что я вроде как приехал сюда мириться с ней, а не по их приглашению.       — Вообще я думаю о поступлении в Невермор, если это имеет смысл, — говорю я и слышу словно скрип зубов Уэнсдэй.       Она вскакивает       — Что?! Нет! — кричит она и уходит из-за стола, вообще не дав мне что-либо парировать.       — Эээм, — всё, что я могу издать в этот момент, пока она уходит вверх по лестнице.       — Что с ней происходит? — спрашивает её отец       — Она учится чувствовать, а с учётом ваших ссор и проблем, это даётся ей нелегко, — говорит её мама.       — И что мне делать? — спрашиваю я.       — Терпеть….её характер как бульдозер, она выкопает яму любому и закопает его там, проехавшись по свежей земле с удовольствием, — говорит её мама и я сижу с круглыми глазами.       — Моя фурия, не говори так, Уэнсдэй милая девочка.       — Милая, но иногда может убить взглядом, верно, Тайлер? — спрашивает её мама и продолжает трапезничать.       — Сестра немного изменилась в последнее время, — говорит Пагсли. — Она уже жгла тебя или топила?.       Кажется, по моей реакции видно, что ответ — да.       — Так вот в чем дело, меня заменили, — говорит он, расстраиваясь и я уже вообще ни хрена не понимаю.       Кусок не лезет в горло, хоть еда и очень вкусная.       — Можно я схожу к ней? — спрашиваю я.       — Попробуй, — смеется Пагсли.       — Идите, Тайлер, только будьте осторожны, я слышу звуки дротиков, наверняка она вновь швыряет их в семейное фото, — говорит ее мама и я сглатываю слюну.       Идти туда становится по-настоящему страшно не потому что я боюсь, что она кинет мне дротик в глаз, а потому что не понимаю, чем так расстроил её.       Поднимаюсь и вижу огромные дыры в семейном портрете, а она всё продолжает метать их.       — Остынь, — говорю я.       — Что ты там ещё удумал?! — говорит она, наезжая.       — Просто предположил, что это будет правильно.       — Нет, это неправильно, — говорит она.       — Я готов выслушать твою конструктивную критику по этому вопросу.       — Я не хочу этого!       — Вау, это просто восхитительная причина, — говорю я, поднимая брови.       — Тебя и так слишком много в моей жизни, это убьёт наши и без того сложные отношения, у меня уже едет крыша, — говорит она.       — Но с Ксавье то ты рада учиться? — не знаю зачем говорю я.       — Причём тут Ксавье, речь о нас с тобой.       — Может перестанешь бояться меня как огня?       — Огня я как раз не боюсь, а вот твоей привычки окружать меня очень       — Что это значит?       — Значит, чувств очень много, Тайлер, ты заполнил всё место внутри меня, и меня самой не осталось.       — Я это плохо?       — Это невыносимо! — говорит она.       — Ладно, я понял, то есть тебе будет лучше, если меня будет мало? Когда хочешь видеться, в среду со мной, в другие дни с ним? — спрашиваю я, вскидывая руки.       — Ты можешь выкинуть его из головы, он вообще здесь не причём, я не просила его учиться со мной, успокойся уже, — говорит она, изнуряя от злости.       — Думаешь, мне важно колдовать или знать латынь? Да мне вообще насрать на это. Все причины всегда в тебе и в нем.       — Тогда я переведусь оттуда в обычную школу, — говорит она.       — Не надо, — говорю я, садясь на кровать. — Я понял тебя, меня много, и я достал тебя.       — Я не так выразилась.       — Хрен редьки не слаще, да?       Она молча садится рядом, и я слышу, как она дышит, словно внутри неё ураган.       — Я рядом, Тайлер, но ещё и учиться с тобой я не смогу.       — Я и сам не хочу этого, просто бесит, что он вечно трется рядом с тобой.       — Ты можешь не переживать потому что он мне даже не нравится.       — Как и я, да? — спрашиваю я, вспоминая наш поцелуй после этого.       — Нет, не как ты, — отвечает она.       — А как тогда?       — Ты — особенный.       Я ложусь на неё сверху.       — Поэтому я надоедаю тебе? — говорю я, пригвоздив её руки к покрывалу и глядя прямо в глаза.       Они в сумасшедших думках.       Бегают по моему лицу в надежде спрятаться и не отвечать, но я уже знаю ответ       — Я просто боюсь, Тайлер.       — Я тоже, — говорю я искренне.       Она высвобождает руку и проводит ей по моему лицу       — Слишком сложно быть с кем-то вроде тебя…       — Почему?       — Потому что я не могу ни о чем думать, кроме тебя, я могу читать книгу, но не понимать её смысл, играть на виолончели, но не слышать музыку, думать о том, что написать, но в итоге на листке будет лишь твоё имя, и это впервые со мной, мне тяжело даётся такая отдача, а когда ты уехал, вновь было больно, и я не могу представить сколько ещё раз так будет, пока я окончательно не сломаюсь.       — Прости меня, ладно? я не хотел тебя обидеть или отвергать. Ты тоже в моем сердце, больше так не будет, я обещаю.       — Ты не можешь обещать, — говорит она.       — Зато могу сказать за себя, я не уеду больше, не оттолкну тебя.       Я убираю пальцами выпутавшиеся из её косичек волосы.       А она смотрит на меня тем самым взглядом, когда она открыта передо мной как уже прочтенная мной книга.       — Не обижайся на меня из-за Невермора, но я не готова к этому, — говорит она.       — Я понимаю, — целую я её щеку. — И не обижаюсь.       Мы слышим шаги и торопливо садимся на кровать в неестественные позы.       Заходит её мама       — Вы не поубивали друг друга, уже хорошо, — улыбается она.       — Все нормально, — говорит Уэнсдэй.       — За Вами приедут родители или нам попросить Ларча отвезти Вас? — спрашивает её мама.       — Я хотел позвонить отцу, — говорю я, но Уэнсдэй перебивает меня.       — Можно он останется на одну ночь здесь? — спрашивает она у своей мамы, я уже было хочу покачать головой, но её мама говорит       — Если Тайлеру это подходит, пусть останется в одной из комнат для гостей.       — Он останется, — говорит она за меня.       И стоит её маме выйти, я пристально смотрю на нее       — Меня же слишком много?       — Будешь все время теперь припоминать?       — Да, — говорю я совершенно серьёзно. — Буквально каждый раз, когда ты будешь говорить, что скучаешь или лезть ко мне в штаны.       — Потрясающе, — говорит она, протягивая меня к себе и зарываясь руками в мои волосы.       — Или когда мой язык будет посередь твоих красивых ног, — шепчу я ей на ухо.       — Перестань, — извивается она.       — Или когда мои пальцы будут искать там пристанище, делая тебя влажной и покладистой…       — Тайлер! — возмущается она, пока я медленно веду руку по её шее.       — Каждый этот гребанный раз я буду говорить, что меня, пожалуй, слишком много здесь, — встаю я с кровати и протягиваю ей руку, отчего она возмущённо пыхтит, глядя на меня.       Молча встаёт, взяв меня под руку, и мы выходим, оба ощущая ужасное напряжение в своих животах. Иногда я очень рад, что у меня широкие джинсы, но ходить все равно неудобно, когда у тебя такой стояк, что можно заколачивать им гвозди.       Её родители сидят внизу и обсуждают каких-то инвесторов, когда мы спускаемся.       — Винсен Торп мог бы помочь нам в этом вопросе, — говорит её отец.       Б***ь, опять эта дурацкая фамилия.       — Да, я понимаю, но вы с ним обсуждали только одни вложения, наверное, будет опрометчиво с твоей стороны, сразу намекать на другое, тем более по телефону, — говорит её мать.       — Нужно было сделать это лично позавчера, когда они с Ксавье приезжали сюда, — говорит отец, а ее мама смотрит на него, мотая головой и глядя на меня.       Мой взгляд прожигает Уэнсдэй дотла.       Я хочу убить её, растерзать её тело и выбросить на дно океана. В холле стоит тишина, все поняли, что сказали лишнее, но мне от этого не легче.       Она подгребает мою руку своими пальцами, но я одергиваю ее, садясь на кресло.       Сев на подлокотник она наклоняется к моему уху       — Это не то что ты подумал.       Да неужели, Уэнсдэй.       — Пожалуйста, давай выйдем, — шепчет она и мы выходим на улицу.       — То есть, когда я звонил тебе, а ты выключила телефон ты была здесь с ним? — охреневаю я.       — Да.       — Б***ь, да ты даже врать мне не собираешься, — говорю я.       — Я не буду врать тебе, он был в моем доме, но между нами не было ничего.       — Охренеть, Уэнсдэй, у меня слов нет, — говорю я и отхожу на террасу.       — Так нужно было отцу, они приехали вместе потому что у нас каникулы, он подошёл один раз, поздоровался, мы прошлись по усадьбе и все, мы больше даже не говорили, потому что я сказала, что жду тебя, — говорит она.       — Нужно было сказать об этом сразу и не отключать телефон!!!       — Я сделала это не из-за него, а из-за нас.       — Да меня не волнует зачем ты это сделала, волнует лишь тот факт, что ты была с другим парнем, пока я звонил тебе, представь, б***ь, себя на моем месте! — ругаюсь я.       — Не ори на меня, ты сам виноват в том, что я была с ним, а не с тобой.       — Вот, значит, как? Значит, достаточно мне уехать. как ты тут же ляжешь под другого парня?! — кричу я и уже матерю за себя за эти слова, но она тут же вмазывает мне в лицо с кулака и этот удар отрезвляет меня.       — Б***ь, прости Уэнсдэй, — говорю я, держась за нос.       Она просто разворачивается, но я тут же падаю к её ногам на колени       — Прости меня за эти слова, я так не считаю, я знаю, нет никого вернее и честнее тебя, я ляпнул как дурень, прости, — говорю я, вжавшись в её живот лбом.       Тайлер, ну ты и кретин… Если она выгонит тебя сейчас это будет целиком и полностью твой косяк.       Её руки снова опускаются на мои волосы.       — Прекрати ревновать меня, — говорит она.       — Я не могу, — отвечаю я в отчаянии.       Она мотает головой, я представляю, как ей это все надоело, но справиться с эгоистом внутри меня сложнее, чем я думал. Ревнует обычно тот, кто сам способен на что-то подобное. Так говорят. Но я никогда не хотел никого кроме неё, и не думал ни о ком другом. А ревность к тому парню ослепляла и сводила с ума. Хоть я и знал, что она не поступит так со мной, но внутри жили сомнения, которые паразитировали на мне, а страдали от этого только мы двое.       Её руки тянутся вниз чтобы поднять меня, и я встаю, прижав ее тело к себе.       — Я знаю, что глупо, — говорю я.       — Все нормально, — отвечает она. — Но, если ещё раз скажешь подобное, ударом в нос я не ограничусь.       — Я понял, — говорю я.       Она смотрит на моё лицо и вытирает капли крови от треснутой на носу кожи.       — Вроде незаметно, — улыбается она.       А я стою с видом Пьеро.       Печальный мим, б***ь, вот кто я.       Когда мы заходим обратно, её родители уже желают нам спокойной ночи, а Пагсли стоит возле телевизора в столовой и ест эклеры, запихивая их прямо целиком в рот.       — Если ты подавишься, я спасать не стану, так и умрёшь с булкой во рту, — говорит ему Уэнсдэй и он начинает улыбаться с полным ртом.       Она тянет меня за руку наверх в комнату, а он машет нам вслед.       — Мне вроде наказали лечь в комнате для гостей, — говорю я.       — Да им все равно, думаешь, они не знают, чем мы с тобой занимаемся, брось, — говорит она, открывая свою комнату.       Большая, прохладная, тёмная и одинокая. Здесь вообще вряд ли кто-то был до меня. Все так идеально чисто и выглажено, что страшно прикоснуться.       — Это прямо музей какой-то, — говорю я, — Здесь что, личная библиотека? — говорю я громко, пока она переодевается в гардеробной, а сам подхожу к печатной машинке, где на листе уже виднеется несколько строк.       — Если бы они расстались, она, вероятнее всего, перестала бы дышать, и вряд ли её можно было откачать, здесь были бессильны даже дефибриллятор или руки её дяди, это бы значило, что огонь внутри неё погас навсегда…       — Не смотри, — резко вставляет она.       — Поздно, что это? — спрашиваю я.       — Просто ерунда.       — Ерунда о тебе и мне? — улыбаюсь я.       — Да, немного ерунды обо мне и тебе, — соглашается она.       Я становлюсь к ней впритык, заставляя её привстать на носочки и сесть попой на печатный стол возле машинки, нажимается какая-то клавиша, оставляя буквы как продолжение на напечатанном ею тексте, а я вжимаю её глубже, утыкаясь своим коленом прямо между её ног и слегка двигая им, отчего все её тело начинает дрожать, и она прикусывает свою нижнюю губу, опуская свой взгляд и вцепляясь ногтями в мои плечи.       — Такая сексуальная в этой пижаме, — говорю я ей, и её руки сами тянутся расстегивать пуговицы спереди, оголяя свою грудь передо мной.       Безумно красивое зрелище.       — Заслужил ли он её красоту? Её чокнутый нрав и тлеющий огонь в её душе? Ведь только он мог подкинуть дров чтобы она разгорелась до состояния пожарища и сожгла их обоих изнутри, даже не моргнув и не поняв, что произошло, — говорю я почти театральным голосом.       Она смотрит на меня, вскинув свою бровь.       — Я не знаю таких цитат, колись.       Улыбка сама вырисовывается на лице, я смотрю на её губы и говорю       — Это моя собственная.       Раздаётся небольшой смешок перед тем как я впиваюсь в её шею губами.       Мои руки трогают её соски, сжимая их, отчего она тут же закидывает свои ноги мне на поясницу, придавливая меня к себе и издаёт такой желанный, глубокий «ах» полной грудью, что все, о чем я думаю, это продолжение.       Но наши с ней игры не дают мне покоя, ведь я такой же чокнутый как она.       Я тут же отпускаю её и из моих уст вырывается       — Но меня слишком много для тебя.       Я улыбаюсь, а она со взглядом убийцы притягивает меня обратно, собираясь меня насиловать. Я буквально вижу в её взгляде, что стоит мне отказаться, она пригвоздит меня к полу и будет скакать на мне всю эту ночь.       Я облизываю свои пальцы и вожу их по её соскам, то и дело оттягивая их, отчего она уже окончательно сходит с ума, как кошка, умоляющая взглядом отыметь её прямо здесь и сейчас.       Её ручки тянутся вниз, расстегивая мой ремень, а мой член мечтает оказаться у неё во рту, чтобы выбить из её головы даже малейшие мысли о том мудаке. Как это вымораживает. Даже сейчас я ревную её.       На секунду застыв взглядом возле её лица я вижу это подчинение, эти брови, сложенные домиком, что выпрашивают продолжения, эти губы, которые уже пересохли в ожидании моего языка и эти зрачки, что расширились до бесконечности, словно в них отражается моя душа.       Я стягиваю с неё остальную одежду, чтобы она осталась абсолютно нагая передо мной. И когда завожу свою руку к ней, ощущаю насколько она хочет меня. Это просто безумие.       Стоит мне коснуться её, как её бедра автоматически начинают двигаться вместе с моей рукой. Абсолютно мокрая и горячая. Поскуливает, сидя на столе, зазывая меня вы***ть себя прямо на нем. Все мысли сконцентрированы на её развратности. Это лучшая ночь за последнее время. Она какая-то совсем озабоченная сегодня.       — Пожалуйста, Тайлер, — выпрашивает она, стягивая мои джинсы и касаясь рукой моего члена.       — Хочешь меня? — дразню её я, а она смотрит таким лицом, что мне хочется его сфотографировать и дрочить на него одинокими ночами.       — Придётся сказать, — говорю я, хватая её за запястья так сильно, что мне кажется, будто её суставы хрустят.       — Я хочу, чтобы ты трахнул меня, — загораются факелы в её глазах.       И я тороплюсь достать из кармана презерватив.       Вдалбливая её в стол и прикрыв её рот рукой чтобы она не перебудила всё поместье своими стонами, я ощущаю себя её хозяином, её мучителем и её, б***ь, единственным мужиком.       Я знаю, что это сумасшествие, но чувство, словно она только моя, всё время было сильнее всего вокруг.       Она подначивает меня, злит, выводит из себя, почти всё время. И мне так нравится злиться рядом с ней, поток этой энергии настолько мощный, что сердца словно химической реакцией соединяет воедино.       Я то и слышу от неё как грязные фразы и похотливые желания.       Вспоминая как впервые трахал её на деревянном полу, оставляя синяки на её шее, я периодически думаю, что болен.       А может я просто гребанный садист.       Одно другого не исключает.       Но.       Я точно знаю, что она такая же.       От одного ощущения, как она вылизывает мои скулы, а потом опускается ниже и ниже, и делает это так сексуально, так развратно, словно я её любимая конфета, столько похоти и грязи в этих глазах, этот её высунутый язык, томный взгляд, мне кажется, на утро её волосы будет п***ц как сложно расчесать. Что мы творим, это надо видеть.       Я вообще не знал, что можно так трахаться. Словно в последний раз. Мой язык уже болит от движений, но я не могу остановиться, потому что член бесконечно стоит на неё.       Вся моя спина исцарапана, плечи, грудь, шея покрыты её укусами, и только спустя четыре часа, я забираюсь на неё сверху в порыве нежности и очень медленно начинаю трахать её, глядя в её счастливые, затуманенные глаза.       — Такая красивая, — говорю я шепотом, целуя её щеки и скулы.       Ее ножки елозят по мне сзади, я знаю, что они уже болят, но не отпущу её из-под себя.       Взяв её за запястья, расстилаю её руки вдоль кровати и вылизываю её торчащие соски, медленно и терпеливо вгоняя в неё себя целиком до звона в ушах. Я ещё сильнее раздвигаю её дрожащие ноги, уже даже сильнее, чем на шпагат.       — Больно? — спрашиваю я.       — Ноги, — выдыхает она.       — Терпи, — отвечаю я, и знаю, что это нравится нам обоим.       Спустя пятнадцать минут мы лежим на её кровати, даже не касаясь друг друга и оба пялимся в потолок.       — Не могу спать, думаю только о нашей патологической привязанности, — говорит она.       — Секс не делает нас больными.       — Это не просто секс, — говорит она. — Это чистый наркотик, я видела зависимых, мы выглядим также.       — Не преувеличивай.       — Даже сейчас я думаю о твоём члене.       Я смеюсь.       — Уэнсдэй Аддамс…       — М?       — И что ты думаешь о нем?       — О том, как хочу целовать его, — говорит она и подлезает ко мне вновь заставляя все тело трепетать. Открыв свой рот и принимая меня всего без остатка       — Б***ь, Уэнсдэй… — выдыхаю я, хватая её за волосы.       Слегка двигаю своими бедрами навстречу её рту.       Она убивает меня. Этот её язык, двигающийся внутри по моей головке. Минута и я уже не могу, это какой-то такой жест, что заставляет меня трястись в конвульсиях, даже мой мозг делает сальто в этот момент.       Ну почему она такая, как я нашёл её и как мне смириться с мыслями, что она никогда до конца мне не покорится.       А больше всего меня пугает, что если вдруг она уйдёт я никогда не найду такую же. Никогда. И близко не буду ощущать вот это. Эти мысли только ускоряют мой оргазм. И я уже более жёсткими движениями совершаю последние толчки в её рот, пока она закрыв глаза, словно наслаждается этим. Вытягивая губы и выпуская меня из своего рта.       — Ты такой вкусный, — говорит она, и это невыносимо нежно, мне кажется эти её фразы отпечатываются на моей подкорке.       — Уэнсдэй Аддамс, если я потеряю тебя, я умру, — говорю я совершенно честно и открыто, так, как на самом деле чувствую.       Мы засыпаем только в пять часов утра.       А самое волшебное, что её родители не будят нас и не мучают, они спокойно и терпеливо ждут пока мы спустимся, и утром, проснувшись только в 12 часов дня, мы с ней сначала вспоминаем ночь в душе. Это дикое безумие.       — Мне больно даже стоять, — говорит она.       — Повернись ко мне попой, хочу тебя сзади, — говорю я, собрав её мокрые волосы в хвост.       У неё такая задница, что это просто отвал башки.       Постоянно хочу её.       — Укуси меня, — просит она и я начинаю оставлять отметины на её спине, трахая её.       Такая хрупкая, маленькая, и полностью моя. Обожаю растягивать её как захочу, чтобы она навсегда запомнила это.       Она тянет мою руку к себе между ног, но я одергиваю её.       — Нет, Аддамс, терпи, ещё не время, — говорю я и она покоряется в ожидании. Кончив, я оставляю следы на её бедре. Трахать её в душе и без презерватива настолько приятно, что в голове все пульсирует.       Я разворачиваю её и опускаюсь на колени.       Вжав её в кафель, пока она приподнимает одну ножку, обвив мою голову, скуля и постанывая моё имя.       Я ввожу в неё свои пальцы и синхронно со своим языком рисую у неё между ног картины.       Вода заглушает её стоны, но не до конца. Болит язык, но я настойчив, лучше тратить силы на это, чем на разговоры.       Чувствую какой она стала влажной, её содрогания, и она буквально сжимает мою голову бёдрами, будет довольно показательно, если она оторвет мне голову. Теперь хотя бы все встанет на свои места. Этот дикий секс богомолов.       — Это было охрененно, — выдыхает она.       — Слишком часто эти губы стали ругаться, — говорю я, проводя по ним пальцем.       — С тобой иначе не получается, — говорит она.       — Наконец можно помыться, да? Иначе мы не выйдем отсюда, — говорю я и чувствую, что от одного её взгляда у меня снова стоит.       — Да, б***ь, ну невозможно, отвернись, — говорю я ей, и она хохочет, глядя на мой член.       Мы собираемся, она расчесывает мокрые волосы чтобы они быстрее высохли, просто оставляет их распущенными. Выглядит немного старше и серьезнее.       А когда спускаемся ее родители издеваются над нами колкими фразочками.       — Вы не слышали ночью волки завывали? Словно с самого Невермора, — говорит отец, листая газету.       — А мне показалось вентиль в душе сломался, наверное, надо попросить Ларча посмотреть, — говорит её мама.       — Хаха, очень оригинально, — затыкает их Уэнсдэй, а я смущаюсь, загнанный в краску.       Ну, что мне сказать? Да, я обожаю, трахать вашу дочь, что здесь такого? В конце концов нам всего по шестнадцать и семнадцать лет и это неправильно. Удивительно, что они так спокойно к этому относятся. Но, судя по возрасту её мамы, она сама рано её родила, а значит, знает, что такое влечение и безумная страсть.       Мы завтракаем, я звоню отцу, они с мамой провели ночь вдвоём без меня, и это тоже делает меня счастливым, он выезжает за мной.       Я стою у них на крыльце, обнимая её и не хочу выпускать её из рук.       Она как маленький котенок ластится и изнуряет в моих руках. Я и подумать не мог, что она может быть настолько нежной, настолько пушистой, как сейчас.       — Надо всегда так трахать тебя, — шепчу я ей на ухо.       — Надо, — отвечает она       — Когда ты приедешь ко мне? — спрашиваю я.       — После каникул.       — Давай хоть на день раньше, пожалуйста, — умоляю я её. — Хочу познакомить тебя с мамой.       — Хорошо, — говорит она.       А это значит, меня ждёт ещё шесть дней без неё. Шесть дней и мучительных ночей. Когда отец и мама приезжают за мной, родители приглашают их в дом. Мартиша буквально вцепляется в маму, и я вижу, что они действительно скучали друг по другу.       Общение наших родителей кажется чем-то обыкновенным. Они совершенно разные, но в то же время одинаково нас любят. И как бы я хотел брата или сестру. Мама обнимает Уэнсдэй и наклоняется к её уху.       — Спасибо, что приглядела за ним, пока меня не было, только благодаря тебе он стал таким.       — Он с самого начала был таким, поверьте.       — Он может быть грубым иногда и говорить глупости, это воспитание отца, и отсутствие матери, — говорит она. — Но он очень любит тебя.       — Я знаю, Франсуа, я правда это знаю».       Слышать этот разговор, хоть и не отчётливо, странно. Вообще ощущать себя частью чего-то большего даже удивительно. Эти семейные ценности, которые раньше для меня были пустым звуком теперь дают мне надежду. Но кроме всех этих приятных чувств я также ощущаю, что лечу с огромного склона и не могу затормозить. И знаю, что я на нем не один, она со мной. Когда наши родители прощаются, нам тоже пора сделать это, но мои пальцы словно въелись своей кожей в её.       — Поехали со мной, сейчас, — шепчу я ей на ухо, пока мои родители бредут за руку к машине, громко обсуждая что-то и смеясь.       — Тайлер, надо потерпеть, это неправильно, — говорит она.       — Зачем терпеть, если мне, как и тебе важно именно то, что происходит сейчас.       — Давай без ссор, уезжай, иначе я сама сойду с ума, — говорит она.       — Пожалуйста, Уэнсдэй, я весь съеживаюсь, когда представляю день без тебя, — шепчу я ей в шею, и вижу, что она топчется как робот-пылесос, что не может найти выход из моих объятий.       — Я приеду раньше на два дня, обещаю, но сейчас уезжай, не ломай меня, — просит она и я зарываюсь в её волосы, обнимая её со всей силой и подняв на руки.       — Я буду так скучать, — говорю я, целуя её и опускаю на землю.       — До свидания! — машу я её родителям.       — До свидания, Тайлер, рады были наконец познакомиться, — говорят её родители.       А я кричу ей уже издалека       — Включи телефон!!!