А внутри я сгораю

      — Стооой, ну стооой, она ведь не красивая, ты посмотри на неё, — хохочу я.       — А что не так, она вполне прекрасна!       — Мама, она кривая и безвкусная.       — Зато необыыыычная, хенд-мейд! — протягивает мама смешным голосом, всё-таки вешая на ёлку старую игрушку в виде снеговика, которую я когда-то сделал своими руками в первом классе.       — Ладно, будь по-твоему, — сдаюсь я       — Эй, любимые мои, я принёс кучу подарков, — говорит отец, поставив большой холщевый мешок прямо на входе.       Здесь всё равно нет подарка, который я бы хотел получить…       На улице метель, снег и отвратительный холод. Сегодня Рождество.       — Ты прям как Санта Клаус, — смотрю я на него, а мама бежит скидывать снег с его шапки, обнимая его.       Блин, они такие милые, что всё внутри дёргается и нервничает в воспоминаниях о собственных чувствах.       Я сажусь возле ёлки и закрываю глаза. Всё, о чем я думаю — это ты. Хотел бы я быть этой мишурой на полу, блестящей и бесчувственной. Хотел бы забыть, что значит быть полноценным.       Мама готовит ужин, а я немного помогаю. Отец с ума сходит, это первое Рождество вместе с мамой спустя столько лет.       Я рад встретить его с ними.       Домашняя еда, старые фильмы, объятия и горячий шоколад. И когда наступает время подарков, как было когда-то для меня — это нечто давно забытое, потерянное и вспоминать это не просто приятно, это необычайно согревает меня.       Я купил маме браслет с тремя подвесками, на каждой из них были выгравированы наши инициалы. Слезы, которые лились из её глаз потоком было не остановить. Отец у меня тот ещё сухарь, который чувствовал только благодаря маме, стоило ей появиться он вновь раскрылся мне, в этом мы с ним были похожи, зависимы от женщин, которых мы выбрали.       Он протянул мне маленький мешочек, из которого вывалился какой-то металлический осколок.       — Это он? — спросил я.       — Да, я сохранил его.       — Спасибо, вот реально, отец, спасибо.       Я трогал пальцами его острые края и понимал, что, если бы не он, все было бы иначе.       Это как развилка, как символ того, что произошло.       — Это не все, — говорит он и протягивает мне черную, теплую толстовку, в которую я сразу же залезаю. И это как-то странно, ведь я никогда не носил такие вещи. Выглядит неплохо.       Но то, что я действительно сохраню это тот осколок, возможно сделаю из него медальон.       Каждый раз вспоминаю про амулет Уэнсдэй, который она так и не забрала, он висит на ручке одного из ящиков моего стола… всё это время. И это странно, учитывая то, что Гуди говорила, что он должен быть у Аддамса.       Я тяну отцу руку, а он хватает меня за неё и подтягивает к себе и прижимая.       — У меня тоже кое-что есть для тебя, — говорю я.       — Да, и что же это? — улыбается он       — Это скорее для вас двоих, — говорю я и протягиваю им билеты в домики для отдыха в горах.       — Это на пять дней, хоть побудете в романтической обстановке, а не со своим неулыбающимся, страдающим от депрессии ребенком, — говорю я, усмехаясь.       — Боже, Тайлер, спасибо огромное, мы и не думали ни о чем таком, нам и с тобой здорово, что ты такое говоришь, — говорит отец.       — Мпасибо, сынок, и у меня подарок, который не оставит тебя равнодушным, — говорит мама.       И протягивает мне коробку, я открываю её, вообще не думая, что что-то вызовет во мне удивление и восторг, но как только я убираю подарочную бумагу сверху, я вижу книгу…и замираю.       — Пришла в издательство примерно четыре месяца назад, но завалы были такие большие, что я отыскала её только вчера в последний рабочий вечер… — говорит мама.       Я уже вообще не слышу, что мне говорят. Потому что открываю её и проваливаюсь в летаргический сон. Ощущая каждой клеткой тела болезненные шевеления.       «Горсть отчаяния. У.А.»       Я вижу на обратной стороне бумажной закладки, словно специально для меня половину её лица, и глаз, сверлящий меня, отчего мне снова кажется, что у меня паранойя.       Четыре месяца назад ты отправила это в издательство моей матери…       А теперь я боюсь открывать её.       «В каверзном молчании проходил почти каждый день в их забытом богом городе. Не было ни дня без туманного отгласа убийств и преступлений. Много зацепок, много расследований, которые приводили к ещё большим загадкам, что не удавалось разгадать. Но самой большой загадкой для неё стал он. До блеска в глазах, до скрипучих сомнений и до необъяснимых метаморфоз, что с ней происходили. Было ли это отчаянием или надеждой. Даром или проклятием. Пейшен не знала и не понимала, как разгадать то, что происходило вокруг, безумное влечение как первая человеческая эмоция, а ещё тот монстр, что убивал людей в лесу… Всё это было слишком сложно даже для такой странной чудачки как она… "       Я закрываю книгу просто не в состоянии надышаться. Хочется читать каждую строчку, ассоциируя её с нами. Я смотрю на маму и на отца, и прихватив с собой книгу в неловком молчании иду к себе в комнату.       Проходит около четырёх часов, а я в запой поглощаю эти фразы, что льдом вонзаются в мой мозг.       «Страх принадлежать ему, подобно страху собственной смерти раздирал её изнутри. Словно под кожей был инфильтрат, который хотелось вывести дренажом. А он все ждал, что она поймёт, что она спасёт его, не понимая, что спасать нужно было её саму. Холодная, закрытая и отстраненная, все эти прилагательное уже были не о ней, а о каком-то далёком и незнакомом человеке. Её тянуло к нему так, словно на его лбу горела бегущая строка «я спасу тебя», словно все её принципы и установки перестали быть важными. Или это влечение было интуицией, что зарождалась чтобы разгадать его секреты. Добрый и нежный снаружи, но был ли он таким безобидным, каким казался на первый взгляд…»       «Монстры, убийцы уже не имели никакого значения. Главным стал он, главным во всем. Её собственный, персональный мучитель и любимый человек в одном лице. Чувства были слишком сильны, и им было не суждено выжить, расцвести и дать плоды. Им было суждено паразитировать и уничтожать. Два характера, убивающие друг друга. Две стихии, уничтожающие всё на своём пути»       Боже, Уэнсдэй, но это ведь было не так ужасно… Ведь не было?       «Безусловно, Николас был любящим человеком, способным быть выше своей внутренней сути, но их отношения с самого начала были одной сплошной ошибкой.» Нет, не были… Наши отношения были любовью. В чистом её проявлении.       В небольшом возмущении и несогласии я перелистываю почти на конец книги, хоть мне и так немного до него осталось       » С каждым днем она понимала, что любит его сильнее себя. И даже когда потеряла его, приняв это решение самостоятельно, всё внутри ковыряло и жаждало его возвращения. Через сопротивление и несогласие, она все равно ждала его, потому что не могла жить в его отсутствии. Все убийства были разгаданы. Все противоречия устранены. Были только они. Вот что имело значение».       Уэнсдэй, что ты делаешь со мной…       Иногда я не понимаю, каким должен быть, настойчивым и грубым, или терпеливым и смиренным. Чего ты хочешь… Никак не укладывается в моей голове.       Последняя строка её книги сносит мне крышу окончательно.       «Поэтому она оставила свой амулет у него, как и своё разбитое вдребезги сердце.       И я мечтаю выйти на морозный воздух, на улице метель, но я иду туда в одной толстовке, решаюсь зайти в Вэзервейн, на часах 9 вечера, почти никого нет вокруг, все готовятся к празднику. На окне мигают гирлянды, я сажусь за столик, где лежат чьи-то забытые варежки, и только я встаю чтобы отдать их своему коллеге, как звенит колокольчик, и я слышу шаги, направляющиеся в мою сторону. Я застываю с ними в руках, конечно, они чёрные и пушистые, прямо как моя любимая женщина. Я зажимаю её книгу в подмышке. А она встаёт передо мной, вытягивая свою руку.       — Это мои.       — Возьми, — протягиваю я их ей.       — Спасибо.       — Что это, как не судьба, Уэнсдэй?       — Боюсь, я не знаю ответа на твой вопрос.       — Может Николас и Пейшен ответят тебе на него, — кладу я книгу на стол, а она улыбается.       — Несчастливого Рождества, — говорит она, и я снимаю с неё шапку с курткой, присаживая её за выбранный мной столик.       — Долго читал.       — Я прочитал её за шесть часов, залпом, мама нашла её только вчера, а подарила сегодня у семейной ёлки, — признаюсь я.       Снова молчание… Тишина, но уже какая-то умиротворенная.       — Мне понравилось описание наших чувств, но надеюсь, все же было не так плохо.       — Это не про тебя.       — А про кого? Ксавье? — улыбаюсь я, пока она молча смотрит в кофе, что ей принесли и принимается пить его.       — Совершенно не так как делаешь ты, — говорит она, слегка морщась.       — Сочту за комплимент.       — Это именно он и есть.       Я протягиваю свою руку на стол прямо к ней и жду, когда она положит туда свою ладонь, глядя ей в глаза.       — Клади, Аддамс, иначе я возьму её силой.       Лёгкая улыбка и её ледяная рука оказывается в моей.       Так мы и сидим, напротив друг друга, держась за руки.       — Я отпустил тебя тогда потому что ты хотела этого, а не потому что сдался.       — Я знаю.       — Жертвы закончились, больше я не отпущу тебя, даже, если ты будешь плакать, я закрою тебя в клетке и буду держать взаперти до самой смерти.       Эта улыбка…такая красивая, ехидная, живая. Ничуть не изменилась.       — Думаешь, нам стоит начинать это заново? — спрашивает она.       — Не заново, не сначала, а продолжить нашу любовь, учитывая болезненный опыт.       Она убирает свою руку из моей.       — Не хочешь прогуляться?       — Хочу, чтобы ты отметила праздник с нами, в кругу моей семьи       — Уверен, что это хорошая идея?       — Уверен? Да я поверю в Санта Клауса, если это моё желание сбудется.       Слышу её истерический смешок, который сменяется серьёзным выражением лица.       — Ладно.       — Ладно? — улыбаюсь я.       — Если ты этого хочешь, да.       Мы выходим оттуда и торопливо бежим, взявшись за руки по огромным сугробам, обкидываясь снежками и делая ангелов, которым Уэнсдэй подрисовывает рожки словно люциферу.       Когда мы заходим в дом лица моих родителей вытягиваются от удивления, мама тут же обнимает её безумно крепким объятием и гладит по спине. Дом наполняется светом и теплом. Теперь я точно верю в рождественское чудо. Ужин при свечах, звуки фейерверков, по телевизору «Один дома», родители открывают шампанское, атмосфера безумного, сумасшедшего счастья. Для Уэнсдэй это все непривычно, но для меня когда-то было смыслом жизни. Мы с ней сидим отдельно, почти не касаемся друг друга, отец вдруг протягивает мне гитару       — Смотри, что нашёл на чердаке.       — Ого, я не видел её лет с десяти, — говорю я и беру её в руки.       — У тебя тогда хорошо получалось.       Я начинаю звучать и понимаю, что пальцы всё помнят. Мелодия рождается сама, а звуки способны излечивать любые раны.       — И подумать не могла, что ты умеешь играть, — говорит она, глядя на меня.       — Думала, я бесчувственный чурбан, который умеет только драться и делать гадости? — улыбаюсь я.       — Возможно, — пожимает она плечами, а родители посмеиваются.       Они уже также привыкли к ней, как и я.       — Мы многого не знаем друг о друге, — говорю я.       Когда время на часах уже близится к часу ночи, мы идём спать. Я завожу её в свою комнату и сразу начинаю говорить.       — Хочу предупредить тебя, что раз ты пришла, ты не выйдешь отсюда, будешь спать со мной на кровати, и я буду обнимать тебя всю ночь.       Она подходит ко мне и вновь как раньше запускает свои руки под мою толстовку, нежно водя под ней своими пальцами. На моем теле много синяков, но те, что оставляет Уэнсдэй Аддамс незаметны человеческому глазу.       — Я согласна, — отвечает она, пока я уже забыл, что говорил ей. Боже, что со мной.       Перед глазами словно всё плывёт. Это так приятно, что меня даже морозит.       — Дрожишь, — говорит она, продолжая делать так, пока не натыкается на мой ремень. И вновь как всегда начинает делать это со мной.       — Аддамс, нет, — говорю я, останавливая её руки.       Её вопросительный взгляд в мой адрес, продавливает меня куда-то в пропасть.       — Я хочу быть с тобой, хочу этого больше всего на этом свете, я не хочу, чтобы вновь все утыкалось в секс, ведь ты нужна мне полностью.       — Одно не исключает другого, — говорит она.       — Возможно так, возможно ты права, но это будет неправильно, во всяком случае, не сейчас.       Её нетерпеливый взгляд говорит о том, что она тоскует по мне. Я знаю, о чем говорю потому что мне было очень плохо без неё.       Мы оба переодеваемся, и она специально делает это не закрываясь от меня. Голая передо мной. И я протягиваю ей свою футболку с завороженным взглядом. Конечно, она сводит меня с ума. Стреляет на поражение.       Она ложится и ждёт меня, укрываясь одеялом, и когда я уже собираюсь ложиться к ней она вдруг спрашивает.       — Ты чувствовал, что встретишь меня там, когда шёл туда?       — Нет, я шёл проветрить мысли после прочтения твоей книги, а ты? Как ты там оказалась?       — Я гуляла по городу, остановилась там чтобы выпить кофе, забыла варежки пока расплачивалась и вернулась буквально через пять минут потому что из-за метели руки моментально обветрело.       — Совпадение?       — Не знаю.       Я ложусь к ней и вдыхаю этот запах.       — Блин, я вообще не верю, что ты здесь, — говорю я, обнимая её своей рукой.       И чувствую, что она всё сильнее жмется ко мне своей пятой точкой, бесстыдно потираясь и зазывая меня.       — Никак не уймешься? — спрашиваю я и рука сама тянется погладить её задницу, отчего она тут же дёргается.       — Тшшшш, Аддамс, ты же сама хотела этого, теперь терпи.       Я специально вожу пальцами вокруг да около, отодвигая ткань её нижнего белья, пока она уже не знает, куда себя деть. Это способно заставить нервно дёргаться в конвульсиях. Она, должно быть, чувствует мой стояк. Но я буду терпеть до последнего.       Стоит повести руку туда, как её бёдра тут же покорно раздвигаются передо мной, но дальше я не захожу. Она уже мычит от напряжения между нами. Я отодвигаю косичку с её шеи и очень нежно, почти не прикасаясь вожу там своими губами, выдыхая носом воздух. Мгновенные мурашки по её ногам, я ощущаю их.       — У тебя никого не было? — спрашиваю я шёпотом.       — Нет, — отвечает она и заводя свою руку за спину тянет её к моим штанам.       — Стой, Аддамс, нет, я сказал.       Я снимаю с кондыря кровати свой тренировочный бинт и завязываю ей руки за спиной.       Она даже слова мне не говорит, ещё минута и она будет стоять на голове от желания. В этих глазах вообще нет разумных мыслей, всё в расплывчатой похоти.       — Будешь лежать так и терпеть, поняла? — спрашиваю я её пока руки скользят по телу.       Как красиво смотрится её спина, выпирающие лопатки, мраморная кожа, ребра под ней. Безумно сексуально.       Я целую её спину еле касаясь и резкими движениями, держа её за талию словно вгоняю себя в неё, но лишь дразню, имитирую. И это я ещё не голый. Как мне нравится издеваться над ней.       Этот её лёгкий стон, вырывающийся с губ и умоляющий отодрать её.       Моя покладистая, хорошая девочка.       Вновь в моей власти, абсолютно вся, от и до.       — А у тебя?       — А?       — У тебя был кто-нибудь?       — Ты шутишь? Конечно нет, я только о тебе и думал все это время.       Неужели ты и вправду думала, что я смогу подпустить кого-то… Что мне нужен кто-то другой. Да я даже смотреть ни на кого не могу после тебя.       Если я дотронусь до неё там, я не смогу остановиться поэтому нужно потерпеть.       Свести её с ума, чтобы она вся дрожала и тряслась. Хотя почти это с ней и происходит.       Я веду свою руку к её соскам и ритмично массирую их, слегка зажимая.       Она вся натягивается как струна, её попа трется об меня в нетерпении.       Я немного отстраняюсь, а потом медленно провожу рукой от самой её шеи до поясницы…и она так красиво выгибается.       — Почему ты сама ко мне не пришла, — шёпотом спрашиваю я. — Ведь ты знаешь, я бы принял тебя, всегда.       — Это было бы неправильно.       — А теперь… Ты думаешь, это правильно, то, что происходит сейчас, — говорю я и мои пальцы поворачивают её за подбородок чтобы посмотреть в её глаза.       В темноте комнаты, освещенной светом уличных гирлянд они так красиво сверкают.       — Я думаю, что люблю тебя, и сейчас мне плевать на то, что правильно, а что нет.       Она магнетизирует.       Мы не спали около семи месяцев, и мне не по себе, ведь кажется, все было только вчера.       Слишком много общих мгновений.       — Б***ь, что ты делаешь со мной, Аддамс, — спрашиваю я в отчаянии, продолжая смотреть в её глаза и держать её за скулы.       А она целует меня в губы, тяжело выдыхая.       За всем этим я совершенно забыл, что её руки связаны, а у неё между ног должно быть уже чертовски мокро.       Не знаю, почему именно сейчас, но я приступаю к нападению. Снимая с неё остатки одежды, задирая футболку вверх, чтобы она открыла её грудь.       — Твою мать, как я хотел увидеть это снова, — говорю я, целуя её ребра, пока она вертится в экзальтационном отчаянии.       Я не могу смотреть на это и не делать то, чего хочу. Сам позвал, сам положил, сам связал. И сам схожу с ума от этого. Почему мы всегда сами роем себе могилу.       Вся кровь прилила к моему члену в этот момент.       А мозги словно атрофировались. Я забыл, как говорить, как думать и как дышать. Помнил только, что нужен презерватив, последняя пачка которых уже семь месяцев валялась где-то в тумбе.       Естественно, я лезу за ними. И только в этот момент я понимаю, что между нами опять происходит эта нездоровая похотливая фигня.       А её глаза уже закатились от ожидания. Я вижу, что она жаждет этого как мартовская кошка. Может нас кто-то загипнотизировал друг на друга, может мы под зельем или заклинанием, почему в объятиях друг друга мы буквально перестаём шевелить мозгами и живём лишь сексуальными фантазиями.       Прекратить было уже невозможно, процесс был запущен как старт ракеты с космодрома. Я торопливо возвращаюсь к ней за спину, надевая его на себя… Трогаю её, заводя руку спереди, её ноги открываются передо мной как по нажатию пульта. Она вообще бессильна сопротивляться.       Только изредка издаёт умоляющие глубокие стоны и всхлипы чтобы я был побыстрее. Но я мучаю нас обоих, повышая градус в помещении. И когда её голос уже переходит на скулеж, я наконец осмеливаюсь сделать это. Моментальная волна удовольствия окутывает все моё тело.       Каково это, жить без малейшего представления почему ты так зависим от одного единственного человека…       За окном так красиво валят хлопья снега, взрываются фейерверки, непонятно то ли снаружи, то ли в моей голове. Словно искрящиеся бенгальские огни, что вызывали в детстве столько восторга. Я ощущаю этот сумасшедший контроль надо мной. Буквально несколько минут, и мы с ней лежим голые, прилипнув друг к другу, вдыхая морозный воздух и не шевелимся, словно боясь спугнуть это мгновение.       Я развязываю её руки, и она накрывая себя пледом, подходит к приоткрытому окну.       — Что это было… — наконец произношу я. Я ведь честно не собирался сейчас делать этого, но вообще не могу удержаться рядом с ней.       — То, что я называю неадекватностью.       — Но ты ведь со мной, да? Не только поэтому?       Она открывает свой плед, зазывая меня подойти к ней и накрывает меня им, склоняя голову мне на грудь и обнимая меня       — Я с тобой.