Взаимопонимание

ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО

никогда не привязывайся к людям

Я снова брожу по страшной Земле, выполняя свою работу (и не то чтобы когда-нибудь я переставал работать), я запрещаю себе даже мимолетно смотреть на истлевающие сосуды пустых оболочек. Я вынимаю душу и ни в коем случае не смотрю на прежний цвет волос несчастной, ведь даже такое простое наблюдение может заставить меня загрустить. А с моей работой грусть недопустима. Я не живу и не наблюдаю эту жизнь, потому что наблюдение за событиями может привести к привязанности. Предпочитаю смотреть на небо, на прекрасные пейзажи и не замечать жизни. Золотое правило существует не просто так. Я не смогу вечно выносить то бремя, что на меня наложили, если стану все замечать, и умереть я не смогу тоже. Облегчения нет нигде. Я уже давно не допускаю ошибок и не смотрю на то, как безмятежно, счастливо, а порой и не очень, протекают жизни людей рядом со мной.

Не допускал ошибок

Я встретился с ним случайно. Работал в тот вечер под тяжелым свинцовым небом Челябинска, собирая новые грустные души, когда пошел ожидаемый ливень. Моя сверхъестественная природа не избавила меня от простых физических чувств, увы (впрочем и от душевных тягостей я не свободен), поэтому я прекрасно ощущал крупные ледяные капли в волосах и озноб, пробирающий тело, однако не скажу, что хотел бы избавиться от неприятного холодка: именно такие ощущения делают меня живым... Дождь усилился. Я промок до нитки и, не переставая трястись, спешил обойти последние районы из планового списка. — Юрий! Стойте! — Громкий женский крик посреди безлюдной мрачной улицы едва слышен за стуком миллионов тяжелых капель. Но я не оглядываюсь, не прислушиваюсь к звучному голосу, золотое правило гласит «Нельзя». Моя последняя точка в этом городе — старая больница, одно из тех мест, где работы предстоит больше всего. — Юрий! — Снова кричат впереди, и ко мне навстречу, прямо из открытой двери больницы, несется человек. Его плохо видно из-за дождя, но в смутном силуэте быстро различается худощавая мужская фигура. Человек приближается, и я собираюсь скорее отвести взгляд, но не успеваю — замечаю тонкие черты бледного лица незнакомого молодого парня. А дальше уводить глаза в пол уже не хочется. Я никогда не видел таких глаз. Черные и живые омуты отражают в себе кристально чистую душу прекрасного, доброго человека. Сияние глаз освещает болезненно-бледное лицо, и этот земной обитатель предстает передо мной внеземным ангелом, которых я, впрочем, и не видел никогда — может этот парень в самом деле ангел. — Наталья Викторовна, посмотрите на это небо! Наталья Викторовна! — Черные лохматые волосы быстро мокнут под дождем, но это нисколько не волнует радостного юношу. Он вскидывает голову вверх, закрывая свои волшебные глаза, раскидывает руки по сторонам и кружится. Парень медленно переставляет ноги в неловких поворотах, пока весь грязный двор больницы наполняется его хриплым смехом. Больничная одежда липнет к худому, впрочем, не лишённому силы и изящества, телу, и я смотрю на все это, буквально не дыша. — Юрий! — Медсестра появляется в дверях, кидая на меня, застывшего у ворот, какой-то странный, осуждающий взгляд. — Вы замерзнете! Молодой человек, помогите! Во дворе больше никого нет, поэтому становится очевидно, что обращается женщина ко мне. Да, люди прекрасно видят Смерть. Я делаю пару шагов в сторону сестры, которая за руку, без особого сопротивления, уже тащит хохочущего парня в помещение. — Молодой человек, пойдемте скорее внутрь! — бросает она мне, агрессивно дергая тонкие длинные пальцы в своих руках. — Юрий! А Юрий продолжает улыбаться и заворожённо приговаривать «Да вы посмотрите какое небо, Наталья Викторовна!» Да, небо действительно прекрасно. В глазах этой души я вижу его свинцовое отражение и спешу следом за безумным лучом счастья.

Нарушать Золотое правило никогда не бывает весело

Я посмотрел на жизнь, пошел следом за смертным человеком, не смог найти в себе силы скорее уйти из теплой, уютной палаты, где Юра Татищев весело, с энтузиазмом первооткрывателя, впервые пожал мне руку. Он назвал меня хорошим другом спустя полчаса нашей беседы о чае и погоде и обнял меня еще спустя два часа его нескончаемой болтовни и шуток. В тот момент, когда я впервые увидел Юру, земная жизнь перестала быть для меня пустым местом.

И зря, потому что Юра неизлечимо болен

Сложное слово на букву «М» я возненавидел всей своей вечной душой. Диагноз, что был поставлен самому радостному человеку этого мира, заставлял меня убиваться, как бы смешно это не звучало. Я был подавлен и разбит, ведь за такой короткий срок, за одну единственную встречу, я успел по-настоящему влюбиться. Когда-нибудь мне придется идти в эту больницу за душой Юры? Я не хочу об этом думать, потому что окончательно сойду с ума.

***

Я задержался в Челябинске на неопределённый срок. Забросив остальную работу по другим городам и странам. Сразу же, на следующий день после встречи, я поселился в домишке недалеко от больницы. Бетонные холодные стены и грязный диван никак не портили моего настроения, потому что рядом все время светило солнце, а остальные мысли, что могли опечалить меня, я отринул. Я предпочел забыть то слово на букву «М».

Юра все время улыбается

— Костян! — Татищев радостно машет, когда я иду к нему навстречу. — Костя, привет! Я придумал это имя на ходу, как делал это обычно. Сколько же миллионов имен у меня уже было… Даже не вспомнить, я ведь так давно не представлялся никому, забросив все попытки жить. А тут вдруг придумал имя и, кажется, что навсегда. Потому что то, как Юра произносит это «Костя, Костян» - невозможно забыть, нельзя забыть. Это теперь только мое имя. — Пойдем, погуляем! — Но тебе ведь нельзя? — Кто сказал! — и Юра, радостно хохоча, несется вперед. Он хватает меня за большой палец, отчего по телу бегут волнительные мурашки, и я бегу за ним следом. Мне нельзя смеяться. Мне нельзя улыбаться. Мне нельзя наслаждаться жизнью. Потому что пока я делаю все это, работы прибавляется на семь тысяч душ каждую минуту.

Как быстротечна все-таки жизнь

Я узнал, что Юра неплохо поет на башкирском, узнал про его старшего брата и милых племянников. Я погрузился в мир, что так любезно приоткрыл мне Юра, и что я так долго и старательно избегал. В этом мире столько юмора и шуток, что у меня уже сводит скулы! Я ни о чем не жалею. Пока не жалею, ведь сейчас я сижу в тесном и свежем после дождя дворе больницы и слушаю заливистое пение: — Туган якка юл тотамын… — да, я не упомянул, но Юра еще и на гитаре играет так, что все больничные окна со стороны двора раскрываются, и из них появляются счастливые лица детей и взрослых — ценителей башкирской музыки и счастья.

Мне будет слишком больно, почему я не думал об этом тогда

— Ты не похож на больного, — в глазах Юры сияет надежда и безмолвная просьба. — Я просто прихожу сюда к другу, — я слегка улыбаюсь, и черные глаза напротив загораются невообразимым восторгом и… благодарностью? Это лишь третий день нашего странного знакомства, а я уже сломал все свои принципы.

***

Мы сидим на лавочке во дворе больницы, как всегда. Я только что вернулся из Непала, за пару часов собрал там несколько сотен несчастных душ. Я называю души несчастными, потому что сам был бы несчастен на их месте, но о настоящих чувствах этих сказочных существ я не знаю абсолютно ничего. — Как давно мы знакомы? — Юра щурит глаза в свете солнца. Я задумываюсь. И правда, сколько? Жизнь? Две? А может все мое бессмертие? — Неделю, — с удивлением отвечаю я, на что Юра так же шокировано округляет глаза. — А такое чувство, что всю жизнь, Катюх, — шепчет он. Я определённо назвал идеальное имя неделю назад.

Зря я вообще что-либо называл

Юра слишком живой для меня. Я — Смерть. А он воплощает собой жизнь. Но он радостно зовет меня «Костя!», и я бегу за ним по стерильному коридору, бесконечно извиняясь за свои широкие плечи. Я — Костя, для Юры. Я не хочу быть его Смертью. И вашей, если честно, тоже.

***

Посреди песен появляется лёгкий кашель. Он немного мешает — сбивает с нужного такта, но это не так важно, чтобы уделять этому достаточное внимание. Правда, внимание скоро все же приходится уделить. Кашель становится частым. Юра больше не может нормально петь. Во дворе становится тихо, и веселые лица в окнах больше не мелькают.

***

Появляется ломота во всем теле, судороги. Юра больше не бегает так быстро и часто, у него стали болеть колени. Да и после бега он еще долго не может избавиться от безумных приступов кашля. Врачи сказали, что его болезнь неизлечима, и Юра знает об этом уже очень давно. Он живет с мыслью, что скоро умрет уже более года. Жаль, что я никогда не вдавался в подробности человеческих заболеваний, может знал бы что сделать. Может стоило хотя бы чуть-чуть смотреть на мир вокруг? Юра умирает. А я — всего лишь Смерть.

***

— У тебя такие волосы интересные, — выдает он, лежа у меня на коленях. Я тихо читаю ему ветхий переплет Островского «Гроза» — единственная книга, что нашлась в шкафу Наташи. Я давно заметил любопытный взгляд, что снизу кидает на меня Юра: ему явно скучно. — Многие так говорят, — тихо поясняю ему я, не отрывая взгляда от мелких строчек. Удивительно, на самом деле, что моя внешность совсем не соответствует моей работе. Я не скелет с открытыми ребрами, как любят изображать люди. У меня теплые руки, в которых так любят греться новые души и бродячие коты. Я не ношу капюшон и длинную косу, предпочитая простую современную одежду и, если уж вдруг бессмертному пригодиться оружие, я возьму с собой пистолет. И да, мой белый череп не сияет в свете луны, когда я иду по мрачной улице, на нем вполне себе есть кожа с волосами, одна половина которых пшеничная, а вторая темно-русая. Интересно, правда? — Ты просто удивительный. Нет, Юра, это ты удивительный.

Юре становится хуже, а я все гадаю, как мне умереть

Мы с Юрой сидим у него в палате: он с ногами устроился на узкой кушетке, а я рядом, в неуютном разодранном кресле, перебираю пожелтевшую колоду карт. — Наконец-то сыграем! — потирает ладони Татищев, сверкая глазами по сторонам. — А то рядом живут только ребятишки, и со своим «Море волнуется Раз» они мне изрядно поднадоели, и старик Макар, который вечно жульничает. А! — Юра не перестает энергично махать руками по сторонам, словно бы показывая направления, где можно найти всех этих людей. — Чего? — Да еще есть в соседнем крыле шахматист, но я к нему не хожу, у него там все плохо. — Болен сильно? — Депрессия у него, сука такая. Ему полгода осталось. А ведь Юре тоже полгода осталось. Он непринужденно рассказал мне о своей болезни в самом начале нашего знакомства. Просто выдал сухие факты, ни слова не сказав о своей боли. Какой же он сильный! — Давай играть! — Юра хлопает в ладоши, и мне приходится улыбнуться, когда в душе снова начинают скрести дикие мысли. Они прорываются на свободу из своей шаткой ржавой клетки, и я с трудом могу их удержать. — Давай, — как же больно смотреть на это счастливое лицо, что так хочет жить. Юра выхватывает из моих рук колоду и принимается за раздачу карт. — Кость, а тебе сколько лет? — Двадцать три, — неизменный ответ для того, кто никогда не стареет. — Как и мне! Хотя я верю, что все мы вечны. Как же ты прав, Юра. Я не знаю, куда я отправляю души, но только они всегда туда хотят: они переливаются в моих руках и скорее просятся жить новую жизнь. Должно быть, их бессмертие ТАМ прекрасно.

***

Юра кашляет кровью. Мой нелюбимый запах и цвет теперь всегда рядом с этим солнечным человеком. Но Юра пересиливает себя, с болью встает по утрам, и, в своей располагающей манере, идет говорить всем медсестрам и пациентам, что сидят в коридорах, — «Доброе утро!». Люди широко улыбаются Юре и спешат поздороваться с ним в ответ, однако, я все же замечаю тоску, что гуляет в их глазах. Я придерживаю Юру за талию на обратном пути: у него очень болят ноги. — Зайдем к шахматисту? А то я столько с ним играл, что не увидеться просто грешно. С каких пор не видеться с кем-то это грешно я не спрашиваю, все равно никогда не понимал человеческой веры в Бога. — Я бы с ним сыграл еще раз. И тут я понимаю: Юра хочет увидеться перед смертью, пока он еще может ходить. Юра хочет сыграть перед смертью, пока еще способен дышать.

Юра слишком добрый

В точно такой же как у Юры палате сидит низенький парень в очках с толстой роговой оправой. Лет шестнадцать еще. Он сосредоточенно перебирает своими небольшими руками страницы какой-то толстой книги и бубнит под нос какие-то странные слова. Приход новых людей он совершенно не замечает. — Вова, привет! Паренек вздрагивает от громкого голоса Юры и наконец поднимает свою блондинистую голову. Теперь я отчетливо вижу его изнеможденное лицо с темными провалами синяков под тускло-зелеными глазами. — Что читаем? — Библию, — мальчик недовольно поджимает губы, когда рассматривает Юру, а переведя взгляд на меня, кривится и скорее отворачивается. Я неловко оглядываю свою одежду и только сейчас замечаю небольшое пятно крови на воротнике — появилось, когда Юре стало плохо. — Это хорошо, а может мы с тобой… — Нет, — строго обрывает Вова. Юра дергается от его слов, но уходить никуда не собирается. Он по-прежнему стоит на месте, бегает взглядом по белой стене. — Вов, — тихо зовет он. — Не нужно себя хоронить. И меня не нужно. — Я не хочу играть, — хмурится мальчик, но, поборов какое-то внутреннее чувство, голову все же поворачивает. — Давай тогда я тебе сыграю? Кость, принеси гитару, пожалуйста. Я бегу по коридору, спешу за старой деревянной гитарой с твердыми звучными струнами, на которых Юра сыграет незамысловатый мотив Русской-Народной специально для Вовы.

***

Я держу в своих руках чистую, глубоко опечаленную душу, которой Юра вчера так старательно наигрывал песни, сдерживая жуткий кашель. Шахматист умер намного раньше, чем ему обещали врачи: может быть это все из-за ужасного настроения Вовы, из-за постоянных мыслей о смерти, с которыми он не хотел справляться?

***

Юра теперь много спит и никуда не ходит. Его легкие почти перестали работать. Меня грызет совесть, потому что слишком много душ ждут меня по всему миру. Меня убивает боль в сердце, которое ругает меня за мысли о постороннем, о работе, когда у Юры все так плохо. Мне безумно больно и грустно. Зачем я на это пошел… Зачем кому-то понадобился этот солнечный парень, что мог бы встретить свою счастливую старость на крылечке в какой-нибудь уютной деревеньке с видом на, непременно, чистое желтое поле. Юра мог бы сидеть в окружении своих милых детей и внуков, которые были бы так на него похожи, стоя неподалеку, ему бы улыбалась любимая жена, что прошла с ним все эти невероятные годы подъемов и взлетов. И…

Несправедливо

Юра улыбается Наташе, когда та дает ему лекарство, и мне тоже улыбается. Он теперь не болтает так много, мешает маска для подачи кислорода. — Юра, поешь, — Наташа ставит на столик тарелку с теплым бульоном. По лицу Юры видно, как он этого не хочет: из-за постоянного приема множества лекарств желудок не работает нормально. После каждого приема пищи Татищеву плохо, и он очень быстро теряет вес. Я вижу его страдания, сдерживаю слезы и скорее беру ложку в свои руки. Наташа снимает Юре кислородную маску, и с хрипом втянув воздух, Татищев придвигается ко мне. Я кормлю его с ложки, сдерживая дрожь своих рук. А Юра улыбается и шепчет: «Вкусно». Я ему не верю.

***

Спустя неделю я держу в своих руках невероятную душу... Долго не мог прикоснуться к исхудавшему, но все еще самому красивому телу. Я рыдал и сбивал колени в кровь, без сил падая на ледяной пол возле мертвого тела. Я сорвал голос, пока кричал во дворе, и распорол все руки, пока бил стекло грязных пепельниц. Боль разорвала мою грудную клетку, вспорола сердце, и нет надежды, что когда-нибудь оно излечится. С невероятным трудом я нашел в себе хоть какие-то силы… Душа Юры удивительна. Она танцует в моих руках, переливаясь всеми оттенками серого и черного. Его душа похожа на черное, темное небо, в котором ярко-ярко горят звезды. Я сейчас словно бы держу в своих руках кусочек ночного неба, кусочек маленькой вселенной. Она скачет по моим рукам, все время норовя соскользнуть на холодный пол. Слезы застыли у меня на глазах, немного смазывая вид на волшебный комочек, что скользит в теплой чашечке моих рук. — Ты прекрасен… — выдыхаю я. И внезапно звездный комочек переваливается через мою ладонь прямо на пол. Такого раньше не делала ни одна душа, так что я не могу винить себя за это. Юра что не хочет в свой загадочный Рай? Я в панике падаю на колени, хотя знаю, что душе ничего не будет, и она от меня не убежит, но все же я волнуюсь. И знаете, стоит верить в чудо, потому что из пола, из того самого места, куда упала душа, вырастают ноги. Самые красивые ноги этого мира. Я поднимаю глаза вверх, все еще сидя на белом стерильном полу, и вижу перед собой знакомое теплое лицо. Синяков под глазами нет, как и мертвенно-бледного цвета кожи. — Кость… — Юрины глаза сияют таким счастьем, пока он шепчет. — Я его слышал… Он сказал мне, что тебе нужна помощь. — Да? — Да. Так что теперь мы вместе.

***

— До завтра, жду вас на чай! — Зина громко кричит нам вслед из окна, а мы спокойно идем дальше, взявшись за руки, наслаждаемся компанией друг друга. Пора на работу, хватит нам прохлаждаться. Ведь если не мы будем делать это, то, кто? — Все-таки Зина хорошая женщина. — Да, — не могу не согласиться, ведь лично столько чая в ее доме выпил, что не сосчитать. — Наташа, кстати, умерла вчера, — Юра грустно улыбается, и в душе, если честно, немного свербит. — Но она хорошо прожила жизнь... восемьдесят семь лет все-таки. Это грустно и больно, но с этим ничего нельзя сделать, ведь такова жизнь. И мы это знаем, и мы живем. Юра заставил меня снова смотреть на мир, снова дружить и общаться, снова привязываться и ходить на концерты. Бесконечно собирать души и узнавать в них знакомые лица, но все же… Я не жалею о том, что разрушил мое Золотое Правило, что позволил Юре его разрушить. Я живу. Мне больно, но я справляюсь. Мы справляемся, ведь рядом есть Юра. Самый жизнерадостный человек этого мира. И его любовь к жизни действительно бессмертна.