Антоний

      Но ведь и звёзды осыпаются задёшево. А какая неприличная сказка была! В ней бы только жить, не моргая. Не сон даже, а видение. У меня так часто в последнее время — около месяца. Без тебя тяжело, что уж. Написать письмо? Или два? Чтобы в одном совсем не врать, а в другом… Всё равно не ответишь, все попытки провалены. Вам нельзя, запрещено. У вас строгости, тихие часы и приёмы лекарств. Эмоциональные потрясения возмутительны. Потому только столу и слушать мои опасения. Переписка с предопределённым возвратом и нераспечатанными конвертами. Как бы то ни было, я посвящаю тебе цикл «Антоний». В предыдущем письме сказывал о кладбище самолётов. Думалось — вещий бред. Но ты по-прежнему взаперти. У тебя белая, зашитая, мягкая жизнь. Тебе совсем нехорошо. Я это чувствую. И знаешь, что? *** *** ***       Удивительно приветливый не по сезону день. Округа залита солнечным мёдом. По улице буквально липко ходить, и сладкий запах дурманит. У меня с собой новый блокнот и автоматическая ручка. Я помню адрес твоей Дурки. Жёлтый стикер на настольной лампе выучил его наизусть и нашептал мне в беспокойную ночь. Это отдалённое от нормальной жизни королевство душевно больных… Только ли? Вроде как туда даже пускают заботливых родственников? Хотя, судя по фотографиям, — неприступное, гадкое место. Как же ты там уживаешься? Небось персонажей всякого уровня мерзости полно. Прокрадываются слухи, что есть группа нездоровых, которая собирается по средам в столовой. Избавивши себя от одежды полностью, они играют в «Goroda». Самарканд, Детройт, Тегеран… Хочется верить, что ты не сдался и не примкнул к чему-то низкому. Достоинство без сигарет и алкоголя, которые так беспардонно любились с тобой на свободе. Но справедливости ради у вас дефицит.       Маршрутка катит мимо знакомых скверов. Как хорошо было смотреть на брызги фонтанов, ощущая тебя рядом. Заслужить бы вновь непереносимое счастье, и чтобы сердце рвало не тоской, а пресыщением. Остановка. Вышли бабушки, вышли дедушки. Оказывается, все вышли: конечная. Вот и белёсые башни Дурки. Она такая большая, округлая. Как красиво украшенный торт. Но разве так положено выглядеть лечебницам? Ах, это мечеть, смешной я человек. Полумесяц, полумесяц, отвернись. Не смейся над моей наивностью. К тому же вечер опустился, путь долгий пришлось одолеть. И вообще потеряешь друга, так сочтёмся. Ты меня не понимаешь.       Настоящее здание Дурки, что спряталось ещё в пятнадцати минутах ходьбы от мечети, походило на старую советскую школу, где один корпус пристроили чуть после распада, а другой так и не ремонтировали. Забавный след эпохи. Даже в каком-то роде с поминальными отметинами. Но не об этом. Подойдя к главной двери, обнаружил её запертой. Причём не так, чтобы просто закрытой на золотой ключик главного врача, а удушенной мощной цепью с замком в виде черепа. Экая чертовщина. Но за окном-то свет горел! Тусклый…       С происходящим требовалось разобраться. Я направился к левому блоку Дурки, выходящему стёклами в палисадник. Упершись руками в ближайший отлив и приподнявшись на носочки, заглянул в довольно грязный кабинет. Неопрятные обои и мебель бросались в глаза, создавая впечатление покинутости. Но не ошибся же адресом? Нет, табличка слева свидетельствовала, что я в нужном месте. Но в нужное ли время? Я отошёл по каменистой тропинке вглубь палисадника, высматривая верхние этажи. На третьем, в одном из окон подрагивал свет. Пожарная лестница с правой стороны была обломана — не вариант. Последующий обход вокруг Дурки навёл на две мысли: во-первых, замеченный мной и всё ещё виднеющийся огонёк — единственный; во-вторых, добраться до того окна можно, вскарабкавшись на дерево. Оно как раз просится ветками к стене. Зацепившись за первую из них, я подтянулся и перекинул свой торс. А далее, как по лестнице, осторожной постановкой ног и ухватливостью рук поравнялся с нужной высотой. Я всмотрелся сквозь дубовую раму внутрь помещения.       За столом, освещаемым от огарка свечи, сгорбившись, сидел человек и что-то вырисовывал. Всё вокруг было в листах бумаги, потерпевших на себе графитовое насилие. Портретное безумие: изображения разных артистов и неизвестных мне личностей. Я всматриваюсь отчётливее. Эти засаленные длинные волосы, поза, преисполненная усердия, резкие движения кисти… Антон! Ну конечно, он самый! Антон! Антон! Он не слышал. Или делал вид. Я надавил на ветку, на которой держался, она опустилась и несколько раз покарябала окно. Антон вздрогнул. Повернулся. Наши взгляды встретились. Непроизвольно я тут же расплакался, как школьник на вручении своей первой и последней медали. Медленно вставая, он облокотился сначала на спинку стула, затем, придерживаясь стены, подошёл и распахнул окно.       — Что это за финал? — спросил Антон, глядя мне за плечо.       — Антон! Здравствуй! Антон, милый, что же это… — запричитал я, — какой финал?       — Ну как ты пишешь: «Взрыв. Я и Антон. Нет. Только звёзды». Романтичная чушь.       — Так ты всё-таки получал мои письма?!       — Нет.       — Постой, но как же тогда?       — Не важно.       Сбивка. Мимо проехал какой-то значительный кортеж. Тому свидетельствовало количество машин. Шум резвых гудков заставлял нервничать. Я обернулся. Антон пристально смотрел на меня.       — Как-то теряюсь, — продолжил я, не понимая, что происходит и во что трансформировалось волнение.       — Напиши мне стих, — по-доброму ухмыльнулся Антон.       Почему-то я не спросил, зачем ему это. Не спросил, откуда он знает, что мне есть на чём писать. Не спросил, почему в Дурке нет людей и вообще она заперта. Антон словно слышал, как царапались во мне эти вопросы, и улыбался шире. Но я уже не обращал на то внимание. Высвободив блокнот с ручкой из-под рубашки, тяжело, но старательно различая разметку бумаги, за минуту набросал следующее:

Любовь так скоро я утратил, Куда девалась стойкость дня? И оловянный мой солдатик Всё ж не спасётся от огня.

      Вырвав лист и наколов его на отломанную тонкую ветвь, я протянул этот знак памяти Антону. Он выхватил его и прочитал несколько раз.       — Хорошо, — сказал Антон, — спасибо тебе.       — Не за что, — с облегчением ответил я.       — Я тоже кое-что тебе подарю.       Антон, по всей видимости, окрепнув от свежего воздуха, уже более уверенно прошёлся в центр комнаты, перебрал кучу рисунков и задумался. Потом подошёл к прикроватной тумбе и достал из ящика сероватый лист. Сложив его самолётиком, он вернулся к окну и плавным движением спустил бумажные крылья на воздух. Самолётик вспарил, сделал пару изящных оборотов и устремился в сторону дороги.       — А ведь ты всё ещё должен мне 450 рублей, — почему-то вспомнил я. Вновь улыбнувшись, Антон закрыл окно и занавесил шторы. Свет без смущения пробивался в наружную темень.       — Я тебя освобожу, — сказал я вслух, но уже лишь самому себе и почему-то снова заплакал. Дома я развернул самолётик, который по возвращению подобрал у бордюра. На нём был изображён портрет Вадима Кузьмина.