Антоний

      «Мне есть, что тебе сказать, мой дорогой. Пылкая, судорожная речь срывается с истерзанного словами языка. Моя слюна полна приторного лизоблюдства. Я жду мгновений любого времени года, когда твой лик заслоняет пространство души моей. Лишь бы говорить вновь, много и долго. Беспричинно, оторвано, пространно. Сдержаться трудно. Действительно, я бы и рад, но цель, но предназначение! Смирение — мой нетленный идеал. Идти вслед, сгорбившись под тяжестью твоего могущества. Гордо нести невидимый флаг, возвеличивающий тебя. И всякий дом на пути наших хождений будет широко раскрывать свои ставни и двери, лишь бы вместить все твои вздохи, все призрачные мотивы. Ты входишь в новые земли — это знамение расцвета и грядущего изобилия. На что нам сырой порох? Мы несём с собой отречение! Но то разрушения во благо, руины же заполнятся твоей вездесущностью. Скорбь смоет старый задеревенелый порядок. И прорастёт новый смысл, и воцарится истина! Ах, как прекрасен погром, увенчанный твоим искусством…»

The Revelation VII. 4.

      Отпустив длинный росчерк поперёк исстроченного листа, я захлопнул записную книгу (всегда доставляет удовольствие). На припечатанной в грубую кожу обложки вставке рисовалась каллиграфическая надпись «Антоний». Каждый текст, всякое откровение со всех предыдущих «манускриптов» были собраны, подшиты и вклеены теперь здесь. По-своему священное писание. Сейчас оно мягко легло в ящик. Темнота сглотнула.       Не слишком ли я старательно тебя люблю, — о стену квартиры, где прописался мозг, звонко ударил немилостивый вопрос, — так ведь можно и надоесть? В висках стало туго давить, глаза зачесались. Нет, на сегодня хватит. Случается вечно облизывать ступни идолу и не добиться снисхождения. Но у нас ведь, хочется верить, совершенно иная ситуация!       Выстругать нервы, выругать себя. Во что, собственно, я влюблён? Не пойму. Ты даже выглядишь всегда по-разному, Антон. Бессмысленно держать во внимании какое-либо из твоих воплощений, выглаживать сброшенные шкуры. Здесь не отделаешься фотокарточкой под проплаканной подушкой — это низость. Чего ещё? Ведёшь себя ты тем более отвратительно и нарочно вызывающе, хотя, по моим убеждениям, тебе уже как сотни лет должно было опостылеть подобное. Эх, великовозрастный гений. Всегда увлечён чем-то неясным, малосущественным, сквозным. Противно.       А, впрочем, чего мне? Разве я виноват в том, что твоя власть согнула меня в три погибели и держит в золотой клетке, периодически постукивая по её прутьям и смеясь моим вздрагиваниям. Вдохнуть бы. Или, скорее, выдохнуть. Как ты мне надоел!       Слева от рабочего стола, на стене висел подарок, взятый в рамку, — портрет Кузьмина. Порой подолгу приходилось смотреть на него до исступления: изображённые черты лица расходились и хаотично танцевали. Незаметно подступало отчаяние. Я никогда не знаю, как действовать правильно. Чего следует опасаться, если роковой риск заключён в объятия. Моё положение далеко не завидное. Возрази мне!

Так ведь история…

      По спине пробежала волна. Тело стало распадаться на стуле, прочная поверхность уползала из-под ног. Во всяком случае, таким сказалось ощущение. Чёрт возьми, а внутри всё инородно. Невмоготу.       За что мне это?       Я невольно вскинул голову к потолку. Разводы грязи. Насильно прикрученный плафон оплавился из-за неподходящих размеров лампочки внутри. Изуродовано застыл растаявший пластик. Свет повсюду, накаливание. Вспышка.       — Вам не одиноко? — спросил длинноволосый молодой человек, усаживаясь рядом, на скамейку. Ботанический сад по-дневному распух, растения бездвижно жили. Воздуха было достаточно.       — Читаю книгу, — недовольно заметил я, отмахиваясь учебником английского языка от нежелательного знакомства.       — Брось, this is a complete nonsense, none of the languages are worth studying, except your native one, — чисто выговорил Антон.       Почему-то имя рассевшегося стало известно мне наверняка, а он, в свою очередь, стал напорист и бесцеремонно перешёл на «ты». Ромашки смотрелись в небо. Я с трудом оторвал глаза, так как всё ещё не хотел видеть ничего, кроме лингвистических упражнений. Изумление. Антону едва ли могло быть больше двадцати двух лет. Кремовый пиджак на голое тело и белые брюки без нижнего белья под ними (о чём свидетельствовал очевидный рельеф) были единственным модным извращением. Босоногий, он сидел, немного склонившись ко мне. К его шее пристал аромат завьюженных приключений. Чтобы избежать бесповоротных и нелепых речей, я деловито перелистнул страницу и вновь устремился к буквам. Казнь оборванца! Кровь тонким лоскутом выглянула на бумагу. Свежий, хитрый порез. Я обиженно засунул пострадавший палец в рот. Ну началось…       — Ты, кажется, идиот, — озлобленно продолжал Антон, — так бездарно терять возможность в угоду до одурения приевшимся занятиям.       Я опять оторвался — упираться впредь было бы глупо — и убрал книгу в сторону. Почему-то попытки разглядеть подробности лица своего собеседника не давали должного результата. Они то и дело ускользали, фокус не брался. Антон знал что-то. Знал искренне, точно и наперёд. Это «что-то» пугало меня, но вид я сохранил преспокойный. До чего странный человек! Правда же наглость привлекала.       — Чем… обязан?       — Многим! Ты даже не представляешь, — Антон стал мягче произносить слова, но под предыдущим впечатлением звучали они всё ещё грубо. А где-то бесконечно далеко — притяжение небесных тел. Два сердца, мосты…       Ощущения стали подворовывать воздух из атмосферы. Дыхание участилось.       — Кто ты? — поинтересовался я, принимая правила чужой игры.       Антон потянулся и заложил обе руки за спинку скамейки, — ты знаешь, зна-ешь, — улыбка упала с его лица и разбилась у моих ног.       — Разве?       — Естественно, — он ни с того ни с сего подался вперёд и вытащил из внутреннего кармана платиновые часы — на лицевой стороне их крышки красовалась латунная надпись «БГЪ».       Я никогда таких не видел! Справедливости ради, многое, что удалось мельком заметить пришитым к подкладу его пиджака, я видел впервые. Антон словно специально попридержал тот распахнутым, удовлетворяя мою скрытую пытливость. Зубчатые спицы, ампулы с зеленоватой жидкостью, какие-то марки. Из-за своей явной несуразности инвентарь даже не смутил меня. Обернув цепью запястье, Антон отщёлкнул крышку, и она обнаружила затейливый циферблат: по кругу были выгравированы знаки Зодиака, золотые стрелки с рубиновыми наконечниками без устали вертелись. Грация.       — Что это за механизм?       — Смотри внимательно…       После этого выражения мне стало особенно гадко, потому что я вдруг с полнотелым чувством апатии отдался неминуемо страшному будущему. И понял это. Положим, решил остаться в горящем театре. Тут воздух окончательно просочился в невидимую дырочку и засвистел лёгкими космонавта.       Абсолютно плоское полотно неба держалось краями за незримые столпы. Под ним истощалась сухая земля, пустоты морщинистых трещин наполнялись палёной пылью. Степь бежала кругом и упиралась в горы. Те были нереалистично белы, с редкими коричневатыми подтёками рек — точно изнемогающие от кариеса зубы. Контрастность среды была гротескно выкручена. Внезапно я осознал себя. Бестелесный и не имеющий заслуженной координаты в пространстве. Я видел всё и ничего не чувствовал.       — Как? Нравится? — позади, спереди и по бокам раздался голос Антона. Или сказать — раздался сам Антон. Стало понятно, что он, как и я, присутствует где-то между знакомых измерений. В кесаревом сечении мироздания. Фу, жуть какая…       — Сложно знать, не воспринимаю пока, — честно отозвался я.       — Так всегда. Это ничего. Ты только не бойся.       Бояться было нечего. Когда у тебя нет первичных чувств, нет и страха. Разве что ожидания оправдались, и я с тоской вспомнил оставленный учебник английского языка, а с ним — столь же оставленную прежнюю жизнь. Просто-напросто после событий такого исключительного порядка ты либо что-то вынужденно начинаешь заново, либо попадаешь в психоневрологический диспансер.       Вдали сверкнуло, отблеск прочесал шершавый солончак. Только я успел пожалеть, что ничего с моих невесомых позиций не различить — а интерес обрушился моментально — как тотчас вплотную переместился к мерцающему объекту. От близости контакта пришлось зажмуриться и отшатнуться. Беспрекословно золотой шлем о двух кованных крыльях источал яростное сияние, так с преувеличенной силой в разные стороны от него отстреливало солнце. Владелец шлема стоял, опершись на свой меч, лезвие которого было затуплено и погнуто, лишая оружие всякого боевого смысла.       — Это бывший воин, — пояснил из ниоткуда Антон, — славный парень. Только вышел из строя. Во всех значениях фразы. Таких здесь много, повсюду.       Воин стоял смиренно, подчас припадая на одно колено. Складывалось впечатление, будто он медленно стекает по мечу. Безжизненный массив смыкался и размыкался вокруг него. Не знаю, сколько времени минуло за наблюдением, но я ощутил застылое, вязкое окружение; в уплотнённую жару протиснулся негаданный жалобный вой. Это свидетель старых побед затянул песню, его голос нежно выводил:

Рискнуть и враз украсть весну да разукрасить в кровь десну. Ко сну коснуться кос — не суть, хоть кости к осени снесу. Просить простить. Молитва та проста и залита у рта. Растаял снег, оставим здесь треск песен, технику утех. Припев на раз, к реке пора, пускай тоска льёт со двора!

      Вслед за исчезновением последней строки мгновенно раздался рычащий шум — словно хищник выждал, пока напьётся жертва, и напал со спины. Сотни тысяч ног и копыт, спотыкаясь, переплетаясь, отрываясь от земли и снова продавливая её, летели с востока. Идентичное множество отражалось и воплощалось на западе. Две молниеносные армии метили друг в друга, мечтая разбиться с налёта. Хриплые вихри, нет, смерчи смерти поднимались по обе стороны: порывы отвечали наскокам, упругость разряжалась и запрягалась, бой назревал повысь слепых от ярости умов. И заново, заново, по новой! Почему-то эта нескончаемая ватага, неизвестно откуда зарождающаяся и какой силой ведомая, пробуждала внутри меня торжественные ребячьи возгласы. Антон вновь напомнил о себе:       — Процесс.       — Что происходит? — я вдруг заметил, что всё наше общение походило на манеру ученика держать себя рядом с учителем. В невозможности объяснить творящегося необходимо было наощупь домогаться ответов.       — Сейчас откроется истина.       И истина открылась: земля хрустнула, затем лениво раскололась надвое. К этому моменту враждующие почти столкнулись и вот-вот перемежевались бы в лавине ядовитых стрел, окровавленных сабель и безумных взоров. Но бездна по-хозяйски развела руками, готовясь прибрать военный беспорядок.       — Неужели они? — недоумевал я.       — Ни в коем случае!       Нет, поток не сбавил мощи, не застеснялся умирать. И вот каждый забвенный срывался с обрыва, беспомощно, но настойчиво размахивая оружием, стремился навстречу врагу — обречённые не достигнуть цели падали вниз. Навсегда. Расход игры королей.       Ошарашенный безумным зрелищем я воздел несуществующие руки к затылку.       — Это так удручает…       — А сейчас — сюда, — обратил моё внимание Антон.       Всё-таки трещина не полностью обезобразила поверхность и прекратила расходиться в нескольких милях от безудержной схватки. Смею полагать, подобное случилось на таком же удалении в другой стороне. У того края — куда приказал смотреть Антон — под пальмовыми листьями, невесть откуда притащенными, гордо восседали два генерала. Перед ними поместился стол: бережная работа придворного плотника, дорогое красное дерево. Его венчала разложенная шахматная доска. Побитые фигуры из слоновой кости валялись по клеткам. Цветной разнобой. Свет и тьма, спорящие о вечном. Обычной игры не велось. Вместо этого соперники поочередно выставляли то пешки, то коней, то ладьи в центр игрального поля и разбивали их единичными верными ударами своих тростей, часто заливаясь при этом защемлённым хохотом. Мне стало страшно, судорогой коротко передёрнуло верхнее веко:       — Безнадёга. Там ведь жизни, и всё на кону…       — Нити судьбы всегда находятся в руках страдающих от тремора кукловодов. Не бери близко к сердцу, — с этими словами мы вновь изменили предыдущей локации. Переносы со строки на строку перестали меня впечатлять.       Повсеместно огрубевшая, понурая почва была здесь исцелена. По ней стелился ковёр из ковыля с таволгой, врозь прорастали степные вишни. Эта дикая, нетронутая человеческими помыслами поросль вымазала добрый участок земли, и только одна проплешина — высокий дворец — портила исконность её вида. У наружной стены, обводившей строение октагоном, вылупились сонные девицы. Они то и дело резко пробуждались, высыпая, как огоньки новогодних гирлянд. Правили свой гардероб, наклонялись, подтягивая чулки, туже тянули корсеты. Причиной тех преображений был Антон, явивший себя теперь даже слишком материальным. Неизменно странный внешне, подавляя любой намёк на эмоции, он стоял и смотрел.       Ветер взялся играть с растениями и нечаянно толкнул меня в плечо. Тут я понял, что стал ощутимым не хуже своего спутника, и сразу застыдился в окружении такого количества женщин. Их было порядка пятидесяти: разного роста, отличные по фигуре и фасону, причёскам, украшениям, позам… они доверчиво глядели на Антона. То есть совсем на него, ни разу в сторону, нисколько — на меня. Облегчение. Подле нас двоих никто не мешался, перед нами сконцентрировалась развязная, но усердная красота. Она ещё немного приходила в себя, хотя по общим признакам уже была готова вращаться на балу и уводить под руку мужские желания. За каждым привлекательным жестом можно было предположить уйму потраченных часов, учуять кровожадное соперничество. Тогда понимаешь: красота — не дар, а труд над собой и риск. Даже самый миловидный ребёнок может скурвиться. Поблекнуть на фоне прошлых восхищений. И как потом не писать грустных стихов?       Во дворце безмолвно старались служащие, скользили по кафелю кухарки. Шла подготовка к великому. А снаружи повисло ожидание, запахло сомнениями. В такие моменты вожди оголяют пламень речей. Не прогадал и Антон:       — Каждые пятьдесят лет Дом Перевоспитания преподносит мне шанс. Шанс связать себя с женщиной на какой-то срок, слить воедино. В его лучших традициях, — он прервался и заискивающе улыбнулся в толпу, — подающие надежду девочки собственноручно возделывают моральную почву, куда мастера помещают по зёрнышку достоинства. Не все выдерживают роста этих семян. Слабых наказывают.       В гуще красавиц заметно показалось волнение, выраженные подводкой ужаса глаза задрожали. Но тут же штиль обволок девушек — то ныне забыто, не сбудется вновь. Они успокаивали себя, забываясь. Упрямство и себялюбие уверенно шагнули вперёд. Настоящее встало на круги своя.       — Я прихожу по собственному хотению, — чуть погодя вернулся к словам Антон, — осуществляю выбор. Всякий раз вьётся ожидание: новые циклы затягиваются дольше. Изводятся, изнашиваются манеры. Сложнее и сложнее огранять алмазы. Но всё-таки плоды Дома Перевоспитания сладки и налиты воистину небесным духом. Снаружи — кокетки с напомаженными характерами. Чарующие привычки. Изыски изгибов и ласковый лоск.       Во имя собственной вседозволенности Антон тронулся к центру толпы и властно привлёк к себе одну из воспитанниц. Длинные трепетные ресницы лишь часто захлопали. Ажитация прерывала её тело. Рука Антона исследовательски соскользнула по нему спереди, очутившись в таком месте, где я боялся даже мельком задержать любопытство. Захотелось спрятаться. Но, хвала богам, это унижение скоро закончилось. Девушка смущённо схватилась за юбку, а ораторский град засыпал как ни в чём не бывало:       — Внутри — настолько тонко, что можно случайно израниться, не заметив. Выучены, отточены, забавят и кипятят любовь. Могут сутками напролёт беседовать с тобой в саду, по домам, при делах, да хоть на встречах, пока нудные люди откармливают рутину.       Непредсказуемо я понял, что сковавшая всех речь обращена ко мне одному. Секунда — и взбушуется, вспенится.       — Но как же скучно! До тошноты переварено, притворно. Вся эта ерунда лишена жизни. Столько лет я смотрел мимо! Мне нужен порок, мне нужна слабость, — Антон не на шутку распалялся, откровение брызгами пачкало всевозможные сюжеты дальнейшего, — трусость, скупость, алчность, несдержанность, опрометчивость. Отвращение, наконец! Ни одна из вас не способна наградить меня этим. Вытравили всё интересное, насадили изяществ. Кому оно по итогу? И ведь занимало… Довольно! Все свободны. Ах, как вас жалко! Бегите же во дворец, собирайте пожитки. Остановите время, если получится. А я…

Я выбираю его! Слышите, я его выбираю, его!

      Указующий палец вонзился в меня, как охотничья стрела. Чужое решение эхом пропадало внутри. Девушки, ярко осчастливленные своим освобождением, быстро исчезали за стеной. Одна только, бледнолицая и благодарная, метнулась к Антону и шепнула ему что-то на ухо. Но туман растворил их. Пространство стянулось, затухая. Больше я ничего не видел, ничего не слышал. Кажется, онемела душа.       Я лежал на холодном мытом полу своей квартиры. Искусственное солнце опять взорвалось где-то в переплетении потолочных тенёт, по щекам непрестанно бежал золотистый сок. Костлявая боль в затылке, невозможная — в пояснице. Опрокинутый стул валялся рядом. Эдакий верный собутыльник после тяжёлой попойки. Со стены, понуждая встать, с нарисованным презрением смотрел Кузьмин.       — Да иди ты… — сплюнул я и подчинился.       Стряхнуть с себя груз переживаний оказалось непростой затеей. И, как забывший о приёме лекарств больной, я в мучениях потянулся к столу, в котором спала записная книга. Моё бумажное спасение.

В дверь постучали.

      Да. Уместно, однако. Едва воспрянув, я совершенно глупо вперился в коридор. Дверь отварилась сама собой (сразу за стихшим стуком), сок безразлично пролился на высокую фигуру в проёме. Какое же издевательство!       — Ты зря подчиняешь воспоминания записям, — начал было Антон, но увидев тонкий лёд, на котором баловалось моё состояние, осёкся. Мы смотрели и видели друг друга.       — Ну! — надорвался я.       — Дело в том, — Антон возобновил не так твёрдо, но ещё более охотливо, — что пока воспоминание существует в словесной форме, пока витает в облаках подсознания, оно живёт. То бишь взаправду. Перенос на бумагу — умерщвление. Будучи свободным пересказывать одну и ту же историю из раза в раз, ты воскрешаешь её, высушиваешь и малюешь, как тебе то пожелается. Ты волен случайно красиво соврать, в конце концов. Запись же — отвердевший, пресыщенный вид, который и может только, что раздражать своей оконечностью и надоедать неизменностью. За овеществлённое воспоминание непременно попадёшь в неприятности, оно увянет…       Я уже не слушал. Сбегать таким образом от его безразличия к моим чувствам стало привычным. А он? Неотразимый… Раскрыв окно, я наполовину высунулся наружу, жадно глотая свежий воздух. Ночь рожала звёзды, куталась в небо и трубно стонала ветром в дождевых сливах многоэтажек. Какая-то дворняга тревожно посеменила через дорогу посреди улицы. Пешеходные полоски сопроводили её на другой край.       — … вот и выходит, что воспоминаниям под стать храниться в голове. И нигде кроме.