Гиперопека по-доминантному

      Если вчерашний день можно относительно назвать лайтовым, то сегодняшний не нравится Арсению с самого момента пробуждения. Понадеявшись вечером проспать, он просыпается от холода и мощного толчка пяткой в бок задолго до будильника, из-за чего чуть не падает с кровати, но вовремя успевает выставить вперёд руки. Всё ещё не отошедший ото сна, перепуганный, но резко взбодрившийся, он медленно поднимается, лицезреет безмятежно спящего, укутавшегося в одеяло, плед и обнимающего ещё одно одеяло, Антона, безмолвно матерится на это воровство и от греха подальше закрывает форточку. Ночь выдалась холодной.       В квартире стоит тишина, она же гуляет по улице. Несмотря на солнечность наступившего лета, вокруг из-за задёрнутых наглухо плотных тёмных штор царит мрак. Понадеявшись согреться хотя бы ароматным кофе, Арсений обжигает себе им язык и проливает несколько капель на выглаженную только что надетую белую рубашку.       Если по какой-нибудь замысловатой шкале оценивать уровень его утренней агрессии, то ползунок явно перевалит за половину и медленно продолжит подниматься выше. Проснувшись от будильника, Антон лепечет нечто недовольное и выключает телефон. Пять лишних минут у Арсения уходит на его поиски и ещё полторы, чтобы вернуть самообладание и не устроить своему засранцу утреннюю сессию, выдрав плёткой по пышной заднице так, чтобы сидеть минимум неделю не смог и спал исключительно на животе, обнимая своё ненаглядное одеяло всеми своими длинными конечностями.       По дороге он попадает в небольшую пробку, вызванную аварией. Единственное, на что он надеется, проезжая полицейскую машину и эвакуатор — чтобы стоящий рядом с этим всем делом владелец оказался человеком или альфой, а не доминантом. Но уже через три минуты он забывает об этом, потому что проезжает злополучное место и уже приближается к офису. Голову одолевают другие проблемы.       Приезжает слишком рано для себя, из-за чего пересекается с ночной сменой, зевающей, красноглазой и морально убитой. Он пожимает им всем руки, радуясь своему дневному графику, и только садится в кресло в надежде начать работать, как его вызывает к себе в кабинет отец.       — Ты чего сегодня так рано?       — Карты так легли. А что, только тебе можно приходить на работу раньше положенного? — огрызается Арсений, плюхаясь теперь на кресло перед отцом и ни чуть не утруждая себя манерами или хотя бы достойным поведением.       — Мне порой кажется, что я и не ухожу. Нам нужно с тобой обсудить несколько вещей. Касаемо работы и твоей квартиры. Начнём с первого.       — Что тебе нужно от моей квартиры? Работу обсуждай со мной сколько хочешь, по своей части, конечно, но в мою личную жизнь ты зачем лезешь? Отца пытаешься сыграть?       — Ты опять начинаешь. Вот ей богу, какой тебе третий десяток лет? Как было пятнадцать, так и есть. Такой же оболтус.       Сергей — мужчина внушительный, и как доминант вызывает в Арсении искреннее уважение своим характером. В меру мягким, когда дело касается приятных мелочей и нижних, и стойким в среде своих сородичей. Живой ум, хоть и несколько размягчённый от долгой службы на благо государства, тоже составляет весомую долю причин уважать и почитать отца, но по-настоящему любить того, кого видел реже некоторых учителей, друзей и подопечных из-за раннего отъезда в закрытую школу для доминантов, он не может.       Человеческое дитя, выросшее в среде себе подобных, даже не имея особой связи с родителем, любит его просто потому что он его породил. Среди браслетных же такой склад мысли не одобряется, потому что ФДИС знает лучше родителей, как следует воспитывать детей и всё следующее поколение. Арсений не спорит с заведёнными порядками, принимает и уважает их, но это редкое около человеческое отношение с отцом несколько ударяет его по привычным и понятным устоям.       Находиться порознь, не разговаривать, не навещать, не замечать друг друга — превосходные отношения. Никто никому ничего не должен. А здесь из благородства или личной выгоды отец решает вмешаться в его личную жизнь? Арсению слишком тошно от одного лишь допущения мысли, что он зависит хоть в чём-нибудь от отца и полагается на него или просто выслушивает его советы, — не относящиеся к профессиональной стезе, — чтобы потом воспользоваться ими.       Он слишком взрослый для этого и стал таким как раз лет в пятнадцать, когда посетил открытку, уже не первую на тот момент, и ощутил себя более-менее уверенно на ней. Потом ему помогали двигаться по жизни учителя, мастера, кураторы, друзья, но никак не отец.       Именно поэтому на слова отца Арсений, с уже подпорченным с утра настроением, начинает агриться подобно недовольному ребёнку — слишком показательно. Он складывает на груди руки, громко вздыхает и смотрит так, точно хочет растерзать, ударить или сделать любое другое физическое воздействие, заметно отразившееся в дальнейшем на внешнем виде собеседника.       Сергей и бровью не ведёт.       — Мы всё-таки с тобой не приятели, — говорит он. — Я твой отец, поэтому выбирай выражения, когда со мной разговариваешь. Честное слово, во времена моей молодости дети уважали своих родителей…       — Сейчас это прихоть небраслетных. Будешь спорить с ФДИСом?       — Тьфу на тебя, — поморщившись, говорит Сергей и раз отмахивается своей крепкой ладонью. — Теперь и родной сын настучит, хотя никогда я ему зла и не желал. Не заводись ты так раньше времени. Не буду я тебя поучать, поздно, время вышло. Чем ты вырос, таким уже и будешь. Мои полномочия тут всё. Хотел с работы начать, но, видимо, надо с личного. Ты не застал времена…       — Опять истории начинаются? Мне работать как бы надо. Сам жалуешься, что людей не хватает, и сам же задерживаешь меня.       — Работа, хоть и стала частью жизни, не должна выходить на передний план, Арсений. Все мы люди, хоть и с браслетом на руке, и хотим одинаковых вещей. Еды, воды, в туалет сходить, чистым быть, любить и быть…       — Вот не нужно здесь философствовать. Какая любовь? Ты о чём, отец? Сбрендил на старости лет?       — Давай я тебе не как сын отцу, а как доминант другому доминанту, без советов, просто расскажу небольшую историю. Понимаешь ли, сынок, сколько лет я нахожусь в договорных отношениях с твоей матерью, столько лет её, на самом деле, всем сердцем люблю. И мне не стыдно произносить эти слова. Да, смотри на меня, как на спятившего старика, — Арсений так и делает, молча и выразительно подняв брови, — думай, что хочешь, но я скажу это. Ты знаешь нашу историю. Историю браслетных. И почему уклад общества у нас сейчас такой, какой есть. Мы платим за грехи прошлого. Но так ведь было не сразу, и система строилась не за один день. Ты пойми, что многие нижние ещё помнят то, что скрывают от молодого поколения. Их специально разделяют по возрастам, с ними работают другие верхние, они живут только друг с другом, не пересекаясь с молодыми. Но мы с твоей матерью сходились изначально из больших друг к другу чувств. Не любовных, к сожалению. Однажды я помог ей уйти от, как бы сейчас сказали, краснокарточного доминанта. Тогда же карт не было. Вернее, их только вводили. И она привязалась ко мне, а я не мог не привязаться в ответ.       — Ты всегда топил за то, что нижний тебя утяжеляет и он должен находиться среди нижних, а не с личным верхним. Почему же сейчас ты мне рассказываешь ровно противоположную историю, отец?       — Все мы были молоды, как я уже говорил, и времена тогда были другие. Арсений, сын мой, живи, как живёшь. Честно, я не душу тебе изливать собирался или переубеждать тебя в чём-либо. Наши поколения слишком разные. Я до сих пор поверить не могу в то, что творится вокруг меня. И давно уже устал понимать к лучшему оно или к худшему. Надеюсь, к лучшему. С такими мыслями я и помру, а ты ко мне даже на могилку не придёшь, потому что не веришь ни в какие знаки, ни в господа бога. А тебе я хотел помочь немного. Любой доминант, если хочет из ребёнка вырастить нормального верхнего, должен отправить его в раннем возрасте на хорошее обучение, а потом обеспечить жильём. Я ведь понимал, что из тебя вырастет. А когда ты пошёл в кураторы, то тут и говорить было нечего. Жильё тебе нужно было холостяцкое, чтобы своя спальня, сессионка для арендованных и всё. Но у судьбы планы другие. И я этому рад, на самом деле. Справки навёл, не кори меня, родительский интерес. Мальчик у тебя сложный и бойкий, с таким не поработаешь нормально. В дела полезет. Так что тебе по-любому нужно брать квартиру побольше, чтобы с личным кабинетом…       — Это я всё знаю. Интересная исповедь, отец, но теперь, пожалуйста, поближе к делу. Я сам уже планировал переезжать, здесь ты мне ничего нового не скажешь, можешь и не пытаться. Или хочешь в благотворительность пойти?       — Сыну помочь — это теперь благотворительность?       Арсений пожимает плечами.       — Нас связывает кровь и жизнь вместе до моих, если не ошибаюсь, тринадцати лет. Хотя, мне кажется, ты раньше отдал меня в ту школу. И я не корю тебя, не подумай. Если у меня когда-нибудь будет ребёнок, и волей судьбы он станет доминантом, я с ним поступлю ровно так же, как ты со мной. Бескарточный верхний не должен находиться в обществе нижнего, пусть это родные сын или дочь.       — Я рад, что ты так думаешь, но всё же надеюсь, что участь отцовства тебя избежит. Арсений, я говорю серьёзно. Мне бы даже хотелось повидаться с твоим нижним, посмотреть на него, но личный сабмиссив для любого доминанта очень уязвимая точка, так что не хочу тебя напрягать. А хочу тебе помочь с квартирой. Я ведь покупал тебе ту, в которой ты сейчас живёшь. Расположение, ремонт, соседи — всё в ней хорошо. Да-да, я себя нахваливаю за хорошую работу. Потому что этим можно и погордиться. Контакты риэлтора у меня остались, толковая домина, много не возьмёт, но и за даром не работает. Качество требует усилий и соответствующих вложений. Поможет получше продать уже имеющуюся квартиру и найти тебе новую. Неподалёку, как понимаю. Район тебе менять невыгодно и незачем. А также юрист у меня есть один хороший. Выбей из государства все льготы. Знаю, что ты так бы и сделал, оно и правильно, но лучше проконсультироваться дополнительно. Как возьмёшь ипотеку, я тебе покрою остальную часть сразу, чтобы ты ФДИСу не был должен. Мой тебе подарок на совершеннолетие, так сказать.       — Мне давно не восемнадцать.       — Исправляю ошибки прошлого. Так, ладно. Притих, не возражаешь — потому что мозги имеешь и понимаешь, что это выгодно.       Арсений и не скрывает этого, медленно кивает, задумчиво проводя пальцами по подбородку. Затея с продажей-покупкой квартиры и так занимает много времени, сил и денежных вложений, так что любая посильная помощь, тем более такая вещественная, ему очень кстати. Отец на пенсию точно успел накопить достаточно, он и не тратит особо, да и мать уже как-то подуспокоилась, многого не просит, а Антон только познаёт жизнь и себя в роли нижнего, на него сейчас расходов предостаточно. А если у него своя комната появится, а она появится, то это ещё дополнительные траты на её обстановку. Да, трат везде и всегда хватает, особенно с этими рекламами на Сабвижине, влекущими за собой «смотри какое колечко!» или «Арс, я влюбился в эту толстовку!», или «Блин, я вот скачал эту игру, и правда, затягивает. Здесь можно покупать кристаллики за реальные деньги, я сразу тысячу взял!», и т.д.       Так что от предложения отца, сколько бы оно ни царапало самолюбие доминанта, отказываться Арсений не собирается.       — Мы с тобой часто собачимся, когда пересекаемся. По-другому и быть не может, чужие всё-таки друг другу люди, — говорит Арсений в задумчиво ленивой манере, как человек, знающий некоторые вещи и желающий узнать больше дозволенного, но аккуратно играющий по действующим правилам игры. — Но ты прав, отказываться от такого будет полнейшей глупостью с моей стороны. А глупостью славятся альфы и люди, никак не доминанты.       Сергей усмехается. Поднимается и пожимает ему крепко руку.       — Я рад, что мы друг друга поняли. В выбор квартиры я лезть не буду, только людей подскажу и помогу деньгами.       — Ещё бы ты лез в мою личную жизнь таким образом. Не посмотрю на кровную связь.       Несмотря на внешнюю холодность, и Арсений, и его отец, внутри имеют достаточный спектр чувств: иногда это выраженный холерик, иногда жизнерадостный сангвиник. В любом случае, они имеют достаточно общих черт что внешне, что внутренне, а иное мнение по поводу воспитания укоренилось в мозгах Арсения столь же твёрдо, какими являются пол и стены в этом кабинете.       Арсений прекрасно помнит, как за шалости, уже во время появления браслета, отец наказывал его, как своего нижнего, что, пожалуй, крайне сильно било по самолюбию. Что нижним в радость, то верхним в тягость. Эта мысль преследует его с самого детства.       Нет, он не обижен и даже согласен с тем, что тогда было правильно получить по заднице ремнём за какие-то высказывания или действия. Но также он точно научился разделять своё и чужое и не полагаться на чужую помощь. Семья — не существует. Отец не поможет в крайней ситуации, и тем более ничего не сделает мать. Тоша — лишь временная защита. И пока все эти обстоятельство играют ему на руку, он будет их принимать, но если его что-то перестанет устраивать, то он найдёт способ, как это устранить. Пусть для этого потребуется упечь отца в ИУД или просто лишить его работы любым из возможных способов. Да и просто лишить его премии за излишнее любопытство — первая, возникающая в башке мысль.       Доминантов не зря боятся. Есть за что.       Сергей дальше в личное не лезет, моралей он достаточно начитал, не надеясь найти какой-либо отклик, а так, по старости переставая следить за языком, потому садится обратно за свой стол и возвращается к рабочим вопросам. Арсений тоже занимает кресло, отталкивая построившиеся планы на второе-третье место, чтобы и не забыть, и не увлечься ими вместо работы.       — Я хотел начать с этого, но как вышло, так вышло. Ты сегодня опять на разъездах. И дёргать тебя будут много. Не знаю, слышал ты или нет, но вчера вечером, практически ночью, несколько человек напало на доминанта недалеко от входа в общую сессионку. Район они выбрали самый тихий и уязвимый в такие часы. Доминант ранен, находится в больнице. Нижнего похитили, где держат и что с ним делают или уже сделали — неизвестно. Всю ночь проводили поиски, пока безрезультатно. Штатный психолог не может кататься на все вызовы, поэтому нужно ещё несколько человек. Твои коллеги всё-таки цензоры, перед праздником лета сейчас идут большие подготовки, сам знаешь, так что кататься на вызовы толком некому, да и многие из них оказываются ложными. Нужен твой опыт куратора.       С самого начала удивившийся Арсений под конец совсем теряется, высоко поднимая брови. Без возмущения или радости он уточняет у отца:       — Как они это провернули? Общаги охраняют не знаю как. Камеры везде понатыканы, а их ещё не нашли? Что за бред?       — Они всё продумали, вырубили камеры на пути отступления, переоделись, видимо, по пути, или скрылись любым другим способом. Имена похитителей пока выясняют. Мы не знаем даже, находятся ли они сейчас в городе или нет.       — Блять, ну что за пиздец? И это наша хвалёная защита? Пару уродов напали у выхода на слабого дома, угнали саба и хрен знает где теперь находятся? На что они вообще надеятся, их же рано или поздно всё равно найдут.       — Арсений, мальчик мой…       — Не называй меня так.       — Как скажешь. Доминантам с красной карточкой очень сложно получить жёлтую, а тем более зелёную. Ты сам прекрасно это знаешь. И во время ломки по нижнему они могут пойти на любые зверства. Ты мало с ними сталкивался, у нас сейчас… ИУД исправно работает, но в целом…       — В ИУДе пусть и сидят, — фыркает Арсений, продолжая хмуриться от негодования и искренней неприязни ко всем недостойным по карте доминантам. — Я видел только неправильных нижних, и пару раз раненых, но толком с ними не взаимодействовал, и мне хватает этого знания, чтобы не делать им больно и презирать тех, кто думает иначе.       — Не все получают такое образование, которое получил ты, Арсений.       — Ты оправдываешь краснокарточных? Отец, ты свихнулся?       — Я не буду продолжать обсуждать с тобой эту тему. Ничего я не оправдываю, но у монеты всегда есть две стороны. Как и у медали, как и у жизни. Я просто отвечаю тебе на вопрос — зачем они это сделали. Ты сам это знаешь. Захотели, не смогли сдержаться. Вопрос в том, что они сделают в итоге и как это воспримет нижний. Ты прав, ты не видел настоящих раненых. Жаль, ведь такой опыт будет тебе полезен сегодня, если, конечно, тебе повезёт попасть в нужное место. А я на это надеюсь. Лучше штатный психолог или ты, чем обычный цензор или, не дай бог, обычный опер.       — Отвратительный опыт, но я с тобой в этом согласен. Ладно, не буду тогда терять зря времени. Это всё, что ты хотел мне сказать?       — Да, почти. Завтра ты работаешь у нас до двух часов дня. Точнее передаёшь дела, удаляешь в присутствии СБ аккаунты и данные, которые здесь получил, даёшь им телефон на проверку и так далее. Всё, как при поступлении к нам.       — Думается мне, будь у СБшников палка, стирающая память, они бы не уставали ею пользоваться.       — У всех своя работа, — сдержанно говорит Сергей и возвращается к рассыпанным на столе бумагам.       Арсения здесь тоже больше ничего не держит, он поднимается и достаточно быстро покидает кабинет отца, но лишь затем, чтобы ещё минут на десять отсрочить работу, поболтав с коллегами, и отправиться на поступивший вызов. В пути он находится в тревожном состоянии, постоянно накручивает себя, боясь в действительности встретить раненого сабмиссива.       Боязнь нового опыта есть у каждого, а в нынешних обстоятельствах Арсений дополнительно переживает за возможные последствия любой своей ошибки. Конечно, про раненых им не раз рассказывали в школе, универе и продолжают рассказывать на курсах, но рассказы и реальный опыт, пусть даже они очень сильно будут схожи, вещи слишком разные.       К сожалению, даже с поздними порой возникают проблемы, до конца не понятно, что им отвечать на их провокационные вопросы и как сделать так, чтобы практика грозного голоса, против которого нижний ничего не сможет сделать, не стала обыденностью. На Антона, например, поначалу всегда хотелось так нарычать. Арсений вспоминает все их встречи в пансионате и ругает себя за то, как непрофессионально себя вёл. Просто потому что парнишка тогда выводил неуместными словами и неправильными действиями. Он был слишком взрослым, чтобы попадать в пансионат, но оставался слишком молодым, чтобы на него воздействовать, как на взрослого саба. И получался замкнутый круг, из которого даже Паша выходил с большим трудом.       А здесь — раненый. Это что-то новое, что-то другое и что-то пугающее. Хрупкое существо, у которого крылья сломаются от любого неверного прикосновения.       Но первый вызов оказывается ложным. Как и второй. И третий. И четвёртый. Само ожидание выматывает Арсения больше, чем дорога туда-сюда, да и отец не приносит хороших новостей, когда информирует, что преступники до сих пор не пойманы, а похищенный саб не найден.       В шесть, почти семь, часов вечера Арсений едет на бытовой вызов как обычный цензор. Полицию вызвала какая-то неравнодушная женщина, которая устала слушать ругань из подъезда на повышенных тонах и с матом, а у неё, между прочим, маленький ребёнок (15 лет). Ругались её соседи, живущие друг против друга на одной лестничной клетке. Один из них доминант (мужчина, ну какой мужчина!), а второй человек (бедный трудяга, пьяница, разведённый). Они по её словам часто ругались, но сегодня превзошли все границы.       К тому времени, как Арсений подъезжает к нужному дому, к ещё не утихнувшему спору присоединяются сотрудники обычной полиции, не ФДИСовские ребята. Они понятливо кивают на показанную им карточку-документ и, не вводя в курс дела, продолжают пытаться успокоить мужика. Как быстро становится понятным, мужика, пришедшего с тяжёлой смены и уже изрядно надравшегося. Напротив него, с иголочки одетый, с лёгким ароматом вина и крепким парфюма стоит напряжённый доминант Владимир, терпеливо не отвечающий на громкие выражения своего соседа, тем не менее глазами и в целом мимикой сурового лица старающийся спустить того с небес на землю, а лучше стереть в порошок.       Как он объясняет, подобные ссоры случались между ним и его горячо нелюбимым соседом и раньше, базировались они, вероятно, на ревности к хорошей жизни и браслету на руке, другого объяснения Владимир найти не мог, а Арсений не искал.       — Постоянного, нет, у меня нет. Это слишком дорогое и тяжёлое удовольствие, да и не жил бы я с постоянным в подобных условиях, — говорит доминант полушёпотом, косясь попеременно то на окружённого полицейскими соседа, то на собственную входную дверь, — Но в данный момент я не один и эта сцена мне совсем не нужна. Хотел разобраться быстро, без полиции, но, кажется, уже целый час прошёл, как он пристал ко мне. Когда я закрывался от него, он стучался мне в двери. Я не мог такое проигнорировать, сами понимаете, но и отвечать как-либо человеку — столько мороки потом с ФДИСом будет. И с Вашим отделом, что я, пожалуй, потерплю, когда соседа упакуют. И жильё надо бы поменять.       — Надо бы, — соглашается Арсений, но не успевает сказать что-либо ещё, как сосед, учуяв клевету в свой адрес, начинает активнее возмущаться, вырываться да использовать грубую брань. Одновременно с тем лопается, видимо, терпение с другой стороны, и неожиданно щёлкает, затем распахивается дверь квартиры Владимира и на лестничную клетку, стуча тонкими высокими каблуками, выходит обворожительная женщина лет тридцати модельной внешности, светлая, хорошо накрашенная, с аппетитной фигурой, подчёркивающейся прилегающим к её формам вечерним платьем.       Первое, на что натыкается взгляд Арсения — браслет на щиколотке. Он пропускает копну золотистых волос и пышную заницу, некоторые следы от прошлых сессий на теле и стройные ноги, моментально цепляясь глазами за браслет. Взволнованно переглядывается с Владимиром, но не предпринимает пока никаких действий.       — Мужчина, — говорит она протяжно-недовольно, — скажите, сколько ещё можно устраивать этот спектакль? Если вам нечем заняться, не мешайте другим. Вон уже сколько людей собрали на себя посмотреть, — нижняя обводит сложенной ладонью с хорошим маникюром дежурных полицейских и Арсения. — Вам не стыдно?       — Мадамочка! — полузадушено восклицает сосед, пока не отошедший от шока сей сцены. Двое полицейских рядом с ним тоже выглядят несколько шокировано, оно и неудивительно — им не только показался саб, не стесняясь своего браслета, так ещё такой красивый и, главное, он с ними заговорил. Если бы с ребёнком заговорила какая-то чужая игрушка, непременно при этом его ругая, то реакция у него была бы сравнима с этой — сильное удивление и некоторое негодование, очень медленно закрывающее собой первое.       Не успел произведённый ею эффект улечься, как нижняя в той же гордой походке проходит обратно до квартиры, напоследок крепко сжимая ладонь на плече Владимира. Прежде чем окончательно удалиться с лестничной клетки, она приказно называет его «Вов», ничего к этому не добавляя. И это тоже даёт свой эффект, потому что Владимир становится в момент очень покладистым и, как только дверь закрывается, первым пробует уладить ситуацию с соседом, переходя уже на более мягкий извиняющийся тон, чем сбивает обычных людей ещё больше.       Арсения же такие метаморфозы не удивляют, ведь доминанты максимально послушны, когда им приказывает нижний. В разумных пределах, конечно, впрочем, и разумные пределы у всех различные. Его больше интересует теперь, насколько подобная ситуация нормальна для арендованной. Он коротко оповещает Владимира, что поговорит с ней наедине, ни доли протестов в доминанте не возникает — скрывать ему, и правда, нечего, — и входит в чужую квартиру, как в свою родную.       Нижняя сидит на кухне, одна нога перекинута через другую, в одной руке телефон, в другой — сигарета. Курит, сидит и делает любое малейшее движение она до того изящно, что в Арсении просыпается собственный доминант, желающий обслужить эту сабмиссив по высшему разряду, снять с неё неудобные красивые туфли, опустившись перед ней на колени, затем медленно стянуть с плеч платье, связать, избить, придушить, довести до громких стонов и так далее. От одних лишь мыслей член крепнет и начинает упираться в ширинку джинс. Арсений прогоняет наваждение, однако этот пленительный взгляд зелёных глаз, знающий, какой эффект он производит, и искренне, в полной мере, этим эффектом наслаждающийся, не отпускает его совсем на землю.       Интересно, как скоро Антон будет смотреть так? Так, словно в своём праве. Словно он самое желанное существо на планете. Так, словно он настолько гордый и самовлюблённый, что считает всех вокруг себя ничтожеством, но вот именно перед тобой одним единственным готов стать кем угодно и в какую угодно позу, демонстрируя такой уровень доверия и послушания, который не каждая собака сможет предоставить. Арсений с нетерпением ждёт этого момента, но понимает, что Антону тогда должно быть не менее лет двадцати, а не как сейчас — восемнадцати.       Ничего. Подождёт, воспитает, поможет раскрыться.       — Доброго вечера, — здоровается он мягко, кивая.       Нижняя заинтересованно разглядывает его, с особым наслаждением останавливаясь ласкающим взглядом на руках, с улыбкой выдыхает густой поток дыма в воздух и вместо приветствия говорит:       — Мариша.       — Мариша, — покорно повторяет Арсений. Не желая следить в чужой квартире, он снимает уличные ботинки и вступает в первые попавшиеся тапочки. Затем садится напротив Мариши с короткой улыбкой принимая её закинутую ему на колени ногу в чёрном чулке. Он поправляет съехавший конец, разглаживая кружева и скрывая один из синяков на бедре, после чего возвращает к ней более серьёзный взгляд. — Сильно переживаешь из-за этой сцены?       — Люди, — вздыхает та устало. — Странные и глупые существа, что с них взять. Но то, что они так сильно оттягивают мою сессию, это правда. Я хотела вернуться в общагу как раз к началу сериала. Ни одну серию не пропускала, а сейчас, видимо, придётся. Не хочу в записи смотреть.       — Действительно, в живом времени куда интереснее. Не беспокойся, совсем скоро Владимир вернётся. Надеюсь, настрой на сессию у тебя не пропал и не пропадёт к тому времени. А то уж совсем грустно будет.       — Грустно, — соглашается Мариша, задумчиво разглядывая свою ножку. Потом смотрит на Арсения. — А ты красивый.       — Благодарю за комплимент. О твоей красоте и говорить, думаю, не стоит, это слишком очевидно.       Она усмехается, склоняет голову к плечу и кивает.       — Да, конечно. Всё время своё трачу, чтобы вам нравилось. И это окупается. Ты на работе, как понимаю? Из-за этого ненормального приехал?       — Верно.       — Может, у тебя есть немного свободного времени? У меня давно больше одного доминанта за раз не было, хотелось бы восполнить пробел.       — Ммм, заманчивое предложение, но свободного времени у меня не водится. К тому же я обладатель очень ревнивого нижнего.       — Оу, так у тебя есть постоянный? Какой он жадный. Но, если подумать, то ему можно и не рассказывать.       — Можно, конечно, но времени у меня от этого больше не появится, — улыбнулся Арсений, поднимаясь и аккуратно убирая с себя её ногу, в очередной раз поправляя на ней чулок. — Давай поскорее верну тебе твоего доминанта, чтобы ты не скучала.       — Давай, — соглашается она, но Арсению кажется, что ему выдали настоящее разрешение на уход.       И хорошо, без него уйти было бы сложно. А так он спокойно выходит обратно в подъезд и сразу подходит к полицейским. Те, вроде, уже договорились о чём-то с соседом, пусть того предложенный вариант явно не устраивал. Арсений коротко говорит Владимиру «всё хорошо», на что тот явно облегчённо выдыхает, и оба переводят внимание на соседа.       — Если что, можете упаковывать по десятой статье. Добро даю.       Седьмая — намеренное сокрытие нижнего. Восьмая — похищение и удержание нижнего без его согласия. Девятая — покупка/продажа нижнего. Десятая — намеренное препятствование взаимодействию с нижним. Для человека десятая статья значит временное лишение свободы на срок до пятнадцати суток. Главное — обязательное лишение, чтобы верхний смог возобновить взаимодействие с нижним. Наказания по статьям, кстати, отлично суммировались. По крайней мере для доминантов.       — Слышал, мужик? На пятнадцать суток хочешь влететь?       — Мне работать надо! Меня ж с работы попрут, если вы меня закроете! Совсем охамели уже!       — Ребят, — напоминает Арсений.       Он знает, что полицейские не любят использовать при задержании статьи, относящиеся к браслетным, потому что с ними требуется много дополнительной мороки. Но ещё хуже, если ФДИС будет опять звонить и жаловаться начальнику, у которого от доминантов уже по-любому ехала крыша. Так что доблестные полицаи ёжатся, недовольно оглядываются на Арсения и кивают друг другу.       Мужика пакуют достаточно быстро. Арсений через телефон собирает данные Владимира и берёт с него подпись за прошедший осмотр. На улице крадёт сигаретку у полицейских и как можно скорее заполняет все их бумаги. Листа три, от которых он хочет выть волком.       — На самом деле страшная вещь, — говорит один из мужиков. — Достаточно сказать одно слово, и человек уже на две недели уехал.       — О, я не так давно по седьмой отправил одного, — поддерживает разговор Арсений. — Но в суде ему должны добавить девятую.       Полицейские морщат лица.       — Страшно жить, — говорит второй мужик, трагично выпуская дым.       — Законы нарушать не надо — и порядок, — отвечает ему Арсений и поправляет подписанные бумаги. Все листы, все строчки, все даты, все подписи — есть. Дальше уже не его работа. Он отдаёт документы и скорее спешит к своей машине, но не успевает сесть за руль, как отец присылает ему новый адрес.