Гиперопека по-доминантному

      — Переработка, — говорит отец.       У Арсения скрипят зубы. Он пинает колесо от собственной машины и запрокидывает голову вверх. Видит звёзды на постепенно чернеющем голубом небе. Рабочий день закончился, по-хорошему, час назад, но из-за ночного происшествия всех сотрудников попросили задержаться.       Похитителей так и не нашли, даже приблизительное местоположение не установили. За день обработали около сотни мест, где те могли скрываться, но все оказались ошибочными. Арсений был в шести или семи таких, он уже не помнит. Пока телефон молчит, новые места не подкидывает, он решает отзвониться Тоше. Чуть сбавить пар и предупредить его о позднем приходе домой.       — Ты обычно не звонишь, если всё в порядке, — дуется Антон моментально.       Арсений уже не может сдержать тёплой улыбки. Тот только трубку взял, а уже выёживается, знает и понимает, почему ему звонят. Догадливый и во многом умный мальчик, в какой-то степени даже жалко его запирать дома и препятствовать раскрытию всего заложенного в него потенциала, но иначе никак. Пусть лучше будет счастлив, это куда спокойнее и безопаснее, чем вечные терзания, присущие амбициозным людям.       — Не правда. Иногда звоню. Но сейчас ты прав. У меня к тебе есть две новости. Хорошая и плохая. Но, думаю, какая плохая ты и сам понял.       — Ты опять придёшь непонятно во сколько? Тебя ждать? Скажи, что да. Может, выходной на завтра возьмёшь?       — На завтра точно нет, но через пару дней я буду свободен. И да, ты угадал. Лучше не жди меня, понятия не имею, в котором часу вернусь домой.       — Почему ты задерживаешься? Что там случилось?       — М? Ничего такого, обычная рутина, катаюсь туда-сюда, заполняю всякие документы. Как говорил Серёжа, забираю бумажную волокиту у остальных.       — А днём её забирать нельзя?       — Как видишь, не успеваю. Ладно. Плохую новость ты разгадал, но хорошую?       — Сессия? Ты мне что-то купишь? Или кого-то?       — На собаку я не соглашался, — фырчит Арсений. — И с каких пор сессия — это новость? Она, конечно, у нас не так часто, но не преувеличивай, Тош. Морда ты ненасытная, — он слышит в ответом «такой вот я» столько довольства и так хорошо представляет это лыбящееся личико перед глазами, что невольно расслабляется. Открывает дверь машины и садится на водительское сидение, оставаясь наполовину на улице. Вокруг тишина, людей ходит не так уж и много, в основном он видит возвращающихся с работы людей или собачников.       Может, реально пёсиля купить? Хоть как-то внимание скучающего в одиночестве отвлечь и занять. С другой стороны, если это создание будет гавкать, гадить дома и грызть мебель, то он его собственноручно выкинет за шкирку из окна. А псы не коты, лапы переломают и сдохнут. Наверное, жестоко, но сил на мягкость точно не будет, если только одна тонкая рука вдруг не вцепится в него, умоляя поставить бедное животное на пол и больше его не пугать.       Минусов, как будто, больше, хотя те плюсы, что есть, слишком весомые. Но будет ли избалованный нижний следить за собакой? Вряд ли. Наиграется за пару недель и забросит. В них же ни грамма ответственности.       — Я подумал, что нам с тобой тесновато. Тебе не хватает своей комнаты, как в пансионе, чтобы ты спокойно мог разбрасывать вещи, украшать стены и в целом всё под себя устроить. Я бы тебе нормальный компьютерный уголок организовал. Точнее помог бы организовать. Так что ищу сейчас квартиру побольше, в этом же районе, чтобы ты далеко от друзей не уезжал. Возможно, даже ближе будет.       — Класс! Реально? Ты не шутишь?! И у меня будет своя комната? А у тебя своя? А к тебе можно будет ходить? Хотя что там делать, ты же дома почти не бываешь. Но я хочу! Очень хочу! А когда?       — Когда найду подходящий вариант, я тебе скажу. Просто хотел, чтобы ты был в курсе.       «О том, что в мой кабинет тебе нельзя, ладно, нежелательно заходить, мы поговорим позже», — договаривает про себя Арсений, пока Антон лепечет нечто счастливое и уже вслух фантазирует, как обустроит себе комнату и что в неё купит. На моменте, где он рассуждает, что неплохо было бы пригласить ещё Окси с Ромой, «Да хоть полпансиона, солнце», мимолётом думает Арсений, на телефон приходит сообщение о новом месте, и он вынужденно прощается со своим ненаглядным, прося его запомнить все свои идеи и поделиться ими в выходной день.       Ехать недалеко, минут двадцать, по пустым дорогам выходит и того меньше. Однако полицейский наряд приезжает раньше него и уже во всю ломает двери квартиры на первом этаже. Взволнованные соседи заинтересованно подглядывают в окна и, возможно, в дверные глазки, но выходить пока не собираются. Кроме ФДИСовских силовиков и парочки полицейских, среди которых один альфа, никого ни в подъезде, ни возле него нет.       Арсений приходит как раз в тот момент, когда дверь удаётся снять с петель, и первая партия оперов врывается внутрь. Смотреть на такие разрушения, имея представление об огромном количестве неоправданных вскрытий — грустно. ФДИС имеет такие широкие права, что даже не обязан оплачивать стоимость установки новой двери. Единственные исключения — если в процессе они напугали нижнего или нарушили человеческое законодательство. Ну и вызов должен быть по итогу ложным, понятное дело.       — Руки за голову, лицом в пол.       Страшные слова. Арсений ёжится, стараясь подглядеть, что в квартире. Выглядит та ужасно. Вся побитая, прокуренная, явно небольшая по размеру. Силовики еле умещаются в ней.       — Есть психолог?       Арсений ужасается куда сильнее. Вопросительно вздёргивает брови и скорее заходит внутрь. Он, конечно, не психолог, но на данном задании равносилен ему. Внутри квартира оказывается ещё хуже, чем было видно с порога. Везде пыль и грязь, стёкла запачканы, в воздухе стоит смог — дышать нечем. Тусклый свет рыжей лампы вызывает какое-то противное, не поддающееся описанию чувство.       Опер кивает на батарею. Возле неё, привязанная за руки, сидит юная хрупкая девушка, не больше двадцати лет. Чёрные спутанные волосы обрамляют её бледное с красными пятнами лицо. Она обнажена, ноги сведёнными держит вместе. Вся дрожит и дышит загнанно. На всём теле гематомы. Синяки на бёдрах, точно её за них с силой хватали, заставляя раскрываться и шире разводить ноги. На запястьях под верёвкой, на небольшую часть выглядывая наружу, скрывается огромный синяк. Шея искусана, живот в чём-то красном, белом, засохшем: похоже на смешанные друг с другом кровь, воск и сперму.       Арсений надеялся никогда в жизни не увидеть подобную картину, на время он теряется, словно это его самое первое задание. Сердце бьётся так часто, будто это он беспомощно связан и разбит, раздавлен произошедшим. И эти коленки, разбитые в кровь, эти затравленные глаза, постоянно закрывающиеся и смотрящие в сторону, эти всхлипы — это что-то из разряда кошмаров.       Он сбрасывает с себя оцепенение и скорее идёт к ней. Тут никакие обычные ухищрения не помогут, чтобы наладить контакт. Первым делом он избавляет её от верёвок. Девушка настолько обессилена и испугана, что не делает никаких движений, точно она обычная кукла без всяких эмоций. Зря не взял плед из машины. Она полностью обнажена — выносить её такой на улицу и усаживать в машину — вот уж развлечение для публики. Заснимут ещё всё на камеры. Из этого места тоже лучше ничего не брать. От всех воспоминаний и ассоциирующихся вещей избавляются в первую очередь, это одно из главных правил Ангелов.       — У вас есть, чем её укрыть?       Оперы на него не обращают и не хотят обращать внимания. Им только в радость скинуть на кого-нибудь проблемного нижнего. В конце концов, их основная работа не с ним связана. Но отрицательный ответ всё же поступает. Арсений не хочет оставлять её одну в окружении хладнокровных экипированных доминантов и насильников, поэтому решает снять с себя рубашку и, укутав ею нижнюю, отнести её на руках в машину.       К счастью, весит девушка мало, совсем не ощущается на руках. Возможно, стресс притупляет боль, но если посмотреть на её внешнее состояние, то здесь скорее оба фактора. Она очень худая, буквально тонкая. Неудивительно, почему её так легко похитили.       В машине Арсений меняет рубашку на плед и обратно одевается, чтобы её не смущать. Первым делом он отписывается отцу и просит у него детальные инструкции дальнейших действий, надеясь при этом на присланного Ангела помощи, иначе он не представляет, как себя вести.       — Не бойся, пожалуйста, — тихо говорит он, аккуратно придвигаясь к ней ближе. — Всё закончилось. Сейчас ты в безопасности. Я не сделаю тебе плохо.       Девушка молчит, дрожит и пустым взглядом смотрит куда-то в сторону педалей. Она никак не реагирует. Арсений не понимает, как с ней коммуницировать дальше. И отец пока не отвечает.       — Меня зовут Арсений. Можно просто Арс. А тебя как? Скажи, пожалуйста.       Спустя небольшое молчание, во время которого было слышно лишь её глубокое прерывистое дыхание, хриплым голосом раздалось тихое:       — Алёна.       — Алёна, — повторяет Арсений с теплотой в голосе. — Сейчас тебе ничего не угрожает. Этих людей ты больше никогда не увидишь.       Он даже не может сказать, что сейчас сделает, а подобные слова обычно успокаивают. Когда потерянный человек начинает понимать будущее, хотя бы ближайшее, он немного расслабляется, потому что пропадает аспект неизвестного. Но и сам Арсений понятия не имеет, что будет. Куда её вести или кого дожидаться?       «Пока вызванивают Ангелов. Закреплённый сейчас очень далеко. Если в течение пяти минут никого не найдут, повезёшь её самостоятельно в Центр Помощи. Не забудь только двери закрыть».       Арсению даже огрызаться не хочется. Хотя, по правде, он забыл закрыть двери. Но они и не поехали ещё. Может быть, вспомнил бы?       — Хочешь пить? Или сладкого?       — Ничего не хочу, — шепчет Алёна, обнимая себя руками за ноги. Такая миниатюрная, что спокойно умещается на кресле.       Арсений хочет её погладить, но боится, что его касания будут ей неприятны.       — Давай хотя бы попьёшь?       Он открывает бутылку и передаёт её Алёне. Долгое время она не берёт, но потом всё же сдаётся и осторожно тянет руку. Обхватывает бутылку так, чтобы не касаться пальцами, и забирает её к себе под плед. Изолируется. Пьёт медленно, по крошечному глотку. Губы дрожат, вода всё равно проливается. Медленно стекает по сухим пухлым губам к подбородку. Даже не вытереть нормально, не позаботиться. Она делает это сама, а на крошечное движение Арсения в свою сторону резко дёргается к окну и смотрит затравленно.       На её месте мог быть и Тоша.       Арсению плохо от этих мыслей, но плохие мысли самые быстрые и крепкие. Как ей помочь? Ноль идей.       — Сейчас чуть лучше себя чувствуешь? — спрашивает максимально мягко.       Она слабо кивает.       — Я понимаю, что… ты сейчас хочешь закрыться в себя. И ни с кем не общаться, тем более… с доминантами, но поговори со мной немного, пожалуйста. Тебе самой станет легче от этого, — он даёт ей немного времени ответить, потом, не дождавшись, продолжает: — Как ты сейчас себя чувствуешь? Хоть пару слов скажи, пожалуйста.       Алёна вдруг сжимается вся, точно её берёт спазм. У неё стучат зубы и глаза выглядят так, точно через секунду из них польётся ручей слёз. Слёзы, и правда, начинают течь, а она сквозь зубную дрожь говорит:       — Э-т-то об-бязат-тельн-но?       — Нет, конечно. Не хочешь — не говори. Я тебя не заставляю. Просто хочу, чтобы тебе стало легче.       — Заставляете, — тихо говорит Алёна себе в колени. Звуки приглушаются пледом, так что Арсений едва слышит их со своего места, зато очень чётко видит её направленный вперёд, но на самом деле внутрь себя, в воспоминания, взгляд.       — Я просто спросил. Не хочешь — не отвечай. Твоё право.       Оставшаяся в руках нижней вода, сжатая в её объятиях, выливается из бутылки ещё при первом её скручивании, но теперь Алёна будто нарочно хочет сжать бутылку собой. Арсений ловко забирает её, пока девушка не стала мокрой с ног до головы.       — Я вам не верю, — говорит она тихо.       «Неудивительно. Но мне-то что с этим делать?». На телефон поступает сообщение с адресом Центра Помощи. Всё-таки везти нужно будет самостоятельно. Хоть какой-то план действий успокаивает Арсения, он закрывает двери и замирает, потянувшись к Алёне. По-хорошему, её надо пристегнуть. Во-первых, по правилам безопасности дорожного движения. Во-вторых, потому что невменяемый саб может натворить какие угодно дела, в том числе наброситься и вызвать аварию.       — Как я могу сделать так, чтобы ты мне доверяла? Хотя бы немного? Я, правда, не хочу тебя обидеть. Только отвезу в место, где ты сможешь попить, поесть, помыться и поспать, ни о чём не волнуясь. Я могу помочь тебе застегнуть ремень безопасности?       — Вы всё можете.       — Ничего подобного, если б я мог всё, ты бы сейчас улыбалась. К сожалению, я обычный смертный. Если хочешь, можешь сама пристегнуться.       Алёна сидит полубоком, часто меняет позы, горбится и прячется, кутаясь в плед. Её точно много пороли, плюс увиденный в комнате крюк может свидетельствовать о том, что у неё ещё есть раны спины. Её бы всю осмотреть, обработать, но Арсений — лишь первая ступень помощи, и то, для более лёгких случаев. В конце концов он куратор, а не Ангел Помощи, да даже не психолог. Всё что он может — смотреть, не ухудшать ситуацию и поскорее передать в надёжные руки.       — Алён?       — Ничего я не хочу, — говорит девушка и прячет лицо в коленях, закрываясь руками. Она сильно плачет. Спина содрогается от каждого всхлипа. А ей на спину даже руку не положить для успокоения — хуже же сделает. Раненых сабов нельзя трогать, пока не станет понятно, что это не принесёт им дополнительные страдания. Он и так перенёс её на руках в машину и также, вероятно, понесёт в скором времени в Центр Помощи. Уже перебор по касаниям, но те хотя бы оправданные.       А обычная жалость ей не нужна. Она не поможет.       — Алён, поверь мне, пожалуйста, всё будет хорошо. Могу как-нибудь тебе помочь? Ещё воды? Обнять? Мне больно смотреть, как ты плачешь. У меня у самого нижний есть, постоянный. Дома ждёт, не спит ещё наверняка. А может, уже лёг. Он у меня никогда не плачет, не привык я к слезам нижних. Скажи, пожалуйста, как тебе помочь?       Отвечает Алёна не сразу, всё плачет без остановки, не поднимая головы, но сквозь всхлипы Арсению удаётся расслышать слова. Тихие, хрупкие, очень болезненные.       — Никак. Не надо. Зачем? Я… я, — она поднимает голову, всё лицо красное и мокрое, влажные глаза смотрят в потолок машины с такой запредельной палитрой эмоций, что Арсению тошно глядеть в её сторону. — Я никогда, — рыдает она, — никог-гда не чув-вствовала себя так. Ничего! Я ничего не могла сделать! Ничего! Вы… вы… можете… что хотите…. вы… я беспомощна перед вами… вы…       Арсению больно слышать каждое её слово, но и пропускать их мимо ушей он не в состоянии. Перед ним незабываемое зрелище — сломленный саб. Раненый саб. По-настоящему познавший свою природу.       Беспомощность — самое главное чувство сабмиссива перед доминантом.       Саб абсолютно беспомощен, если получает прямой приказ от доминанта. И не важно, собственного доминанта, знакомого или того, которого впервые встретил. Природа заставляет их подчиняться любому. Их даже не нужно держать в клетке, не нужно связывать, если только для антуража, потому что по желанию они сами останутся в лапах своего насильника и не дадут никакого сопротивления. Их не нужно заставлять, достаточно просто раз приказать, и воля нижнего в то же мгновение будет сломлена. Они, конечно, могут посопротивляться, но вот Тоша ломается от самого лёгкого воздействия, а более опытный и взрослый саб едва ли сможет продержаться намного дольше. Посопротивляется пару минут.       И всё равно сломается.       Поэтому главное, что ФДИС пытается внушить нижним, это противоположное чувство вседозволенности. Доминант зависит от их мнения и ведётся на их чары, он никогда их не обижает и не приказывает, только просит и заигрывает или подыгрывает в сессии. И получает свою зелёную карточку.       Алёне не повезло встретить тех, кто наплевал на правила и поддался ломке. Ей не повезло ощутить чувство небезопасности, и теперь неизвестно когда обратное правильное чувство вернётся к ней снова, позволив участвовать хотя бы в лёгких, так необходимых ей сессиях, чтобы они не заканчивались все, как одна, дропом.       — Алён, тише, дорогая. Всё в порядке. Тебе никто не приказывает и не планирует. Забудь про то, что было. Ты не беспомощна. Ты в безопасности. Я ничего с тобой не сделаю. Доверься мне, пожалуйста. Это окупится, вот увидишь. Мы приедем в хорошее место. И никто больше не будет с тобой делать то, чего ты не хочешь. Поверь мне, пожалуйста       — Вообще ничего, — щебечет Алёна по-прежнему в собственные ноги, совсем не замечая слов Арсения. — Как кукла. Ничего… ничего…       Арсений не выдерживает и всё-таки приобнимает её. Алёна дёргается, то старается вырваться, то затравленно замирает, а от брошенного взгляда перепуганных глаз у Арсения обливается кровью сердце. Скорее бы закончить это знакомство и больше никогда не видеть эту девушку, потому что помочь ей он не может никак. Но ехать не пристегнувшись? А если она захочет отомстить, взять власть над жизнью доминанта и толкнуть его во время поворота? Отберёт руль? Перегрызёт себе вены? Что только нижние не делали, чтобы доказать, что они принадлежат самим себе.       — Прости, пожалуйста. Всё, не трогаю. Всё хорошо. Я тебя не трону и ничего не прикажу, слышишь?       «Я бы сказал, что ты будешь делать всё, что сама захочешь, но это неправда. Я тебе не позволю сделать ничего, приносящего вред мне или себе. А больше я и не знаю, что сказать и как тебя успокоить. Давай уже поедем? Согласись пристегнуться или я сделаю это сам. Почему… почему я так хочу сейчас обнять Тошу и заплакать, закопавшись в его волосы? У него и бальзам новый, они такие мягкие, пахнут приятно. Главное не пережать объятия, а то испугается ещё. Как же я не хочу находиться сейчас здесь. Почему именно я? Почему она досталась мне?»       — Давай поедем? В кровати тебе всяко удобнее будет. И в ванну сходишь. Будешь как новенькая. Пристегнись, пожалуйста.       Алёна не реагирует, не пытается найти ремень безопасности, хотя чуть успокоилась и точно должна слышать просьбу. Она дрожит уже не так сильно, только непонятно — это хорошо или плохо. Следующая стадия истерики? Или плато временного спокойствия?       — Могу я это сделать? Только пристегнуть? Алён?       Всё так же ноль реакции, но когда он тянет руку, нижняя вздрагивает и смотрит до того затравленно, что тянуться дальше — словно пинать котёнка.       «Да блять, я тебе прикажу сейчас просто и всё! Мелкая… прекрасная девочка, бедная девочка, ну сука, ну что мне с тобой делать? Ну нельзя же так. Нельзя обещать, а потом не выполнять. Может, приказать легонько, и она подумает, что сама согласилась? Да что за бред-то, ёк макарёк!»       «Правила ФДИСа и собственная безопасность» против «Нервные клетки и время вне дома». В конце концов, необязательно же нижней набрасываться на него? Вероятнее всего, она просто клубочком досидит до пункта назначения, даже не пискнув. С другой же стороны, в дороге накрутит себя и сделает глупость. Даже Тоша, когда ехал из школы в пансион, задавал глупые вопросы и выглядел так, точно едет на смерть, а он всего лишь поздний. Всего лишь неправильный. Не раненый. Сломленному человеку чаще бредовые мысли приходят в голову.       — Как думаешь, что я сейчас хочу? — спрашивает Арсений, расслабляясь в кресле и чуть опадая вниз.       Алёна реагирует — поднимает на него хмурое зарёванное личико.       — Конечно, ты мне не ответишь. А я хочу простые вещи. Помочь тебе и вернуться поскорее домой. Тебе не повезло. Бесспорно. Но жизнь наладится. Не все доминанты — такие.       — Мне всегда говорили, что вы все хорошие.       — Говорили. Потому что к вам только таких и подпускают. А эти… ошибка природы. Мы не доглядели, как они испортились под влиянием общества и похитили тебя. Я же тебе говорил, мы можем многое, но не всесильны. К сожалению, не всесильны, иначе смогли бы не допустить этого. Но что произошло, оно уже произошло. Сейчас ты в безопасности и дальше будешь. Со временем ты забудешь. Не говори, пожалуйста, что из-за каких-то ненормальных, ты разочаровалась во всех доминантах? Разве те, с кем ты встречалась раньше, были плохие? Кураторы и школьный психолог, учителя? Не поверю. Я сам куратор, меня любят мои питомцы, и я их люблю, никогда не обижу.       «Куратор» — оказывается очень верное слово. Алёна на нём заинтересованно щурится и будто бы о чём-то задумывается, после этого легонько расслабляясь. Вероятно, у неё был хороший куратор, возможно, она даже была в него по юности влюблена. Все перечисленные им люди — максимально проверенные, они не могут оказаться плохими, потому что работают с нижними на первом этапе адаптации. Создают нужную картину.       И эта картина помогает. Алёна ведётся, вспоминает, расслабляется. С куратором привычно и менее страшно, ему на самом деле можно верить. Арсений видит, что его наконец услышали, а собственные слова возымели хоть какой-нибудь положительный эффект. Чтобы его закрепить, он лезет в телефон, долго листает галерею, но всё же находит несколько фотографий с нижними из Тошиного пансиона. Он показывает их Алёне, даже называет, кого помнит, по именам. Очень хорошо, что многих сфотографированных именно он и приводил или курировал. Также называет учителей и говорит, чем они занимаются.       Алёна верит. Арсений никогда не был счастлив настолько, насколько был счастлив в тот самый момент, когда понял, что она ему поверила и доверилась. После всего пережитого, в этот же день, когда ещё свежи раны воспоминаний, да и физические, постоянно о себе напоминающие, она смогла поверить.       Арсений человек не эмоциональный в плане слёз, но в тот момент от счастья готов был заплакать.       — Я… Я Вас вспомнила, — говорит Алёна. Голос звучит робко, но куда спокойнее, чем было раньше.       — Правда? А я тебя не помню. Где же мы встречались?       — На празднике Лета. Я вспомнила, что Вы были куратором. Три года назад. Но вы никогда не работали в моём пансионе. У нас Иван Игоревич был. И сейчас, наверное, есть.       — Мгм, это Евстигнеев который?       — Да, он! — восклицает Алёна. Впрочем, без улыбки, но в голосе отзываются какие-никакие признаки жизни.       Арсений же, напротив, широко довольно улыбается.       — Знаю такого. Мы мало с ним пересекались, но раз двадцать, наверное, за всё время было. Красивый, статный, и в татухах. Теперь я понимаю чем тебе не угодил.       Алёна фыркает, точно пытается усмехнуться, но тень печали на ней слишком тяжёлая. Арсений и не ждёт, что она будет смеяться и поверит всему на свете. В её глазах и речах видна осторожность. Но ему более и не надо, теперь она идёт на контакт, а значит спустя долгих полчаса он сможет наконец поехать по назначению, а потом домой.       И исполнить появившееся желание.       Пристёгивается нижняя сама, просит воды и во время дороги смотрит в окно более живым взглядом. По приезде плохие мысли явно пересиливают её. Сколько бы Арсений ни пытался в дороге отвлекать, музыку включал и подпевал ей, рассказывал истории про пансион, говорил о погоде за окном, всё равно на время появившаяся нить доверия ослабла и быстро истёрлась.       В любом случае этого хватило, чтобы доехать до Центра Помощи.       На руках, как и планировалось, Арсений заносит её внутрь и передаёт дежурившей домине строго из рук в руки. Сразу уйти ему не дают. Алёну при нём отводят в палату, показывают всё убранство и успокаивают. Перед тем, как отправить её в ванную, домина подходит к Арсению, просит его заполнить документы, оставшиеся на стойке, и отпускает домой.       — Ну где ты там? Времени сколько прошло, я уж испереживался! — говорит отец.       Арсений хмыкает, скорее водя ручкой по листам.       — Я в Центре Помощи. Пришлось задержаться, так как было небезопасно ехать из-за состояния нижней. Сейчас отвёз её, передал, доки сижу в передней заполняю. Мне же сразу домой ехать? Не нужно в офис или ещё куда заезжать?       — Да по-хорошему стоило бы, но тогда второй час ночи стукнет. Домой поезжай, завтра разберёмся. Что с девочкой? Совсем плоха была?       — Разбита. Слышал о таком, читал, видел учебное видео на курсах и в ВУЗе, но вживую… Знаешь, надеюсь больше никогда не встретиться с ранеными. Мне мои зелёные куда роднее и понятнее.       — У тебя голос такой. Слышу, устал. Ладно, не буду мучить. Я домой тогда поехал, и ты не задерживайся. Тебя ждут там.       — Ты ещё в офисе что ли?       — А где мне ещё быть? Давай уже, до завтра.       Арсений кивает и вздыхает. Из пяти листов заполнено только два, а он уже не может писать дальше. Ещё и вопросы, как назло, все провокационные, пусть и понятные. «Что говорил сабмиссиву», «Как сабмиссив реагировал», «Что удалось выяснить о сабмиссиве», «Выявленные триггерные зоны», «Выявленные безопасные зоны», «Выявленные успокаивающие зоны», и так далее. Опять детальный отчёт по всей работе. Занимающиеся напрямую с нижними доминанты и шагу без таких отчётов ступить не смеют.       Как раз из-за привычности всей процедуры, справляется Арсений весьма оперативно. Возможно, где-то мажется почерк, а где-то путается мысль, но измотанному человеку в первом часу ночи это, пожалуй, можно и простить. Он широко неоднократно зевает и скорее возвращается в салон машины.       Дальше наступает тяжёлое бремя — ехать по пустой улице домой. Ехать около часа, несмотря на пустоту на дорогах. Далеко же его забросило. Он включает музыку пободрее, чтобы не заснуть, но, качая головой в такт, то и дело проваливается в мысли, забывая порой не закрывать глаза и внимательно смотреть за дорогой.       Ехать сонным ему не впервой, но никогда ещё он не возвращался с такого задания, не разговаривал с раненым нижним, не помогал ему, не чувствовал собственную беспомощность от того, что любое действие или слово нижний воспринимает как акт агрессии, резко ничему не доверяя и страшась такого желанного многими влияния верхнего. И никогда ранее он не возвращался домой, чувствуя вместе с тем чувством, прям совсем рядышком, тихую радость от того, что хотя бы на время, но раненый саб смог ему довериться.       Перед глазами то и дело возникали заплаканные глаза нижней. Не так давно на очередном вызове очаровательная женщина своими зелёными глазами пленяла, ни на каплю не сомневаясь в своих силах. А эти глаза понимали, что сил у неё нет никаких, и просили не трогать её, просто не трогать. А её плечики? Ножки? Всё тело? Оно было слишком избито. Сплошные синяки, покраснения, следы от пут и девайсов, порезы, засохшие капли спермы.       Люди называют браслетных — девиантами, извращенцами и ненормальными, но и в БДСМ есть предел. Есть предел, который переступать нельзя. И даже если бы нижняя сама бы просила довести себя до такого состояния, Арсений делал бы это максимально осторожно, ведь любое неосторожное действие может привести к серьёзной травме: неправильное падение, онемение конечности, заражение крови, болевой шок, у более старших — инфаркт и другие проблемы со здоровьем. Столько подводных камней, столько мелочей, и главная, конечно же, ментальное здоровье нижнего, чтобы всё воздействие не вышло обоим (или сколько их будет) браслетным боком.       Возможно, Арсений слишком консерватор и паникёр, но второму его обязывает работа, а первое — обычный человеческий вкус. Ему нравится попроще, чтобы картинка была эстетичной и побольше эмоций. Закрывать Тошу в клетке — безопасно, он ещё и смотрит так вкусно, и просит так сладко, что возбуждением сводит всё тело. Пожалуй, до глубоких фиолетовых синяков он его не избивал ни разу, тем более не пускал у него из тела кровь, и даже в дальнейшем, когда они по-нормальному привыкнут друг к другу, не собирается.       Вот, за мыслями уж и приехал домой. Час пролетел незаметно, никого, к счастью, не сбил. Поднимается на этаж Арсений устало, опять на время пропадая в мыслях о скором переезде, раздевается в прихожей тихо, крадётся в спальню — его нижний сладко спит, свернувшись на кровати клубком и обнимая одеяло вместо того, чтобы им укрываться. Переодевшись, подлезает к нему, со спины обнимает, крепко-крепко прижимается, и всё-таки легонько плачет. Своё, родное.       Выпускать из дома после сегодняшнего без присмотра нет желания совершенно. Таких краснокарточных по округе ходит достаточно. А вдруг не успеют? Вдруг истязают тело бедного нижнего до смерти? Мысли перед сном ужасные, но как от них отделаться после всего?       Видимо, сжимает Антошу он слишком уж сильно, потому что тот недовольно бурчит что-то, изворачивается из объятий, переворачивается и доверчиво прижимается к груди. Сквозь темноту Арсений различает на его сонном лице улыбку, трепетно целует в лоб, приглаживает волосы и покойно кладёт голову на подушку, обнимая чуть деликатнее. Всё же, не нужно тревожить сладкий сон, лучше его тихо-мирно оберегать.