Гиперопека по-доминантному

      Удобный случай подворачивается двенадцатого сентября. В этот день Оксана заезжает вслед за убывшим два дня назад Ромой в своё новое жилище. Она вся переполнена эмоциями, и требует Антона рядом с собой, а он только рад съездить в общежитие, о котором до сих пор имел крайне мало представления.       По приблизительным расчётам, вернуться домой он должен только поздно вечером, около одиннадцати или даже часа ночи, если заиграется. Спать в чужом месте он не любит, ни о каких ночёвках речи идти не может, так бы Арсений отмечал собственный переезд до самого утра. Но он только с трудом собирает своих ребят.       И это настоящее чудо. У Серёжи не оказывается дел. Паша берёт небольшой отпуск для ухода за вновь ставшей матерью нижней, а Дима отпрашивается для медицинского осмотра с утра, и потом слёзно, ради компании, выпрашивает руководство освободить ему оставшийся день. Уговоры дают успех. Невероятное стечение обстоятельств, в котором Арсений видит желание самой судьбы свести их разрозненные души вместе, как было в добрые университетские времена.       В обставленной квартире теперь уютно. Тоша днями и ночами маялся, выбирая мебель и расставляя её по своему удовольствию. Несмотря на недавний переезд, жильё выглядит обжито и Арсением уже воспринимается как нечто глубоко родное. Он не понимает, как именно настолько быстро проникся тёплыми чувствами к какому-то одному конкретному месту, думает, что в очередной раз заразился чем-то человеческим от Антона, но не в его силах и планах как-либо этому противиться. Со времён появления в его жизни нижнего, эта самая жизнь значительно набрала красок, стала комфортной и желанной. Стресс, конечно, порой проявлялся, но и очень быстро тушился озорными зелёными глазами и широкой искренней улыбкой.       Только нижние могут улыбаться настолько искренне беззаботно, настолько лучисто, пробивая сердце самому суровому доминанту.       Собираются они часов в пять вечера. У Димы врач был до часу, а Паша ещё отпрашивался у Ляйсан, одаривая её сотнями-тысячами букетами самых приятных слов и ласк. Только Серёжа приехал к трём и помогал ему набирать всё необходимое для посиделок в магазине.       Устраиваются по итогу на кухне. Она просторнее кабинета, ярче и приветливее, а рядом — только руку протяни, набитый съестным холодильник, подвесные шкафчики, полные снеков, и нижние тумбы с водой и соленьями. Серёжа закупался «по-хозяйски». Арсений называл это — «по-оборотничьи», потому что хозяин в его понимание был либо доминант на ролевой сессии, либо доминант не обременённый сабом. Серёжа, понятное дело, на такие слова только рукой машет, комментируя коротким: «очередные замашки домов».       Они курят, но пить не начинают: ждут остальных. Много вспоминают личных моментов. Среди их выстроенной дружеской четвёрки они самые крепкие товарищи, друзья ещё со «школы». Они обучались в разных местах, даже в разных мирах. Арсений с детства ходил в частную школу для доминантов, в строгое дисциплинированное место, загружающее знаниями по самую макушку. А Серёжа обучался в обычной районной школе через несколько домов от своего, часто прогуливал, не запоминая практически ничего из прослушанного одним ухом урока, но, как и все альфы, он был слишком своенравным, слишком желающим выделиться и не прогибаться под систему, поэтому с юности начал выстраивать свой собственный образ; только вот до сих пор не понимал, кем точно хочет стать. Он зарабатывал деньги самыми неожиданными способами, находя заработок под каждым кустом. Часто обжигался, дрался, расстраивался, много веселился, научаясь жить жизнь исключительно для себя и матери, которую он очень сильно любил.       Познакомились они на вечеринке. Серёжа был одним из ведущих, но под конец налакался, собрал возле загруженного угощениями стола компанию, которой шутил нелепые шутки и показывал импровизационные номера, каждый раз вспоминая глупые истории. А он очень любил попадать в глупые истории, точнее это глупые истории очень любили его. Зрителям нравилось, они гоготали, аплодировали, улыбались. Не нуждающиеся в деньгах сорили чаевыми.       Среди собравшейся компании был и сбежавший отдохнуть от уроков Арсений. Им тогда обоим было по восемнадцать лет, они оба были жутко пьяные и весёлые. Быстро сконектились, подружились. Да так крепко, что теперь, сидя на кухне через где-то девять лет с той первой встречи, они прекрасно понимают и знают друг друга. Общаются, поддерживают, обижаются, огрызаются, ругаются, но не мирятся, потому что этого не требует их сложившаяся дружба.       — Я до сих пор не понимаю, зачем послушал тебя и решил связаться с государственной системой, — жалуется Серёжа. — Эти альфы в верхушке раздражают неимоверно. Хочется перегрызть им всем глотки, но когти не дотянутся.       — Вообще-то я тебя только на праздник Лета агитировал. Ты жаловался тогда, что у тебя работы не было и деньги заканчивались, я тебе и подкинул хороший прибыльный варик. А то, что ты себе там знакомых, потащивших тебя дальше, надыбал, то уж, прости, не моя вина.       — Объясни мне как цепной доминант вашего этого ненормального домского правительства обычному оборотню — ну какой, бля, тебе кайф на этой госслужбе? Никакой свободы действия. График установленный, по часам, ни шага влево, ни шага вправо — отсиживай свои восемь и ни минутой меньше, выходные хер выпросишь, отпуск итоговый всего двадцать восемь дней в году! И куча налогов! Я со своих прошлых заработков отчислил только… ну восемь процентов заработка. А так все тринадцать!       Арсений на друга смотрит как никогда кротко. «График установленный», «двадцать восемь дней отпуска», «тринадцать процентов налога» — какие вкусные, желанные и до одури смешные для любого верхнего слова. В этот момент встретившиеся по пути Дима с Пашей звонят в двери. Точнее начинают «насиловать бедный звонок», как выражается недовольный Серёжа, ставя на стол тяжёлую артиллерию в виде бутылки водки, и бутылки джина.       — Хуя се, — вырывается из Паши.       — Мешаем, — полувопросительно говорит Дима.       — Разумеется, — усаживает их обоих за стол, поближе к окну, Арсений. — Пока вас не было мы тут поболтали немного, у нашего непросвещённого друга назрел интереснейший вопрос. Господа, продублирую. «Как системный человек объясни: какое удовольствие работать на государство при нормированном рабочем графике», верно, включающим праздничные дни, — вставил от себя с лёгкой иронией, — «всего с двадцатью восьмью днями отпуска в год и», главное, я считаю, «тринадцатью процентами налоговых отчислений».       Дима с Пашей начинают ржать как кони на всю кухню, если не квартиру. Арсений, довольный своей выходкой и куда больше отлично отыгранным представлением, садится напротив них спиной к ведущей в коридор приоткрытой двери и тянется за своим бокалом, куда радушный молчаливый Серёжа успел намешать джин-тоник. Сквозь смех Паша в любимой шутовской манере восхваляет Серёжу общими эпитетами, а Дима, булькая, силясь сдержать непомерно широкую улыбку, хвалит за дельные вопросы и желание преисполниться новыми познаниями.       Серёжа на них не обижается. Даже ничего не отвечает. Они молча чокаются и выпивают по полбокала.       — А теперь если серьёзно? Или вам начальство запрещает?       — Запрещает-то оно запрещает, — беззаботно говорит покушающийся на нарезку огурчиков Паша, — но кто ж узнает?       — Главное правило идеального преступления, — соглашается Дима, прежде чем набить рот колбаской. — Убедиться, что никто ничего не увидит и не разболтает.       — Послушай умные слова адвоката.       Арсений подпирает рукой подбородок, с упоённой улыбкой наблюдая за этими тремя. Они шутят, общаются, расслабленные и раскрепощённые в антураже уютной рыженькой кухни, чем приносят ему неимоверное наслаждение. Из-за настроения могут сболтнуть много лишнего. ФДиС в целом запрещает делиться информацией по устройству системы с кем-либо, кроме доминантов. Иначе очередные штрафы, упрёки в скучающих системных глазах, угроза понижения карточки.       Но доминанты правила больше любят ставить, чем следовать им. Ведь каждый и так знает, как будет лучше.       Порядочный человек, — адвокат! — Дима не раз запретно проводил домой, в свой кабинет, другого провайдера для просмотра спортивных каналов, в частности футбола. При постоянной нижней это приравнено к уголовной статье. У него и сейчас дома установлен человеческий провайдер, он время от времени нарочно (знает законодательство) снимает и прячет следы этого непотребства у лучшего друга-человека Косицына, вызывает к себе ФДиСовского сотрудника для проверки квартиры на соответствия норме, а когда получает положительные результат без какого-либо к нему нарекания, проводит кабель обратно.       Паша, покорённый любовью Ляйсан к одной запрещённой для нижних исполнительнице, скупил все её альбомы в CD- и DVD- дисках, и продолжает скупать по сей день. Также, с его слов, он рассказывает ей порой чуть больше того, что следует знать нижним, касаемо устройства браслетной сферы. Например, в чём ему стыдно признаться, она помогает высчитывать ему налоговые отчисления, а иногда делает это в одиночку. Во все нюансы она не посвящена, конечно, но знает уж очень много лишнего, за что Пашу могут прищучить.       Про Арсения в плане доверия нижнему говорить нечего. Тошу он пока максимально огораживает от всего запрещённого, приучая к правильному, но послабления в виде самовольных одиночных прогулок и неодобренных (порой запрещённых) фильмов в их жизни до сих пор присутствуют и никуда не планируют деваться. По юности он вообще, как многие верхние, научился кататься пьяным за рулём, не вызывая подозрений у фдисовских гаишников. Паша в лихие студенческие через Серёжу установил себе на машину человеческие номера. Диме думать не хочется, на какую сумму тот мог влететь, если б его поймали на этой махинации. Но тогда была глупая безбашенная юность. Каждый доминант считал своей обязанностью походить по краю. Походить, упасть, расшибиться, подняться и с ужасом пытаться вернуть зелёную карточку. Болезненные падения прекрасно справлялись с функцией запугивания, у проведших непокорную подростковую пору верхних на всю жизнь оставались рефлексы, формирующие их взрослое поведение. В тусклом располагающем освещении трое доминантов являлись только тенью изначального крутого нрава. Но тяжёлая действительность не обременяла разговора, только больше горячила застоявшиеся умы.       — Так вы расскажете уже или нет?       — Про что? — мурлычет Дима, почёсывая себя по щетинистой шее. — Про выходные, дай ФДиС благословение, раз в неделю?       — Про недельный отпуск, дай ФДиС благословения, раз в год? — подхватывает Паша.       — Или про сорок процентов налогов? — просто мягко заканчивает Арсений.       Серёжа давится джин-тоником.       — Сколько? Сколько, блять? Вы рабами там работаете что ли? Вы чё, серьёзно? Или шутите? Ха-ха, не смешно. Да ребят, вы серьёзно что ли? — видя их чрезмерно ласковые взгляды, восклицает Серёжа. — Тогда у меня к вам другой вопрос: вы мазохисты или настолько себя не любите?       — Мазохизм — черта нижних, — как маленькому объясняет Дима. — И любим мы себя непомерно.       — Это не сочетается с налогом в сорок процентов.       — Ну тут Арсюша приукрасил, — тянет с переигранным вдохом упрёка Паша. Серёжа расслабляется, возвращает бокал обратно к губам. — Всего 36,9%. В некоторых случаях… — Паша останавливается, давая сделавшему глоток Серёже откашляться, и ещё более умильно продолжает: — по решению суда налог, действительно, может доходить до сорока. Но тут тебе Дима лучше подскажет.       — Я больше по уголовным, а не административным.       — Пусть так, твоя база знаний в любом случае обширней в этом вопросе. Ты единственный среди нас учился на юридическом.       — Учитывая, сколько у нас пунктов и подпунктов в законодательстве… Я только на второй год практики нормально запомнил все статьи. Налоговая сфера это отдельное направление. А бухгалтеры порой получают не меньше моего.       — Стоп! А на что вы живёте тогда? Сколько зарабатывают доминанты? И какие суммы по итогу отчисляете?       Паша забавляется.       — Установленное ФДиСом количество, составленное из разных факторов.       — Чё?       Дима тоже вступает в игру.       — Ровно столько, сколько требуется на поддержание нашего прекрасного общества, пансионов, торговых центров, общежитий и т.д.       — Бля, а конкретнее? В цифрах?       Арсений решает поддержать ребят.       — Итоговое значение может сильно варьироваться от доминанта к доминанту, так как на налог влияет много разных показателей.       — Ну хоть какой-нибудь пример?       Паша вновь забирает поводья.       — Налог в провинции и в городе может сильно различаться. Но и это не единственный показатель. Если доминант А платит, предположим, сто рублей, доминант Б может заплатить и сто пятьдесят, а может и пятьдесят. Точные цифры высчитываются строго индивидуально каждый месяц.       — Да бля, сколько вы вот за прошлый заплатили?       Очередь издеваться переходит Диме.       — Серёжа, хороший мой, пойми, что это сложная система из крошечных деталей. Каждый месяц это получаются такие разные суммы, что все их не запомнишь и приблизительно.       — В банке можно посмотреть, сколько вы перевели.       Добивать вновь приходится Арсению.       — У нас по-другому работает банковская система, так сразу не получится посмотреть сделанные переводы, но ты не переживай, доминант в любом случае тратит на поддержание системы и улучшение жизни сабмиссив столько, сколько требуется, и нисколько не обременён этим обстоятельством.       — Да вы издеваетесь.       Все трое проказников начинают ржать. Громко, звонко, не мило, как делают нижние, а как кони или гогочущие гуси. Серёжа обзывает их козлами. Обзывательство принимается с одобрением.       — Не буду у вас больше ничего спрашивать.       Паша утирает невидимую слезу с глаза. Он решает закончить мучения, потому добродушно поясняет этот спектакль:       — Верхние никогда не говорят прямые ответы на такие вопросы. У нас не представляешь, сколько заданий и тестов было на эту тему в унике. Буквально тысяча и один способ, как нужно ответить нижнему, если он задаст этот вопрос. Прости, Серёженька-пироженька, не могли не выебнуться. Я в прошлом месяце заплатил около семидесяти тысяч.       Серёжа подавился на сей раз воздухом.       — А чё у тебя за послабления? — заинтересовался, нахмурившись, Дима.       — Так прибавление в семействе, плюс выслуга лет увеличилась. Я практику в июле начинал проходить, а он прошёл не так давно, вот и подняли.       — Бля, у меня ближайшая выслуга только через два года. А пока где-то по восемьдесят уходит. Но из-за ребёнка тоже должны скостить немного.       — Вы эти суммы не с потолка берёте? — недоверчиво спрашивает Серёжа.       Арсений крайне спокойный сегодня и очень миролюбивый, настолько переполненный радостью за успешную попытку собрать у себя ребят, отвечает в том же подкупающе честном виде.       — Не с потолка, Серёж. Когда говорят, что у домов высокие зарплаты, говорят правду. У нас большой налоговый вычет, и чтобы на что-то существовать, мы должны много получать. Карьера и экономия с молодости становятся главными жизненными целями, иначе ты отвергаешься системой, а если ты отвергаешься системой — не получаешь нижнего, заболеваешь ломкой, теряешь психическое здоровье… и так далее, вплоть до самоубийства от безысходности. К тому же мы работаем на ФДиС, в местах, связанных с нижними. У нас не самые высокие зарплаты из всех возможных, но очень много послаблений, из-за чего налоги меньше жалят. Ты думаешь как я, например, смог купить два года назад без всяких кредитов новую машину, а в этом поменять однокомнатную, для вас двушку, квартиру на двухкомнатную с кабинетом, для вас четырёхкомнатную, и уже выплатить ипотеку. А я её уже закрыл, несмотря на ремонт. Отец, мне, конечно, помог, но при желании я мог и без его помощи за всё заплатить. Единственное, терять в одночасье огромные суммы денег больновато. Всегда нужно иметь финансовую подушку где-то в пол-ляма, а лучше пять. Потому что ты всегда можешь налететь на штраф из-за малейшей оплошности, и лучше бы у тебя было чем оплатить его сразу, иначе на него накапают конские пени. Кстати, — говорит он, неторопливо разворачивая шоколадную конфету, — вспомнилось. У нас ведь и премий достаточно, а они налогом практически не облагаются. Грубо говоря, из премии в сто тысяч может прийти девяносто, девяносто пять. Иногда и девяносто девять. Смотря, за что премия. Я об этом подумал и вспомнил ту девочку. Ты, наверное, не помнишь её уже. В школе Тоши стояла поодаль, мелкая, восьмой класс. Я к ней ещё подошёл приобнять её, а ты меня обозвал и потащил в следующий кабинет.       — А, помню. Ты ни к кому так не подходишь, это сложно забыть.       — Ну у тебя же память плохая, — широко лыбится Дима, за что получает тычок в рёбра локтём от Серёжи.       Арсений продолжает.       — Я тогда просто заподозрил, что она может быть нижней. Отправил запрос во ФДиС с описанием, и вот недавно мне за неё премию начислили — двести пятьдесят. То есть нижняя всё-таки.       — А за Антона тебе сколько дали? — любопытствует Дима. — Его же, насколько я помню, тоже ты определил.       — Да, но он сильно поздний. То есть проблемный, а таких не любят, поэтому ровно на сотку меньше. Зато полностью без вычета. Там буквально пришло сто сорок девять тысяч восемьсот девяносто девять рублей, я запомнил эту цифру, потому что такого маленького налога в жизни не видел. У налогового отдела явно программа охерела от таких сумм.       — Как выгодно находить нижних, — вслух думает Серёжа. — А если я вам нижнего найду, мне тоже такие деньги дадут?       Ребята засмеялись.       — Тебе спасибо скажут и руку пожмут, — журит его Паша.       — Но, кстати, — вступает вдруг Дима идейно, — Вот вы смеётесь, а верховный совет серьёзно думает над денежным вознаграждением для всех, кто приведёт нижнего. Это практиковали однажды, но неуспешно. Участились случаи ложных приводов, а в системе, которая и так не любит брать лишних сотрудников на работу, любой такой случай отнимает слишком много времени. Вот думают, как сделать первичное отсеивание таких обращений без участия ФДиСовского аппарата. Главенствующая идея сейчас — штраф за ложный привод. Но выплатить сумму человеку или оборотню мы можем без проблем, а вот содрать с них бабки — занятие посложнее. Приходится вмешиваться тогда в человеческое законодательство. Не знаю, ходили ли вы в совет. У вас, конечно, такая возможность есть, но никогда не замечал за вами политичности…       — Её и нет, — говорит от себя непоколебимо Паша, болтая джин-тоник, — В целом ФДиС делает правильные вещи, а если нет — их можно обойти. Не вижу смысла ходить на эти сборища, когда свободного времени хватает только на пару сессий с нижней и крепкий сон.       — Солидарен, — вступает Арсений. — Пока лично меня не трогают и Тошу у меня насильно не забирают, никаких претензий к государству не имею. А личное время я лучше проведу со своим нижним, чем в среде этих срачей.       — Не удивлён вашими позициями, но не согласен с ними полностью. Совет ФДиСа сейчас очень много изменений в наше законодательство хочет внести. К примеру, о чём мы с вами говорили, система поощрения небраслетных за привод нижних. Если не найдут вменяемого способа договориться с небраслетным правительством, придётся увеличивать мощности засчёт набора новых людей. Им нужно на что-то платить зарплаты. Думаю, связь ясна. Новый пункт в налоговом перечне. Конечно, лишние полпроцента ощутятся несильно, но сегодня полпроцента, завтра ещё полпроцента, и вот через неделю добавляем три. А вот ещё один пример, ещё одна точка спора. Сабам хотят запретить без какого-либо сопровождения появляться за пределами квартиры или других предназначенных для их времяпровождения местах. Входные двери должны быть всегда закрыты, если нижнему нужно куда-то поехать на такси, то таксист приезжает сначала к доминанту, берёт ключи и только после этого едет за нижним. А когда отвозит его в нужную точку, возвращается к доминанту, чтобы их вернуть. Представляете, насколько возрастут цены на такси, если этот закон всё же одобрят? Плюс нижним хотят вживлять чип (пока что вешать на браслет), чтобы непрерывно проверять их местоположение. Если система не распознает в ближайших трёх метрах доверенного доминанта, то сразу отправляется запрос в полицию и уведомление на телефон опекуна. Уведомление будет приходить сразу со штрафом.       — Они давно уже хотят оградить нижних от лишних прогулок, — пожимает плечами Паша. — Удивил только с таксистами.       — Я и не пытался удивить. В последние пару месяцев дискуссии ведутся очень насыщенно. Вероятнее всего к январю уже примут итоговое решение. Большинство в совете голосуют «за», однако у них много несогласий в деталях. Не считаю это проблемой. В новом году нас будут ждать большие перемены.       Видя, как спокойно они реагируют на эти новости, и с каким житейским интересом их рассказывает Дима, Серёжа в непонимании долго молчит, но по итогу не выдерживает и спрашивает, почему они позволяют настолько ограничивать сабмиссив в правах.       — Я просто искренне не понимаю, — хмурясь, говорит он. — Они ведь обычные люди. Зачем все эти сложности? Неужели они настолько тупые, что не могут одни просто вокруг дома пару кружочков навернуть? Это бесчеловечно, вам не кажется?       — Нет, — невозмутимо отвечает ему Арсений. Он делает размеренный глоток, довольно выдыхает и поднимает ласково-усталый взгляд на ожидающего продолжения Серёжу. — Это не бесчеловечно. Нижние воспитываются очень слабыми, домашними существами, они не могут сами за себя постоять. Я видел свежую статистику по поводу похищений нижних. Она, скажу прямо, ужасает. Их покупают на чёрном рынке, похищают из общежитий, пансионов, квартир. Самая лёгкая добыча — просто так гуляющая нижняя. Подходишь к ней, показываешь браслет на руке и рассказываешь слёзную историю о том, как её доминанта сбила машина. Она в ужасе соглашается на что угодно, её добровольно сажают в машину, увозят в неизвестном направлении, а потом спустя время её полуживую или мёртвую, полностью истерзанную, находят либо где-то на квартире, либо выброшенную в реку, мусорку, закопанную и так далее.       — Вы, правда, настолько отбитые?       — Мы — нет, — с неудовольствием замечает Паша. — Но в целом доминанты зависят от сессий с нижними. Если сессий долго не было, мозги начинают плавиться. В лёгком случае они набрасываются на людей, в тяжёлом идут на рассказанные Арсом зверства. От этого никуда не деться. Либо дом удовлетворён и пребывает в состоянии плюшевого белого зайчика, либо он невменяемый и больше похож на оголодавшего дикого пса, возненавидящего своего хозяина и желающего отведать его плоти. Из крайности в крайность, как говорится.       — Почему так?       — Физиология такая, — пожимает плечами Арсений. — Лучше тебе не знать, какие порядки царили в прошлые века. Цензура сейчас почистила все неподобающие исторические факты, однако в универах мы ещё проходим правдивую историю о браслетных. По сравнению с нашим прошлым, патриархальные, полностью поглощённые религией воззрения, запрещающие или унижающие сабов, кажутся гуманными. Я не утрирую, Серёж, не нужно на меня так смотреть. Доминанты всегда упивались чувством вседозволенности. Человек с браслетом на щиколотке полностью беззащитен перед человеком с браслетом на запястье. Нижние при всём желании не могут ослушаться приказа верхнего. Они безвольные куклы. А куклы больная фантазия позволяет мучить как угодно. Нижним отрезали конечности, подвешивали их на амбарные крюки, полуживых запирали в сырых подвалах, клетках, истязали до полусмерти или, нередко, смерти. Выкидывали едва дышащих на улицу. И так далее, и тому подобное. К сожалению, природа не без греха. Оборотни рождаются оборотнями с рождения, потому что это способствует продолжению популяции. А нижние становятся нижними только в пубертате. Почему? Да чтобы раньше их не забили и не превратили не пойми во что. До нас дожили записи, что веке во втором и третьем ещё сохранялись случаи, когда браслет мог появиться у ребёнка лет пяти, трёх. Редко, но было. Сейчас такого вообще не встретить. Потому что такие нижние не доживают, да и верхние не всегда. Род не продолжается, основной закон биологии — воспроизведение вида, нарушается. В общем, ты не смотри на то, как мы милуемся с нижними. Это не вшито в нас с рождения, а навязано ФДиСом. И каждый дом с высшим образованием это прекрасно знает, поэтому лелеет и бережёт систему, что бы нового она ни выкинула. Потому что сейчас нижние живут спокойно, счастливо, радуют глаз, не боятся нас, а сами стремятся к сессиям. И это чувство намного лучше, чем когда ты заставляешь их делать что-то против воли. Чем больше доминанты творили насилия над нижними раньше, тем всё ненасытнее они становились. Им всегда всего не хватало. Мало эмоций от сабов. Они бесились из-за их безжизненности, безропотности, кукольности, серости. Прикольно бить игрушку, которая трепыхается и сопротивляется, это даёт эмоции. Но сабы склонны впадать в депрессии. Они перестают реагировать на воздействие к себе. Доминантов это только больше раздражает. Конечно же, был пик. Пик, когда нижних практически не осталось из-за такого скотского отношения. Где-то семнадцатый век. Ничем не запомнившийся, кроме сплошной безнадёги, век. С тех пор отношение к нижним сильно поменялось. Как я считаю, в лучшую сторону. И если их нужно будет запереть дома и всю жизнь обеспечивать, не щадя себя на работе, я согласен это делать, лишь бы приходить потом домой, видеть его улыбку и добровольную радостную покорность.       — А меня Ляся ещё кормит очень вкусно, — добавляет с мечтательной улыбкой Паша. — Тоже боюсь постоянно, что пока меня нет, придёт какой-то доминант и заберёт её прямо из квартиры. У нас утечка данных по нижним, конечно, минимальная, но несложно выследить, например, как мы с Лясей и детьми гуляем на улице. С кем ещё доминант будет себя так вести? Только с нижней. Во всех верхних вижу опасность, когда мы гуляем. Поэтому всегда предлагаю уезжать ей в лес, где нет лишних глаз. Параноик, что с меня взять.       — Ты, вроде говорил, что позволяешь Антону гулять одному.       Арсений поднимает на Диму тяжёлый взгляд и кивает.       — Сейчас он делает это в разы меньше. У него есть собственная комната, из которой он не хочет выходить. Главное — заранее накупить еды, снэков и так далее. Просто… Тоша поздний, ему все эти ограничения до сих пор не особо нравятся. Но скоро, думаю, он совсем перестанет на это обращать внимание. Если вдруг закон введут, я просто скажу ему, что люди чаще стали издеваться над нижними и даже начали их похищать с улиц. Он поверит. Уже поверит без вопросов. Так что не вижу проблем. Хотя мягкий способ перевода внимания мне импонирует куда больше. К счастью, сейчас у Тоши из интересов: игры, уход за собой, сессии и ревность к тому, что я так редко бываю дома, но постоянно в среде нижних. Это очень мило, несерьёзно и приводит к очень вкусным последствиям. Ревнивый саб такой горячий, оказывается.       — Мне твой Антон, конечно. Рад, что теперь ты видишь в нём предмет вожделения, я бы не смог. Перед глазами всплывают сотни часов наедине, где я вдалбливал ему одно и то же. Доминант всё знает, доверься, расслабься, ещё рано, выяви свои кинки и так далее. Помню, когда Ляся в меня влюбилась, я ещё молод был, а она той самой прилежной нижней, которая бегает за верхним, но у неё сразу был этот взрослый огонь в глазах. Наигравшись, она очень быстро остыла. А я, блять, как человек влюбился. На всех нормально смотрел, а на неё нет. Как будто убить её хочу. Она мне в один день высказала всё это, я извинился, а потом как-то само пошло поехало. Но… блин, я тогда был глупый молодой, только-только выпустившийся из педа. А она оставалась в пансионате только из-за друзей, которых ФДиС никак не мог одобрить. А вот Антон, вспоминаю его, и больше двенадцати лет ему дать не могу. До сих пор, как вчера, помню тот ужас, когда мне звонит горячка с претензией о сбежавшем сабе. Как же я набегался потом по проверкам. Меня снять на время хотели, но некем было заменить. Штраф, на удивление, всего в сотку с чем-то обошёлся. Я уж думал там на круглые суммы влетел. Но мне в целом простили за кредит доверия, плюс разрешилось всё хорошо, ну и там охранник виноват был, что в этот момент отлучался, а когда вернулся, подумал, что это какой-то куратор уходил. У Тоши ж все руки в браслетах были, один тёмный сверху торчал. Он и не стал докладывать. Но как мы все на ушах стояли тогда.       — До сих пор не понимаю, как ты оставил позднего в первый же день без присмотра.       — Блять, Арс, ты мне это всё уже высказывал двести раз. Ну проебался, с кем не бывает? Ты мне Антона на смежном до слёз довёл. Давай и твои косяки повспоминаем.       — Ладно-ладно, закрываем споры, — присоединяется Дима. — У нас тут вечер Серёжиного просвещения, а не пиздилова друг друга. Мне на работе ругани хватает.       — В конце концов за Тошу ты получил хорошую оценку от проверяющего, — примирительно говорит Арсений. — И я тебе благодарен за все труды с ним. Я помню его, когда только увидел. Сидел максимально зажато и неуверенно. Мне постоянно по-человечески дерзил и боялся меня до ужаса, как делает раненый. Такой хрупкий. Я бы сломал моментально, и так резкий порой был. Твоё искусство находить общий язык с зелёными меня до сих пор поражает.       — Всё, всё, Арсюш, захвалил. Принимается. Кстати, ты ж от нас уходил в…       Разговор перескакивает на отдел цензоров. Арсения мотали по безопасникам перед поступлением и после возвращения в родную гавань. Многие вещи запретили рассказывать, но под градусом, к тому же в среде своих друзей он раскрепощается. Рассказывает в деталях, без преувеличения, а возможно и с ним, о том, как поживает сейчас отдел цензоров. Серёжа за вечер излишне погружается в мир доминантов, поэтому сидит тише обычного с лицом полным безнадёги, точно он сожалеет об ошибке природы сделать браслетных. Все эти порядки, нравы, мысли ему чужды, непонятны. Влюбляющийся во взрослых, свободных, строптивых омег, Серёжа больше всего не мог понять взаимоотношения доминанта и саба, будто то были не обычные отношения между двумя людьми, а исключительно договорные, какие заключаются между поставщиком услуг и покупателем. В худшие моменты сравнение изменялось, и вот перед глазами цепочка: хозяин — питомец, хозяин — вещь. «Зачем я вообще с вами дружу?» — становится не просто вопросом, а девизом вечера.       Говорят они долго, наступает десять с копейками часов, когда в тягучую пьяную атмосферу проникает задорный скрежет входной двери. Расслабленные разговоры моментально стихают. Тоша заинтересованно всовывает на кухню мордашку. Он тоже (самую малость) пьян, весел и разнежен. Видеть Арсения в компании ему непривычно, но скорее радостно. Антон не может удержать радостных эмоций от вида Серёжи с Пашей, но первым делом идёт ластиться к Арсению. Руки никому не жмёт, не здоровается, только если глазами моргает да улыбается.       — Кто пришёл! — ласково говорит Паша. — Прости, мы тут на время украли твоего доминанта. Не возражаешь?       — И кухню заодно, — хмыкает Дима, затем представляется.       К нему одному Антон насторожен, но всё равно не тушуется, не теряется, изучает наручный браслет, придирчиво рассматривает уставшее лицо и кивает с широкой улыбкой в качестве знакомства.       — Я тоже с вами хотел. Чего тут интересного обсуждали? Колись.       Арсений гладит его по пояснице, на неё удобно ложится рука и так же удобно она соскальзывает вниз, на мягкие ягодицы, облачённые в выходные штаны.       — Ничего интересно, скучные будни верхнего. Серёжа тут с нами повеситься уже хочет. Смотри какой убитый сидит. Мы днём собирались, сейчас расходиться будем, а то засиделись уже.       — Ну вот так всегда, как самое интересное, так я пропускаю, — фырчит Антон.       Фырчит, а от ласк, от тёплой ладони, млеет, склоняется, облизывает изнутри губы, подталкиваемый выпитым алкоголем. Он гладит Арсения по плечу, с особым удовольствием лапает развитые упругие мышцы, мнёт основание шейки, вечно ноющее у офисного человека. Арсений расслабленно откидывается на стуле, едва сдерживая желание посадить Тошу к себе на колени и продолжить ласкать его тело, вероятно горячее, под одеждой, на кровати, во время секса. В мыслях кровать шуршит от перемещающихся матраса, одеяла, простыни, а потный, довольный изнемождённый Антон извивается в лёгких путах, изнывает громкими стонами, моля сорванным голосом, подсохшими пухлыми от поцелуев губами «прекратить, но ни за что не прекращать». «Нет, да, ещё, хватит», чтобы всё вперемешку, чтобы от эмоций пухла и пустела голова.       Алкоголь плохо воздействует на браслетных.       На хорошенького нижнего, а его мальчик таковым теперь является, любому доминанту одно удовольствие смотреть, да и после всего рассказанного Серёжа начинает видеть сабмиссивов по-другому, поэтому Антон оказывается в центре внимания. Снедаемый эмоциями от всеобщего обожания, особенно своего собственного доминанта, он с трудом может нормально устоять, сам плавится, не зная, как толком подступиться, каким образом вытолкнуть поток желаний, во что преобразовать.       Дима, как самый незнакомый, вдруг решает осадить поднимающееся напряжение.       — Антош, — говорит он ласково, обращая на себя его расплывчатый взгляд, — Как тебе с Арсом живётся, всё нравится?       — Конечно, — отвечает Антон без раздумий, но вдруг хмурится и подозрительно поднимает брови. — А Вы зачем спрашиваете? Меня тройнички не интересуют.       Арсения от этих слов затапливает ещё большей страстью. Не из-за высказанной моногамности, как мог какой-нибудь человек вообразить, а исключительно из-за правильности мысли — чужой доминант, если расспрашивает, вероятнее всего хочет предложить провести совместную сессию. Он не боится вопроса, не боится отвечать, а сразу чётко очерчивает свои границы, но дальше не закрывается, стоит всё так же — готовый слушать.       Дима усмехается, показательно качает головой.       — Не буду предлагать, уговорил. Мне просто интересно, насколько из Арса хороший постоянный. К тому же, я слышал, ты долго учился среди людей. Вот и интересно, как тебе жить с домом.       — Классно жить, — досадливо отвечает Антон, не понимая, зачем такое вообще объяснять. Тем более сейчас, когда тело переполняет желание подчиниться, приласкаться, провести какой-нибудь коротенький яркий экшн. — Среди людей точно хуже жить, чем с домом. А у меня вообще самый хороший, — Антон всё-таки не выдерживает и садится Арсению на бедро, сразу перекидывая ему через плечи руки. Сцепляя их на шее, он смотрит довольным котом на заинтересованно наклонившего голову Арсения, и немного ёрзает, пока на талию не ложится тёплая осаждающая ладонь.       — А он случайно не дарит тебе какие-нибудь человеческие вещи? Фильмы, музыку, например?       Антон дёргается немного, переводит недоумённый взгляд на Диму и без всякой нервозности, а даже с резким недовольством отвечает:       — Зачем ему это делать? И так много чего выходит, смотреть и слушать не успеваешь. Я не смотрю человеческий контент.       Арсений понятия не имеет, когда его Тоша научился так складно пиздеть, однако эта защитная реакция ему нравится. По непроницаемому чуть румяному от выпитого и возбуждения лицу, по блестящим продестрегающим огнём глазам, по недёрнувшейся позе никак нельзя определить ложь. Однако все в этой комнате прекрасно знают истинное положение вещей. Диму такой ответ сбивает с толку, а Паша только восхищённо кивает да поджимает губы.       — Ар-р-рс, — мурчит Антон, возвращаясь наконец к нему взглядом, пылающим ещё больше, чем раньше. Он крепче сжимает руки у того на шее и начинает легонечко терзать свою нижнюю губу, как всегда делает во время нахлынувшей страстной влюблённости.       Арсений гладит его по бедру, у самого началась эрекция, но он её ничем не выдаёт, только смотрит ожидающе полувопросительно, упивается юным ухоженным личиком, едва ли в силах отвести глаза или моргать почаще.       — Что, мой хороший? — хрипит он.       Вспышка. Антон, почуяв горяченькое, начинает усиленно ёрзать у него на бедре, переползая ближе к паху, и без всякого стеснения из-за чужих в квартире предлагает ему устроить сессию.       Абсолютно сабмиссивная черта — игнорировать остальных, когда самому надо. Потому что саб всегда на первом месте, и если ему захотелось, значит друзья подвинутся, подождут или свалят.       — Ты ведь знаешь, что…       — Под алкоголем — нельзя. Ну лё-ё-ё-ёгенькую. Или просто… Просто свяжешь мягкими верёвками и… — он задумчиво начинает водить пальцами в кольцах Арсению по плечу, спускается медленно ниже, по крепкой груди, а другой рукой продолжает держаться за шею. На пьяный мозг Арсения все эти манипуляции воздействуют очень хорошо, он едва держится, чтобы прямо сейчас не опрокинуть негодника на стол и выебать прямо при ребятах, не забыв попридушить и пошлёпать в процессе. — И войдёшь в меня… ну это же ничего такого, да? Не полноценная.       Арсений сам не понимает момент, когда, точно загипнотизированный, начинает медленно часто кивать и громко сглатывает.       — Какой тут кипишь начинается, — булькает Серёжа. — Нам пора уже.       Антон вдруг сползает со своей удобной (сомнительно) жёрдочки на пол и, как зачарованный, начинает ластиться щеками о внутреннюю часть широко расставленных бёдер Арсения, носом, губами и зубами то и дело задевая, издевательски при этом улыбаясь, пах.       Самообладание имеет свойство заканчиваться. Арсений на последних силах за нежные волосы оттягивает наглое личико в сторону.       — Тооош, хороший мой, сначала идёшь в душ. Давай, хороший мой. А я пока с ребятами попрощаюсь.       Антон фырчит так резко недовольно, — но при этом послушно встаёт, — что очередная волна возбуждения вместе с противоречивым осознанием действительности ударяет Арсения по голове. Он видит только покатую спину, удаляющуюся заднюю точку и хлопающую дверь.       Какой капризный.       — Тебя кроет, — говорит Паша, как только из ванны начинает доноситься шум воды. — Ничего нельзя делать под алкоголем. Он пусть и ведёт себя сейчас нормально, — на этих словах у Серёжи ошалело поднимаются брови, — но кому, как ни тебе знать лучше, что он ещё не готов к каким-то более тяжёлым вещам и последствиям, а я помню какие сессии ты любил устраивать. Мало того, что ты не сможешь вовремя остановиться, так ещё потеряешь счёт времени из-за изменённого сознания.       — Любой домспейс — изменённое сознание, — огрызается Арсений лишь бы огрызнуться. Он и так всё прекрасно понимает, но организм не успокаивается, а вместе с ним не проясняется и разум. — Сколько я выпил? Слишком много?       — Слишком много, — подтверждает Дима. — К тому же Антоша твой тоже поддатый немного. Циркуляция крови другая, ощущения притуплены. Случится что — вы оба не поймёте. Если сильно башню сносит, побей немного, выеби и спать уложи. Даже на минет не соглашайся, если наутро не хочешь красное горло у него получить.       — Вы все — ебанутые, — абсолютно спокойно, показательно спокойно, пребывая на самом деле в глубоком ахуе, говорит Серёжа. — И я с вами общаюсь? А потом ещё говорят, что альфы извращенцы в постели. У нас, кстати, секс по пьяни самый горячий.       — А у нас самый небезопасный, — огрызается Дима.       Когда гости покидают квартиру, прежний её душевный настрой пропадает. Уют, безусловно, остаётся. Тёплая рыжая, как шёрстка у лисички, плитка, более насыщенные дубовые цвета столешниц, положительная невзрачность стен и пола никуда не деваются, остаются на своих местах маркерами родного дома на многие года вперёд. Года тяжёлые в какие-то моменты, но определённо не лишённые счастья и отдыха.       Этот день прошёл хорошо. Он наполнил душу недостающими фрагментами, и теперь жизнь кажется абсолютно понятной, своей собственной. Ощущается это как пауза. Пауза осознания. Ничего вокруг не двигается, с улицы доходит шум тишины, погружая в себя ещё больше. Звуки в ванной не стихают. Вода льётся непрерывно, а когда заканчивает — звуки испаряются совсем.       Арсений вздрагивает. Скрипит белая ванная дверка. Обнажённый, в одном лишь голубеньком полотенчике на поясе, Антон появляется на виду, стоит между стеной и приоткрытой дверью, в просвете, шириной не более дециметра. Волосы приглажены, они осадочно влажные от душа, но успели немного подсохнуть. Грудка плоская, живот здоровенький, без намёка на пресс, но и не впалый, какой был раньше. Ножки — сплошное удовольствие, длинные, ровные, тонкие в щиколотке. Одинокий браслет только сильнее подчёркивает их эстетику. Арсений оглядывает его сперва мягко, почти ленно, но вскоре в глазах появляется заснувший голод, и вот уже каждая знакомая черта становится не просто родной и выученной руками или губами, а желанной.       Поставить на колени, обвязать до синевы и сломать до криков. Получить слёзы, получить вздохи, получить едва шевелящееся тело, податливое, истерзанное, своё собственное. Думать о нижних, как о вещах, Арсений запрещает себе лет с двенадцати. И в обычном своём трезвом уме он видит в них хорошеньких существ, которых по правде нужно оберегать и любить (по-своему любить). Но под… под алкоголем мысль скачет, переплетается с желанием, фантазией, стирает грани реальности.       Тоша замирает давно, и не отмирает до сих пор. Он смотрит неотрывно в глаза — чаруясь или боясь? Вожделея или опасаясь? Любя или ненавидя? Как понять? Как различить? Посмотреть в ответ. Но в ответ видно лишь вкусное молочное тело и голые непонятного свойства эмоции. И чем они ярче, тем лучше.       Они просто смотрят друг другу в глаза, а у Арсения уже стоит и отъехала крыша.       — Где ты должен быть?       Антон дёргается от резкого звука его голоса, гладит зубами нижнюю губу, сражаясь с самим собой за право её прикусить, но не делает этого. Только облизывает изнутри и медленно начинает двигаться к нему. Садится на колени, пододвигается ближе к стулу, коленями оказываясь под сидушкой. У Арсения разведены ноги и распущены руки. Он шлёпает — оглушительно громко в тихой квартире — Антона по щеке. Сразу же хватает подбородок, совсем не деликатно задирает вверх, давит подушечкой на зубы, заставляя открыть шире рот. Изо рта раздаётся несдержанный стон.       Арсений тоже становится несдержанным. Впечатывает за затылок личико Антона в свой пах.       — Сделай мне приятно, пока я не сделал неприятно тебе.       Антон на приказ реагирует молниеносно. Тянет длинные пальчики, расправляется со штанами и умело, со всем удовольствием, которое может испытывать от своего положения, погружает член себе в рот. Сразу хочет взять глубоко, до горла, но давится. Давит и ладонь на затылке. И вот, так же давясь, фыркая, мыча, он впечатывается носом в кожу. Короткие грубые волосы царапают. Эрегированный на полную член застревает в горле, мешая дышать. Арсений отпускает. Даёт несколько секунд набрать воздуха и сглотнуть, и потом опять насаживает, подаваясь вперёд бёдрами.       В уголках глаз слёзы, каждый выход сопровождается хрипами, громкими сглатываниями, откашливаниями. Что-то в этой картине, например, абсолютная покорность и старательность удовлетворить, подкупает. Подкупает настолько, что не проходит и двух с половиной минут, как Арсений кончает. Он выцеживает всё своё семя, не даёт отвернуть лицо или сжать пухлые мокрые губы. Антон рвано дышит, смотрит красным взглядом, но послушно лижет и глотает.       Первая разрядка немного отрезвляет. Вообще, кончать на сессиях Арсению не нравится, куда лучше ясным умом лицезреть все эмоции нижнего. Однако до ясного ума ему слишком далеко, и физиология выступает на первое место. Антон пьян значительно меньше. Он не пил джин с водкой, а если и пил, то давно и немного.       Вроде, не перегнул с грубостью. Но горлышко могло пострадать. Он и сейчас распластано сидит в его ногах, держась за шею, поглаживая её, и неестественно громко сглатывает.       — Хороший мой, — зачарованно говорит Арсений, не отрывая от него пристального маньячного взгляда, и протягивает руку, чтобы потрепать по волосам.       Антон смотрит как воробушек, на которого попала вода. Взъерошено, пугливо, но в целом не дёргается, не улетает, громко чирикнув опасному зверю на последок.       — Кх. кхм, Арс…       — Не Господин?       Антон теряется. Он осознаёт между ними коннект, как на сессии. И замирает, потому что если между ними сейчас и правда она, он нарушает установленное ими правило — не обращаться по имени. Осознав, решив, резко опускает голову вниз, признавая свою ошибку. Руки интуитивно складывает на коленях.       — Чёрт, пошли в комнату.       Арсений резко встаёт. Не заправившись, не помогая встать Антону, а просто вскакивает с места и быстрым шагом направляется в спальню.       Внутри него происходит борьба. Сессии под алкоголем запрещены по технике безопасности. Вероятность травм увеличивается с каждым выпитым глотком. Повышается рассеянность, снижается ловкость, аккуратность, деликатность. Грубое слово, непонятный взгляд, передержанная обвязка, жёсткий удар (например, кнута по сердечной мышце, способный остановить сердцебиение), ненамеренное удушение и т.д.       По-хорошему без раздумий нужно говорить себе и своим желаниям — нет. Но Антон, пусть несколько растерян от глубокого резкого минета, всё ещё выглядит заинтересованно, а вожделеющий верхнего и желающий продолжения сессии нижний — слишком высокий соблазн.       Арсений валит его на кровать. Полотенце потерялось где-то по пути, этому он рад: ничего не мешает сразу же сжать аккуратненькую мошонку и помять её. Антон выгибается с громким стоном дугой, интуитивно широко расставляя ноги. Открытый — на всё согласный, но до конца не понимающий происходящего. Арсений целует, кусает его шейку, с нажимом водит по коже в любой части тела, до которого добирается жаждущими прикосновения пальцами.       — Просто секс, — отрывисто говорит Арсений.       Кровь, правда, бурлит в ушах и требует не просто секса, но Антон рассеянно смотрит в ответ и кивает, точно не понимает смысла сказанного. В комнате темно, шторки задвинуты, через тонкую щель проходит только слабая полоска ночного света. Она порой ласкает голые плечи или ложится на щёку.       Алкоголь творит удивительные вещи — возвращает практически не уменьшившуюся после оргазма эрекцию в прежнее состояние. Редко когда на доминантов, да и на нижних, спирт действует осаждающе, лишая потенции. Разумеется, многое зависит от дозы, поэтому доминанты пьют мало или только после сессий, когда внутренний демон выгулян и мирно спит в уголке сознания.       Арсений сплёвывает на промежность, размазывает слюну между молочных мягких половинок, пальцем моментально находя и проваливаясь в отверстие. Насколько это возможно, после душа или в нём, — за этим следить теперь не нужно, нижний сам прекрасно знает как следует себя подготавливать, Антон успел себя растянуть. Мышцы горячие, податливые, смазанные нейтрально пахнущим лубрикантом на водной основе. После пальца они без особой боли растягиваются до нужного объёма, пусть члену становится и тесно. Давление стенок стимулирует Арсения несдержанно выдохнуть, наклониться ближе и сжать Антону горло.       Опрокинувшись на подушки, подмахивая по мере сил, не сдерживая стонов и не открывая глаз, Антон безвольно лежит, такой чарующе неразличимый во мраке, но громкий и очень отзывчивый. Арсений двигается резко, а держит крепко, так что стоны больше похожи на хрипы, обрубаемые беспощадным топором.       — А…Арс.       Разок Арсений размашисто бьёт Антона по щеке, и невнятные попытки позвать по имени прекращаются. Движения же не стихают, и вскоре доходят до своего пика. Бёдра подрагивают, каменея. Руки напрягаются вместе с ними. Тоша слабо держится за предплечья. Старается отцепить, ослабить или притянуть ближе — толком не ясно. В какой-то момент руки безжизненно опадают на кровать. Арсений перестаёт душить только через секунд тридцать от этого события.       Второй оргазм немного проясняет разум. Он наклоняется проверить дыхание. Дышит. Глубоко. Проверяет пульс — упавший. Антон отключился от нехватки воздуха. Арсений впечатывает себе в лоб ладонь, и сам же глохнет от громкости удара. Лоб пульсирует, давит на виски и уши. Под ним бесчувственный нижний. В лучшем случае спит. Арсений морщится, поднимается, уходит на кухню, потом в Тошину игровую.       В игровой есть один большой плюс — балкон. Освежающий ночной воздух действует благоприятно — отрезвляет. Украденные у мальчишки сигареты также помогают успокоить нервы. Арсений лежит предплечьем на оконной раме — створка со стеклом широко открыта, — и медленно курит. Дым каждый вдох доходит до лёгких. У сигарет для нижних есть одна главная проблема — они лёгкие. Слишком лёгкие, чтобы нормально взбодрить. Поэтому за первым окурком улетает второй. Третью Арсений курит уже спокойнее. Он дышит полной грудью, рассматривает дворовый парк, соседние дома, заволоченное густыми дымчатыми облаками небо грязного синего цвета. Луна часто пропадает из поля зрения, её огрызки появляются секунд на десять и опять пропадают с чужих глаз. Во двор заезжает машина. Такси. Выходит молодая семья: женщина с мужчиной. Последним на улицу выпрыгивает ребёнок. Задорный, но полусонный. Черт лица не видно, только обычного стиля одежду. Они о чём-то говорят. Такси отъезжает.       Наблюдение за внешним и переключение внимания действуют хорошо, добавляют стабильности и ясности ума. Арсений полностью отходит от действия алкоголя. Теперь он хочет только пойти на кухню, выкинуть все недопитые бутылки, а лучше разбить их об стену, — не до конца отошёл, — и начать просить прощения, даже если ничего плохого по итогу он не сделал. Всё равно по своему восприятию — сделал.       Балконная дверь скрипит. Укутавшийся в пухлое одеяло, на балкон выходит Антон. У него босые ноги и сонно щурящееся лицо. На сигарету между узловатых пальцев он смотрит растерянно, точно никогда не ожидал её там увидеть.       — Ты же не куришь, — хрипит.       Арсений смотрит на него полуприкрытыми глазами молча, делает глубокую затяжку и медленно выдыхает дым в уличный воздух. Бьёт по кончику сигареты пальцем.       — Бросил давно.       — Почему сейчас решил?       Морщится. Арсению режет по ушам его надрывный глухой голос. Он бросает косой взгляд на шею. Ожидаемые гематомы. Крепче стискивает зубы и вздыхает.       — Захотелось. Всё нормально, Тош. Сейчас покурю и приду. Не сильно болит?       Антон рассеянно трёт шею. Зевает, потирает глаза и также хрипло отвечает:       — Немного. Непривычно. Ты раньше меня не душил. Это… странно.       — Прости, что не согласовал это сперва с тобой.       Антон молча кивает. В целом, он выглядит спокойно. Обманчиво или нет Арсений не понимает, и не хочет понимать.       — Здесь холодно, иди ложись. Я скоро приду.       Балкон пустеет. Арсений с кухни забирает телефон, возвращается обратно и прикуривает последнюю четвёртую сигарету. У самого теперь горло с лёгкими саднят от такой дозы никотина, хотя две сигаретки соответствуют одной доминантной. Он ещё более устало облокачивается об оконную раму и пишет Диме. Пишет, что проебался. Проебался не смертельно, но недопустимо для своего положения. «Я предупреждал» он игнорирует, огрызается в привычной манере, сам не понимает, зачем вообще написал. Какого ответа добивался. Но в первую очередь с внутренними проблемами он обращается именно к Диме. Не к Паше, полностью погрязшему в собственных делах, не к Серёже совсем не понимающему и не знающему их укладов (после сегодняшнего вечера уже несколько осведомлённого о них), не к другим скудным знакомым или родителям, а именно к умеющему спокойно и саркастично рассуждать Диме.       Сигарета докуривается до фильтра и падает вниз, на асфальт. Арсений последний раз лицезреет ночной пейзаж и идёт в спальню. Антон не спит. Укутавшись подобно гусенице, сидит в изголовье кровати. Голова клонится вниз, глаза прикрыты. Но на шорох отходит от дрёмы, осоловело моргает, зевает, мычит. Так и тянется навстречу. Арсений укладывается на кровать, а его спускает к себе. Крепко обнимает. Антон плавится в объятиях, почти мурчит, жмётся ближе, подставляет личико под короткие поцелуи.       Доминант всегда прав, поэтому Арсений не извиняется. Хотя очень хочется. Но здесь не тот случай, когда надо. Наутро он проверяет ему шею и выслушивает жалобы на заболевшее горло: «как будто простыл» — непонятливо пыхтит Антон, не прекращая её интуитивно поглаживать.       «Скажи спасибо, что на двух ногах стоишь ровно», Арсений вслух не говорит. А вот:       — Скоро пройдёт, мой хороший. Давай куплю тебе лекарство. Если совсем затянет, к врачу отвезу. Практику асфиксии мы пока отложим.       Очень даже.       В ответ доверчивая улыбка и сияющие зеленью счастливые глаза. Арсений не может не улыбнуться, хоть кончиком губ, в ответ. Сердцу жарко и тесно в груди.