я тебе покажу все свои эмоции.

Очнуться в кабинете медсестры и почувствовать дежавю с самого первого дня очень приятно, пока я не начинаю ощущать боль, что с невероятной силой разливается по всему искалеченному телу. Слышу голоса знакомые и улыбаюсь, пока не осознаю, что среди них есть голос и моей матери. Такой ровный и осуждающий, скорее походящий на готовность напасть в ответ. Остаётся только догадываться, на кого он такой обозлённый. Я бегаю глазами по потолку и очень надеюсь, что этот человек поскорее уйдёт отсюда, наплевав на меня. Просто уйдёт по своим делам, отказавшись от помощи. Но всё равно понимаю, что, если бы она обратила на меня внимание, осталась и искренне поддержала, было бы в разы приятнее. Но она никогда не шла мне навстречу. Отчётливо слышу голос Киры, он выделяется изо всех. Совсем другой, родной такой и по-настоящему любимый. Приподнимаю уголки губ, когда слышу, как она мечется за дверью, и ожидаю, когда же наконец зайдёт сюда. В голову лезет то, как она вела себя, когда увидела, что со мной делают. Её перепуганное лицо, полное сочувствия и страха. Крики, чтобы компашка дурочек разошлась и перестала бить меня. В особенности запомнились руки, которые ощущались на моём теле на последних секундах перед отключкой. Я помню всё, и от этого мне чертовски хорошо, даже несмотря на недавно произошедшую ситуацию. Смотрю в потолок, удерживая взгляд только на нём. Поначалу после потери сознания у меня часто болят глаза, и их тяжело отвести в сторону. А когда наконец перевожу взгляд на дверь, слышу шаги рядом с кабинетом и вздыхаю тяжело. Мне резко хочется покашлять, горло начинает першить, а оттого и глаза набираются слезами. Один миг — и громкие звуки кашля разносятся по всему кабинету, а боль от проделанных действий растекается по телу, начиная от рёбер, заканчивая самыми кончиками пальцев. Первая в комнату входит мать, и моё выражение лица меняется сразу же, что не остаётся без её внимания. Невозможно быть улыбчивой рядом с человеком, доставившим немало проблем в моей жизни и продолжающим их доставлять. Глаза на несколько секунд прикрываю, ведь её видеть даже более противно, чем медсестру, к которой я Киру первое время ревновала знатно. А как только открываю, рядом с ней уже стоит обеспокоенная девушка в белом халате. Она взгляд от матери моей отводит, замечая, что я пришла в себя. Хотелось бы, чтобы это всё оказалось большим и грустным сном. До сих пор не верится, что я впервые не смогла дать отпор каким-то оффницам, которые сохнут по моей девушке. Оправдываю себя тем, что я просто была слишком расслаблена после времяпровождения с Кирой в туалете. В этот же момент ловлю себя на мысли, что от самовнушения становится немного полегче. Моё внимание обращает на себя начавшая диалог медсестра. Она обращается к матери, явно ожидая, что она всё же передумает и изменит свой ответ, данный ещё в коридоре. Непонимающе кошусь на них, пытаясь дышать как можно ровнее и тише, чтобы не отвлечься и не пропустить каких-то самых важных слов. — Вы уверены, что не нужна больница? — и от этого вопроса моей печали нет предела. Она ещё никогда не забивала на меня так конкретно, но я ничего другого особо-то и не ожидала. Я знала всегда, что она в любом случае вонзила бы ещё большую льдину в моё тело, была бы у неё только такая возможность. Меня тянет рассмеяться, ведь я знаю точный и верный ответ. За всё моё время я выучила свою мать больше, чем многие думают. Кручу-верчу её будущий отказ и надеюсь, что кто-то да остановит это всё, ведь вскоре может произойти конфликт, и подлить масла в этот огонь может каждый. — Не надо, дома вылечу, мазями помажу, и пройдёт. Вы же сами говорите, что только временные ушибы, — осматривает медсестру с ног до головы осуждающе, что та тушуется даже. Виктория в пол смотрит и, приоткрыв рот, стоит так некоторое время, выискивая на эти все слова какой-то точный, спокойный и адекватный ответ. Не понимаю, как она до сих пор держится, видя такое ужасное отношение к себе? Как ещё не сорвалась и не дала отпор этой невоспитанной женщине, которая, к сожалению, моя мать? Тело начинает ныть ещё сильнее, мне не хватает моего обезболивающего в человеческом обличье. Слушая их, я всё время думаю о том, что же сейчас делает Кира. Пытаюсь поднять руку, чтобы огладить или хотя бы коснуться заболевшего места, но чувствую только неприятное стягивающее ощущение в мышцах и как ноют уже появившиеся синяки. Впервые я радуюсь, что меня били недостаточно сильно, ведь переломов я бы точно не выдержала. Только вот зачем было всё это делать? Зачем было избивать? Из зависти? До меня не дошло до сих пор. И очень печально, что на земле есть такие люди как Алёна и её подружки, копирующие чужой образ полностью, называя парными. Мне хочется поглядеть в окно, узнать, сколько времени и сколько я лежала в отключке. А ещё, самое интересное, как я попаду домой с этими всеми ушибами, если знаю, что мать приехала на такси? Пока я думаю, Виктория наконец голову поднимает, видимо, набравшись смелости ответить, и выдаёт: — Как Вам угодно, — а после, оборачиваясь на скрип двери, смотрит на мою Киру, которая на них обеих даже ответного внимания обращать не собирается. Мне льстит то, что она не обращает внимание на других девушек, ставя пред собой мой образ. Иногда даже кажется, будто я в какой-то сказке. Она меня рассматривает, да пристально так, молча. Сначала ноги в ссадинах и синяках, руки, грязную одежду, а после перемещает взгляд на моё лицо и аккуратно приподнимает уголки губ, как обычно она делает это в чужом присутствии. Будто лечит без каких-то действий своей очаровательной мимикой, ещё и делая это так, чтобы видела её эмоции только я. Боль уходит совсем на другой план, когда рядом оказывается мой антидот. Она будто заглушается чем-то посильнее обычных таблеток. Я была бы рада, если бы Кира забрала меня к себе. Мне всегда нравилось, как она нежно мазала мои ранки, если я где-то падала или ударялась. Как растирала мазь, дула, если ранка начинала сильно печь. Ко мне так бережно не относился ещё никто. Никто не выполнял мои просьбы и не прислушивался. Она первая, кто спрашивал у меня, нравится ли мне что-то, что мне неприятно, задевают ли те или иные слова. Но слухи, что разнеслись бы по городу со скоростью света, запрещают мне думать о таком исходе. — Что решили? — не отрываясь от меня, спрашивает переглядывающихся женщин. Ей неинтересно слушать их вердикт, я это знаю. Она спрашивает для вежливости, хотя для неё это в особенности тяжело. Просто невероятно весь день держать лицо и быть совсем безэмоциональной по отношению к другим, на самом деле просто делая вид. Со мной она совсем другая. — Домой её забираю, правда, у меня машины с собой нет, вызову такси, — говорит мать, вздыхая тяжело. — Вы вообще меня оторвали от работы, я смотрю, у неё переломов нет. Виктория это подтверждает. Полежала бы минуток пятнадцать и ушла бы домой. Медсестра глаза от шока распахивает и усаживается на кресло, берясь за голову. У неё не вышло мою мать упёртую заставить мнение своё изменить. Но сидит тем не менее молча, даже слово не вставляя. А Кира тем временем разворачивается резко, но всё равно видно, как челюстью играет со злости. Смотрит той прямо в глаза и кривиться себе позволяет. — Вы слышите, что говорите вообще? — произносит, не выдержав. — Её били ногами куда попало, Вы понимаете, что это такое? Моя мать стоит, даже не дёрнув бровью, а после усмехается и хмыкает, качая головой из стороны в сторону. Её эта вся ситуация смешит. Видно же, что не переживает она даже немного. — Понимаю, — пытается сказать ещё что-то, но сразу оказывается перебитой. — Нет, Вы не понимаете, что ребёнок сейчас страдает, она даже подняться сама не сможет из-за такой боли ноющей, — Кира спокойна, но напор в её голосе заставляет старшую вздрогнуть и отойти на несколько шагов назад. — И что предлагаете тогда? Вы её себе заберёте, что ли? — насмешливо произносит мать, вытягивая из кармана телефон и сбрасывая чей-то звонок. — Да лучше уж себе заберу, пока не поправится, чем такому монстру, как Вы, в руки человека отдать, — и у меня по телу бегут мурашки. С каждым произнесённым словом сжимается сердце. То сжимается, то отдаёт бешеный ритм, разнося этот приятный стук по всему телу. Наконец слабо поднимаю уголки губ и, прикрывая глаза, тяжко вздыхаю, пока внутри вихрями крутятся все мои эмоции. Сейчас бы я прыгала от радости, наплевав на мнение всех присутствующих. Сама бы прыгнула к ней в машину, прощаясь с раздражающей рожей матери, и поцеловала бы Киру с ощутимым напором. — Честно сказать? Делайте с ней что хотите, я за неё не отвечаю, — шипит сквозь зубы, а после выходит из кабинета, громко хлопая дверью. Медсестра сразу на меня внимание обращает после этого цирка, выискивая в моих глазах какой-то ответ. Сочувствующе смотрит, пока я лишь устало поворачиваю голову вверх к потолку, изрядно заебавшись. — Часто такое бывает? — спрашивает в надежде на то, что я понимаю, о чём речь. И я понимаю, что она говорит про ситуацию в нашей семье. Да и назвать семьёй нас сложно. Я и мать, что раньше скандалили очень много или держали разговор только из-за маминой гиперопеки. Отвечать очень не хочется, как и выносить все проблемы из избы незнакомому человеку. Говорить просто нет сил, поэтому я вскидываю плечами, моля, чтобы это всё поскорее закончилось и я наконец попала домой. — Не напрягайте её, — говорит Кира, будто читая мои мысли, — поговорите с ней, как только она поправится. Подходит ко мне, аккуратно поднимая на руки, и выносит из здания, пытаясь обойти всё, где я могу за что-то зацепиться. Как только мы выходим за ворота, она осматривается и, не заметив ни одной машины или человека, наконец расслабляет лицо. — Кис, — шепчет она мне, — тебя на переднее сажать? Я киваю легонько, когда она уже открывает дверь и усаживает меня, целуя в лоб. Ощущение лёгкого поцелуя на моей коже заставляет табуны мурашек разгуливать по моему телу, вновь на время перекрывая ноющую боль. Моя любовь убегает за своими вещами, а когда возвращается, быстро заводит мотор и выезжает с парковки. Что-то своё в голове крутит, большую половину дороги пребывая в тишине. Но это тишина комфортная, не такая, как с другими бывает. — Кир, — шепчу, пытаясь усесться поудобнее, и заодно прерывисто вздыхаю, издав странный кряхтящий звук, ведь пытаюсь вытерпеть эти неприятные ощущения. — Что случилось? — У меня голова так болеть начинает что-то, это всё от оров матери, наверное, — смотрю на то, как она ведёт машину, и сообщаю, — у тебя тут есть аптечка? — К сожалению, нет, у меня она дома осталась. Потерпишь до дома, котёнок? — и улыбается, видя мой кивок. Совсем скоро в окне начинают виднеться знакомые дома, всё вокруг становится будто живее и красивее. Не то, что в моём дворе. Те же знакомые люди, что вечно смотрят косо, как только видят меня с Кирой, держащихся за руку. Она останавливает машину и вновь выходит, открывая дверцу и поднимая меня на руки. Идёт всё это время, будто я пушинка какая-то, а когда доходит до лифта, я чувствую, как начинают подрагивать её руки. — Хочешь, я сама пойду? — спрашиваю, еле перемещая руку на грудь. — Это же лифт, сейчас доедем быстро, — улыбается мне, когда металлическая махина спускается к нам, и входит внутрь, локтем нажимая на нужный этаж. Раньше мы вместе поднимались по ступенькам, иногда тихо хихикая и обсуждая то, чем будем заниматься в её квартире. А сейчас она несёт беспомощную и побитую меня, открывает с горем пополам квартиру и проносит меня в спальню, укладывая на середину. — Поцелуй меня, — прошу, когда она собирается куда-то ещё пойти, и улыбаюсь, ведь отказать она мне точно не в силах. Она усаживается рядом и целует, стараясь не зацепить руками ни одну мою ранку, хотя раньше могла ухватиться за плечи или талию, гуляя после по телу руками. — Ты чудесная, — шепчет, чмокая напоследок, и поправляет мои растрёпанные волосы, проявляя искреннюю и нежную заботу. — Я сейчас схожу в ванную за аптечкой и вернусь. И когда возвращается, в её руках оказывается небольшая компактная сумочка холодного голубого оттенка. Кира помогает мне раздеться догола, через боль и слёзы у нас это получается. А после вытаскивает тюбик с мазью, которую я впервые вижу, и выдавливает себе немного на палец. Подносит к синяку и аккуратно проходится холодной массой по телу, выглаживает сначала аккуратно, разнося по коже, а после слегка надавливает, заставляя меня промычать. И так один синяк за другим. От каждого её движения пальцев мне становится приятно и жарко. Особенно когда она пристально начинает рассматривать мои ноги, гуляя по разноцветным синякам своими тонкими пальцами. Я улыбаюсь всё время, следя за её старательным лицом и аккуратными движениями. — Так несильно болит? — она слегка надавливает и круговыми движениями растирает мазь по коже, интересуясь. — Всё хорошо, — я киваю в ответ, чувствуя, как головная боль начинает потихоньку отпускать даже без таблеток. — Я вроде закончила, но нужно потом ещё спину проверить и сзади, ты полежи, пусть оно всё впитается, и потом перевернёшься. Надо ещё будет тебе покупаться. — А тебе постель вымазать не жалко? — Ну ты что, для тебя мне ничего не жалко, — говорит это так легко и просто, что у меня перехватывает дыхание. — Постирается. Тем более она же не белая, так что всё будет нормально. Спрашивает у меня, хочу ли я кушать, а когда слышит тихий положительный ответ, уходит на кухню, отправив мне воздушный поцелуй. А я ловлю его мысленно, понимая, что я самый счастливый человек на планете.