THE GEMS (Самоцветы)

Ты что же боль, меня не отпускаешь, И душу рвёшь мою на лоскутки, Мне воздуха как будто не хватает, И сердце рвётся птицей из груди. Но будет день когда душа оттает, Плохое всё оставлю позади, Ну а сейчас тихонько я шагаю, И Ангелу шепчу мне помоги… Юрий Котов

      Сложно думать о чём-то, пока бежишь. Бег затруднял дыхание, ускорял сердцебиение, увеличивал скорость поступления кислорода в мозг. Оттого, наверное, так легко становилось на душе от бега. Сокрушая землю босыми ступнями, приминая колючую зелень и камни, ты возносишься куда-то ввысь. В места, где разум мог хоть на секунду отдохнуть. Воздух становился густым и свежим, к голове быстрее приливала кровь. Кожа на лице краснела. Долгие годы тренировок давали о себе знать, так как даже спустя пятнадцать минут скорой пробежки, Чимин не задыхался от одышки. Небо, словив его в свои объятья, тешило и прижимало к себе, привлекая внимание: «Я здесь, я тут!» — шептало с ветром на ухо.       — Юнги! — кричал, задыхаясь в новом приступе паники.       Лес густой. Смолянистые ветви елей прикрывали собою путь, но тут же расходились в стороны, стоило парнишке смахнуть их в сторону резким взмахом руки. Трава в местах жёлтая, выжженная от сурового летнего солнца. Сырость ещё не полностью растворилась в земле. В редких случаях Чимин даже замечал росинки, отражающие свет из-за крон деревьев с неба. Солнце всюду следовало за ним, наступало на пятки, не давая возможности скрыться.       Рыжие волосы прилипли к коже лица на висках и лбу. Он бежал ещё какое-то время, но что-то в одно мгновение его остановило.       Дальше нельзя. Дальше он ещё никогда не ступал. Это неизведанная территория, куда отец запрещал идти даже во время охоты.       Кора сосны слева помечена знаком на ней перочинным ножичком отца в виде галочки или птицы, взметающей свои крылья ввысь. Он помнил день, когда в первый и последний рез пересёк эту границу…       Отец снова пропадал где-то в лесу уже больше недели. Ушёл охотиться на кабана, но так и не вернулся.       Были такие моменты в юности у Чимина, когда страх преграждал в голове все остальные эмоции, однако он, по настоянию отца, учился справляться с ними. Мальчик ждал терпеливо, день за днём, занимаясь бытовыми вещами по дому, отвлекался на что-то хорошее, гулял, купался в озере. На тот момент они ещё жили в домике подле него. Старые, прогнившие с годами доски пропускали свежий воздух. Жарко не было, но было очень скучно. Чимин, ничего не делая, лежал на кровати, мотая ногами в воздухе. Руки, опираясь локтями о перину матраса, придерживали подбородок, пока он сам в голове пытался представить, чем в такое время мог заниматься отец в лесу.       — Наверняка он сделал себе шалаш где-то в безопасной местности возле валунов из камней. Наверняка вырыл капкан и ждёт подходящего момента, чтобы добить животное. Наверняка он сейчас так же от скуки не знает, чем ещё заняться… — шептал Пак, успокаивая себя.       Однако время шло, а мужчина всё не возвращался. День сменялся ночью, а ночь днём. Весна, нежно прощаясь с обитателями последними прохладными деньками, подарила лесу море майских, диких цветов, цветущих отовсюду в самых разных и необычных красках. Чимин, не справляясь с нахлынувшей паникой в голове, решил пособирать их в венок или букет, чтобы позже засушить.       Но потом тревога над ним взяла верх.       Он старался не плакать от тоски по отцу, старался не придумывать ничего плохого, однако с каждым разом это выходило всё труднее и труднее.       В конце концов, он сдался. Ноги сами несли его куда-то вглубь неизведанной части леса.       Сухая протоптанная тропинка вдоль озера превращалась с каждым шагом в густую зелень. Он топтал её своими маленькими белыми ножками, думая только о том, как скоро благодаря своему отважному поступку встретит отца.       Он думал, что просидит с ним в шалаше ещё очень долго, если только то ему позволит. Думал, как весело будет вместе с ним поохотиться. Лишь бы быть рядом и было с кем поговорить.       Чимин бежал с улыбкой довольно долго для выносливости маленького мальчика. Огибал препятствия с лихвой, взмахивая руками каждый раз, когда приходилось аккуратничать на полной скорости. Даже глубокий овраг с речкой не напугал его. Он пересёк его по повалившемуся дереву между, снова набирая скорость позже.       Улыбка превращалась в страх неизвестности, но когда в голове вновь всплывал образ отца, он отбрасывал негативные мысли и шёл дальше. День превращался в сумерки. Вечер принёс с собой холод. Отца всё никак не удавалось найти. Деревья сменялись одно за другим. Он видел валуны и огибал их по два раз, думая, что как раз в таком месте они с отцом уже делали шалаши. Подобном месте.       Местность уже не узнавалась мальчиком, хотя каждое дерево близь озера, он знал наизусть. Камушки острыми краями впивались в голые стопы мальчишки. Бегать уже не получалось. Чимин шёл, протаптывая новую для себя тропинку.       А потом пришла ночь, кутая небо в своём огромном звёздном одеяле. Солнце, печально поджимая губы, повалилось за горизонт, и теперь сил найти дорогу совсем не оставалось.       Чимин потерялся. Маленький, семилетний мальчик в глухом непроницаемом лесу. Кроны клонились друг к другу от ветра, вызывая на коже мальчика мурашки. Он потерялся. Деревья в темноте искажались в гримасы, насмехающиеся над ним:       — Ты потерялся и больше никогда не найдёшь своего отца!       — Ты мог остаться дома и дождаться его.       — Глупый!       — Глупый мальчишка!       Закрывая глаза и уши руками, мальчик присел на корточки, чтобы побороть страх и идти дальше. Но успокоиться не получалось.       Эмоции всегда брали над ним верх.       Наутро, после долгой бессонной ночи, Чимина нашёл отец, однако страх убегать за границы дозволенного от отца до сих пор остался.       И вот, стоя лицом к лицу со своим страхом и воспоминаниями, Чимин, уже будучи взрослым, плакал, пустым взглядом прожигая невидимую полосу под ногами. Значимую полосу, куда уже более десяти лет не ступал.       Слёзы сами по себе потекли из глаз одна за другой, стекая по розовым щекам к подбородку. Взгляд его стал взрослым, удрученным. Мешки под глазами и неявные морщины. Лицо вытянулось, стало более мужественным. Кое-где проступала иногда щетина, которую он тщательно сбривал, смотря в отражение воды. Он выглядел серьёзным, взрослым парнем, но в душе до сих пор чувствовал себя тем заблудившимся ребёнком.       Почему он тогда побежал? Почему он больше никогда этого не делал? Зачем отец выставил эти границы, если сам всё равно проходил мимо них?       От чего он его берёг?       Сейчас он взрослый уже, умеющий за себя постоять. Он уже не маленький и умеет ориентироваться в пространстве. Почему он боялся идти дальше?       Первый шаг дался ему труднее всего. Ноги будто увязли в болоте, или их останавливал бурный встречный поток воды. Путь впереди протоптан. Он знал, за кем следовало и куда надо идти, чтобы достичь цели, однако двигаться стало так трудно, что он в мгновение почувствовал себя годовалым ребёнком, делающим самостоятельно первые свои шаги.       Преодолеть себя в этот момент стало настолько тяжело, что прошло действительно много времени, прежде чем он полностью преодолел этот невидимый барьер, установленный одним лишь воображением.       Трава под ногами такая же, как и погода. Ничего плохого не случилось.       Хмуря от напряжения брови, Чимин копался в голове, пытаясь найти ответы на свои вопросы. Ничего ведь плохого не случилось и не изменилось, тогда почему он чувствовал себя иначе?       Будто совершил какой-то прыжок в неизвестность. Будто спрыгнул со скалы, не зная, что под ней — вода или земля. Почему он чувствовал себя так спокойно?       Слёзы исчезли с глаз. Засохли прямо на пунцовых щеках. Розовые губы сжались в тонкую полосу, еле сдерживая за этим действием счастливую улыбку.       Смотря себе прямо под ногами, Чимин неожиданно для себя понял, что бояться действительно было нечего. Ещё один несмелый шаг, близь больших витиеватых корней соседней широкой сосны, привёл его в замешательство всё больше и больше, пока в конце концов тревога и вовсе его не отпустила.       Бояться действительно было нечего…

* * *

      Юнги взрослый человек, привыкший сдерживать свои эмоции в себе, не умеющий правильно их выражать. Юнги мудрый, он всегда считал себя умным, но сейчас, когда сбежал после маленького проступка, как трус, он чувствовал себя ребёнком. Чувствовал своё наивное сердце. Бежал от проблем, как подросток.       Зачем и почему, куда он бежал? От чего, от кого?       Чимин хороший парень, вольный, сильный. Его щёки почти всегда залиты слезами, но его душа до сих пор надёжно стояла на своих двух. Возможно, он даже не догадывался, насколько силён. Юнги негласно завидовал его силе, зная, что пройдя через немало трудностей, тот до сих пор оставался эмоциональным, наивным ребёнком в душе.       Перед глазами всплыла ужасная картина, напоминающая исхудалому от стресса и голода телу, насколько он на самом деле схож с самой смертью.       Пустоты бурлили в крови от нервов. Он невротик по своей сути, давно пытающийся скрыть тревогу и беспокойство. Страх и паника заполонили голову криками, молящими истошно о спасении. Будь он верующим, никогда бы не смог замолить себе прощение. Лужи крови, брызги, всхлипы, кряхтения и, конечно, грязь, засохшая толстой коркой на белоснежном лице, — вот что представало перед глазами каждый раз раз, стоило только прикрыть их ненадолго. Глаза пустые и бездонные, как ночь, поглощающие свет извне. И только красные алмазные проблески в радужках отражали всю суть его многогранной души. Глубоко опечаленной и отчаянной, изрезанной, истерзанной, испачканной души, жаждущей много лет только одного — бесконечного спокойствия.       — Юнги! — прокричал из-за спины голос мальчишки. Тишь и гладь посреди урагана.       Глаза жгло, а брови свелись к переносице. Юнги сидел на цветущей поляне, сжимаясь комочком, как ребёнок, затерявшийся в лесу. Он давно потерялся там. Этот мир просто не давал ему солнца, чтобы отыскать дорогу домой.       Чимин, заметив красную макушку посреди ромашковой поляны, раздосадовано улыбнулся, обнаружив, наконец, потерявшегося парня.       Юнги, опустив голову ниже коленей, затрясся, пытаясь скрыть всхлипы. Ноги кололо от бега, сводя судорогой икры, но Мин не обращал на это внимания. Чимин рядом, и ему не хотелось бы выглядеть незащищённым и слабым.       — Уйди, — попросил он хрипло. — Я совершил глупость, за которую должен понести наказание.       Чимин нахмурил брови.       — Какое наказание? — спросил он недоумённо, следом делая неосознанный осторожный шаг.       — Я должен покончить с жизнью за всё, что сделал, но у меня не хватит на это смелости, — признался тихо Юнги, заглушая тон всё сильнее на последнем слове.       Чимин сделал ещё пару неуверенных шагов вперёд.       — Ты сделал что-то плохое?       Как к дикому зверю, как к опасному чудовищу из своих снов, Чимин подошёл ближе, сам не зная причины. Его вела к красноволосому неведомая сила. Возможно, именно та, которая недавно и позволила ему переступить ту невидимую грань.       — Я убил много, очень много людей из-за этой силы, — Юнги всё-таки всхлипнул. — Так что я не заслуживаю жизни так, как те люди…       Глаза Чимина раскрылись. Он остановился на несколько секунд, зная, что глубоко внутри его подозрения насчёт парня подтвердились. Кровь на его руках, его блестящие кровавые глаза, отчуждённые и пустые, которые представлялись каждый раз, стоило ему подумать об этом незнакомце.       Страх вновь подступил к горлу, не давая сказать и слова. Чимин тоже не раз убивал животных. Однако он убивал, чтобы выжить. Чтобы было чем питаться, чем заниматься в свободное время от безделья. Убийства животных тоже ведь смертный грех, однако он не переживал из-за этого так, как красноволосый.       Новый шаг дался Паку с большим усилием. Колени задрожали.       — Смерть — неотъемлемая часть природы, — начал он несмело. — Однажды, когда я только учился охотиться, отец сказал мне, что убийство животных не делает меня убийцей только оттого, что мы несём смерть ради выживания, а не ради развлечения.       На кроны деревьев, тихо взмахивая большими крыльями, приземлилась любопытная чёрная, как смола, птица.       — Но люди — это ведь не животные. Они умеют думать, говорить и любить…       Человек по своей сути тоже животное. Убивать ради какой-то своей цели, не имея ни единой мысли о сочувствии — есть самый настоящий животный инстинкт. Однако сама суть осмысления этого принятия своей жестокости и сожаления о содеянном придавала человеку те самые значимые черты разумного хомосапианса — способность думать, выражать и отличать эмоции. Убивая день за днём животных, Пак не раз жалел каждую свою жертву и мысленно просил прощения о содеянном. Убил бы он их, зная, что те действительно, а не воображаемо, умели думать, говорить и любить? Да, потому что это не меняло сути. Люди на верхушке пищевой цепи. Они приспособились к суровым условиям природы и стали употреблять в пищу почти всё, что только возможно.       Убил ли Юнги тех людей, чтобы выжить или лишь за тем, чтобы насладиться этим процессом? Ответ стал очевидным, стоило только посмотреть на красноволосого сейчас со спины и подойти ещё немного ближе, услышав еле слышные всхлипы.       Конечно, Паку страшно сделать ещё один шаг вперёд, хоть он и будет последним в расстоянии между ними, однако почему-то в глубине души он уверен, что Мин не хотел сделать ему ничего плохого. По крайней мере, если вдруг так случится, он не будет жалеть. Просто он знал, что рано или поздно и сам сравняется с землёй, как то случилось однажды и с отцом.       Заглядывая немного за плечо Юнги, он увидел, что за красной чёлкой с глаз Самоцвета одна за другой стекают слёзы, по своей сути очень напоминающие обычные человеческие капли солёной воды.       Юнги не опасный. Он плакал, скорбел, жалел, думал. Он умел сожалеть, скорбеть, грубить, бояться…       — Ты тоже не животное, Юнги, — сжимая губы и хмуря брови, Чимин опустился перед парнем на колени. — Ты тоже человек…       Мальчишка протянул руки к сгорбившейся спине, чтобы ненавязчиво похлопать по выступающим костям позвоночника и ребрам. Делая последний шаг вперёд, он, вовсе не испытывая страха, почему-то чувствовал облегчение и печаль. В большой отцовской рубахе Мин напомнил Чимину себя. Такого же маленького мальчика, ищущего любовь и заботу, понимание и ласку. Заблудившегося мальчика в лесу, боявшегося всего вокруг.       Маленькая ладонь тянулась выше, к плечу, замечая трясущиеся ноги, потянул на себя, чтобы обнять.       Юнги плакал. Юнги настолько опечален, что хотел покончить с собой из-за преследующего его страшного прошлого. Юнги считал себя монстром.       Юнги искал дом.       Опускаясь под напором на задницу, Мин поднял лицо к небу, чтобы вдохнуть полной грудью последние остатки силы и выдохнуть слабость, не боясь, что кто-то его за это мог осудить или поранить.       Чимин назвал его человеком…       Обнимая Юнги со спины, Пак, слушая громкие завывания и всхлипы, и сам почему-то поддался эмоциям и плакал, не зная, как ещё мог облегчить страдания этого сверхъестественно сильного, но ранимого и преданного человека.

* * *

      Церковь с золотистой маковкой над ней сияла в ясных солнечных сумерках. Собор находился на перекрёстке между Дьявольским побережьем и мирным Вичвильсиким городом, являясь единственным местом в городе, где все негласно договорились вести себя спокойно и ни на кого не нападать. Однако обычные жители нечасто приходили сюда исповедаться, всё ещё боясь попасться на глаза Дьяволам бандитской части города.       — Я всё ещё не понимаю, зачем мы сюда припёрлись, — пожаловался Сирым на женщину, уговорившую его с пьяной головой пуститься в омут до пустующего в это время Собора.       — Нечего было пить не просыхая! Уже который день пьянствуешь, как болван дыролобый!       — Я всего лишь какой-то владелец таверны низкого статуса, работающий без передышки на захолустье отца. Мне уготовано судьбой напиваться вдоволь до тех пор, пока я владелец этой Дыры.       Женщина вздохнула.       — Бестолочь, до тебя мне не достучаться никогда. Даже отговаривать нет сил.       — Хеджин, Джиу ведь даже не посмотрит на меня, как на мужчину. Ты ведь знаешь, что я пью от разбитого сердца, — опираясь о стену возле главного входа в Собор, мужчина закрыл лицо руками и потёр усталые глаза с синяками под ними. — Она неподсудная и холодная, не желающая со мной даже разговаривать. Порой, думаю, она вообще любить не умеет…       Хеджин опустил голову, на секунду забыв, что хотела сказать. Прикусив губу, она нахмурилась, собираясь с мыслями, но абие её кто-то перебил:       — Добрый вечер, господа, — поздоровался женский изумрудно красивый голос, на гласных в пространстве оборачивающийся в обертоны. Такой чистоты он у неё, что, кажется, слушать можно бесконечно и завораживаться. Будто эхо хрусталя, по которому невзрачно стукнули палочкой. Взгляд у неё расстроенный, слегка прищуренный. Одежды скромные, без лишнего пафоса, но всё равно показывающие высокий статус из-за редких, приятных на ощупь тканей. — Простите, что заставила вас ждать.       Над городом, трезвоня, сразу после её слов раздались колокола, оповещающие о наступающей вечерней службе.       Хеджин скривила улыбку:       — Кажись, это мы пришли раньше.       — Это хорошо. Вы тоже пришли исповедаться? Сегодня служба моего отца Ким Сонквана, кстати говоря, желаете послушать его чтение? — Джиу с намёком улыбнулась уголком губ.       Сирым, всё ещё не до конца отошедший от алкоголя в голове, решил, что прекрасная Джиу у церкви могла ему померещиться.       — Ким Джиу? Что ты здесь…       — Пройдёмте, я совсем не хочу ничего пропускать, — улыбнулась она благородно, чем вызвала по спине обоих холодные мурашки.       На улице наступил вечер — жизнь мирных жителей на сегодня закончилась, зато Дьявольщина только открыла свои прилавки для местных покупателей. Там жизнь пробуждалась и кипела.       Хеджин прошла вперёд, лишь раз оглянувшись на всякий случай. Вокруг почти никого. Будто затишье перед какой-то бурей. Ступая вслед за женщиной, Ким остановился прямо перед порталом, чтобы вытянуть из маленького клатча два насыщенных оливково-зелёных платка их нежной шёлковой ткани.       Ничего не понимая, Хеджин приняла один из них, чтобы завязать на голове.       — Выглядишь, как старая кошёлка, — рассмеялся О, пихая подругу в бок.       — Тебе очень идёт, Хеджин, — призналась Джиу, не опуская взгляда от прищуренных и недоверчивых. Сирым на мгновение даже забыл, как дышать, услышав такие ласковые слова от ведьмы. — Всё, теперь точно идём.       Служение проходило недолго. Первые пятнадцать минут они с Сирымом любопытно разглядывали холл и алтарь, у которого какой-то седовласый мужчина, одетый в белое одеяние — саккос с различными составляющими предметами и украшениями для главного епископа Собора, читал молитву. Потом к алтарю, проходя мимо монахинь в чёрных рясах, вышел один из мирян — отец Джиу, продолживший чтение, но в этот раз Ветхого завета.       — Аминь, — провозгласили они хором, перекрестившись. По холлу прошлось гулкое эхо.       — Аминь, — так же самозабвенно проговорила Джиу.       Пока Сирым разглядывал женщину удивлёнными глазами, подмечая новую, неизведанную ранее её сторону, Хеджин разглядывала барабан, на котором, по её мнению, должны были красоваться рисунки Бога, а не ведьм, страдающих от войны с людьми много веков назад.       Миряне уже через пять минут молитв стали расходиться по домам, как и отец Джиу, с которым та даже не попрощалась по неясным причинам.       — Я рада, что вы отсидели богослужение спокойно, — прошептала женщина с умиротворённым выражением лица. — Это я написала ту записку, вы же уже догадались, правда?       Хеджин возмущённо закатила глаза:       — Ты думаешь, нам действительно есть дело до Бога?       Джиу выглядела очень спокойной, эмоционально зрелой и опытной женщиной, однако глаза её сверкали от других, более скверных и неявных чувств, окрашивающих её души в угольно-чёрный. Она могла притворяться ангелочком, но Хеджин видела насквозь её змеиную суть.       Сирым, подтверждая слова подруги, кивнул, усмехаясь.       — Хорошо, я правда знаю, где вам искать Киноварь, — голова её гордо взметнулась, вздёрнув подбородком к барабану, но потом она поправилась, видя недоумение в чужих глазах. — Самоцвета красного. Знаю, где вам его искать.       Нахмурив брови донельзя и сомкнув губы в трубочку, двое друзей стали переглядываться, безмолвно о чём-то рассуждая. Сирым взглядом показал ей заткнуться и ничего не спрашивать, а Хеджин — заткнуться и больше ей ничего не указывать.       — Ты наверняка хочешь что-то взамен, — начал рассуждать О, склоняя голову немного вправо, чтобы заглянуть в пустые глаза ведьмы.       — Вовсе нет, я уже получила то, что мне было нужно. Давно я уже не видела в этом храме столько мирян, — она благословенно улыбнулась, отвечая на пронзительный взгляд мужчины таким же, но более высокомерным.       Хеджин, ожидая подобных слов, ядовито плюнула под лавку всё своё засидевшееся внутри отношение к Богу. Это место её не столько нервировало, сколько выводило из себя. Словно в неё вселились бесы. Женщина на такой явный намёк никак не среагировала, однако взглядом всё-таки выдала своих чертей.       Джиу опустила взгляд, пытаясь скрыть свои эмоции под гнётом двух очень презрительных и любопытных, однако Хеджин всё равно мысленно ликовала, что мог вывести ведьму из себя таким простым, но явно унизительным жестом.       — Хорошо, мы внимательно тебя слушаем, — прохрипела Пак, натягивая на лицо свою самую доброжелательную улыбку из всех, имеющихся в арсенале. Однако выходило это у неё с трудом.       — Вам, наверное, станет интересно, откуда такие сведения, так что скажу сразу, что не могу раскрыть свои источники по ясным соображениям, — Хеджин опять стрельнула возмущённым взглядом в друга, который вальяжно оперлась спиной о деревянную спинку лавки позади, смотря влюблённым взглядом на женщину. Конечно, искры от чувств в его глазах замечала только близкая подруга, знающая его уже много лет. Внешне, как и внутри, и тоном своей речи, О никак не выдавал себя. — Но могу уверить вас, что информация достоверная и проверенная мною лично по многу раз.       — До этого дня я вообще ни разу не слышал, чтобы ты разговаривала. Мы не можем тебе верить от слова совсем, но ты уверяешь, что не заведёшь нас своей информацией в свой заранее припрятанный медвежий капкан? Так, что ли? Мы должны просто поверить? — вставил своё слово Сирым, полностью поддерживаемый подругой на другой стороне от Джиу.       — Мне нет до вас никакого дела, — ухмыльнулась злорадно женщина, смотря в глаза мужчине. Карманица сложила руки на груди. — То, что мне было нужно, я уже получила, так что готова поделиться тем, что знаю со всей честностью и отдачей. Бог не даст соврать, — хмыкнула она, поднимая взор к куполу. — А ведь мы сейчас в храме.       Словно слыша этот разговор, по помещению в тот же момент раздался очередной звон колокола. Монахини, бродя тихо по холлу, стали зажигать, молясь, свечи, расставленные на полках вдоль стен.       — Тогда не медли, моё терпение уже на исходе, — отчеканила недовольная обществом ведьмы карманница, на что Джиу даже бровью не повела.       — Хорошо, тогда я начну с мест, где его уже искали, но не нашли ничего особенного, — начала она спокойным голосом, опирая спиной о лавочку позади, следя взглядом за монахинями. — Когда только Самоцвет сбежал, поисковая группа короля стала искать того в ближайшей местности и домах мирных жителей, но, как вы понимаете, его нигде не видели, даже с ярко-красным цветом волос.       — Так у него правда ярко-красные волосы? Почему? — озадаченно спросил, ничего не смыслящий в этом бородатый владелец таверны.       Хеджин недовольно смерила его взглядом с назойливой мухой за то, что тот решил перебивать бесящую Джиу, но та в ответ на это только печально улыбнулась.       — Не могу вам сказать, — солгала она очевидно. — Ясно то, что этот Самоцвет настолько опасен, что выходить ему из дворца никогда не разрешали. Причины его побега, если так подумать, мне показались ясными, как сегодняшнее безоблачное небо, поэтому я прошлась по всем известным мне подозрительным домам и, конечно же, нашла то, что не заметила королевская поисковая стража.       Друзья замолчали, заинтересованные в сюжете её монолога.       — Дом его родителей, — улыбнулась она, подтверждая что-то у себя в голове кивком. Вдохнув поглубже воздуха, она с горечью выдохнула его, продолжая с более печальным, нежели ранее лицом. — Вернее, то место, где они жили раньше. Я навестила его.       — Его родители там больше не живут? Почему он не знал об этом? — Хеджин задумчиво потёрла переносицу, будто то, что сейчас слышал, не более чем сложная головоломка.       — Он жил взаперти много лет, так что, вероятнее всего, просто не имел возможности видеть или разговаривать с ними, — улыбнулась она ласково. Хеджин округлила глаза от удивления. — Факт в том, что он действительно туда пошёл первым. Я навестила ту семью пару дней назад, притворяясь доброжелательной дворянкой, владеющей их землями.       Сирым усмехнулся.       — Да, они оказались довольно глупыми, так что вышло без проблем, тем более, как я узнала, семья не может тут завести детей, так что собирается переехать в горы, к шаманам и лекарям.       — Давай ближе к сути, Джиу, — скомандовала Хеджин, невежливо обращаясь к женщине.       Та опустила взгляд на секунду, усмехаясь.       — Когда я попросила их показать мне чердак, те отчего-то резко негативно отказали, придумывая отговорки. Я уверена, что тот жил или живёт у них на том чердаке. Возможно, они смиловались, находясь под угрозой, однако я предполагаю, что они просто впустили его в свой дом, не задумываясь.       — Они настолько идиоты? — Сирым не сдержал удивлённого хохота. — Кто готов впустить в свой дом красноволосого мага, если не под угрозой?       Женщина покачала головой.       — Вам стоит начать искать оттуда, однако знайте, что если встретите его, будьте максимально осторожны. Его сила сотрёт вашу плоть и кости в порошок, не оставив, кроме известковой пыли, ничего.       Закончив разговор, друзья и ведьма разошлись по домам. Хеджин много раздумывала над данной им информацией, а Сирым бездумно чистил оружие и точил ножи, пригождающиеся им только в особых случаях ради безопасности. Для обчистки того чердака им не нужны другие инструменты.       И хотя Хеджин была немного взволнованна предстоящими событиями, всё равно держала себя в руках, полагая, что такие действия не повлекут за собой ничего более ценного, чем море золотых чеканных монет.

A Sister Says Goodbye — Lorne Balfe