гтд: драбблы

Костя снимает белую футболку, Юра таращится на его спину, приоткрыв рот, и не может найти слов. Костя первым реагирует — оглядывается через плечо, словно почуяв взгляд, и поднимает брови: — Что? — Ты это… ты в порядке? — Юра указывает подбородоком, Костя, спохватившись, шевелит лопатками. — А… это да, уже не болит, — Костя хмыкает. — Ночь любви прошла бурно, как видишь. Юра второй раз давится вдохом и смотрит на следы под совершенно новым углом. Вид такой, словно Костю граблями пропахали от плечей до поясницы. Двумя отчетливыми граблями, по четыре зубчика на каждой. Юре немного дурно и много, много завидно. — Вот это у тебя, конечно, страстные любовницы, — он надеется только, что голос не будет обидно дрожать. — Умеешь выбирать, б-брат. — Я не выбираю, — бормочет Костя. — С-сами падают, заразы. — Тем более! Это же нужен этот… природный магнетизм… — Угу. Вот и намагничил, — Костя снова ухмыляется краешком рта, и как назло, нежно еще так, с чем-то вроде умиления. — Я, блин, сам не ждал, что он меня так исполосует — мелкий такой, тощий, а когти вон… боевые тигриные… Они замирают. Юра первый, ошеломленный, Костя — вторым, сообразив, что брякнул. Видно, как дергается кадык, когда он сглатывает. Потом Костя неловко смеется. — Юр, я не это… — Кость, все нормально! Все нормально! — Юра выставляет перед собой ладони. — Я ничего не… в чужую па-пастель не лезу… мальчики, девочки, так сказать, лишь бы всем было восемнадцать… — на лице Кости на мгновение мелькает что-то такое, что Юра пугается, что он сейчас скажет, что никакой он был не совершеннолетний, и все станет совсем плохо. Но Костя проглатывает остроту, кивает и молча берет другую футболку из шкафчика. Это больно, оказывается. Одно дело — когда знаешь, что человек, который тебе приглянулся, недоступен просто потому что женат на работе и намеков в упор не видит. Другое — вдруг узнать, что личная жизнь у него есть, и бурная, просто тебе о ней знать не полагается. И третье — когда выясняется, что эта личная жизнь могла бы, черт возьми, могла включать тебя! Но не включает. Не потому что ты не родился блондинкой с третьим размером, а просто потому что ты это ты, а Костя любит других, тощих и мелких и цепляющихся за плечи острыми ноготками. Но это лучше, чем ничего, и Юра сглатывает, берет себя в руки и с видом самым независимым продолжает: — Я и сам своего рода… — Костя останавливается на середине движения с футболкой в руках, — гм, предп-пачитаю… правда, не тощих, х-ха, я больше по части, знаешь… чтоб были бицепсы, бедра, и вообще такой, чтоб меня на весу у стенки удержал, — он смеется нервно и немного наигранно. Костя снова косится через плечо. — Неудобно, наверное. С твоим ростом. — Да… ну а что делать, пусть стараются, х-ха… Вообще, это тоже важно… рост, вес, цвет глаз… — Какой? Юра чуть не выпаливает «не знаю, а какой у тебя?». Пожимает плечами деланно небрежно. — Светлые… голубые там, серые… некоторые люди так смотрят, что прям душу насквозь дырявят. Вот такое л…люблю. Костя кивает, словно ставит точку: принято к сведению. Запротоколировано. Больше ничего не спрашивает, а Юра кусает себя за щеку, чтобы не продолжать болтать о том, как ему нравятся сильные руки, колкая щетина, хриплый голос и запах сигарет от волос и одежды (но только на одном конкретном человеке, остальных сначала в душ и потом только допуск к телу). В молчании Костя переодевается, собирает грязные вещи в пакет, бросает взгляд на часы на стене — стрелки как раз переползли за конец рабочего дня. На прощание пожимает Юре руку, и смотрит в самую душу льдистыми голубыми глазами. /// Чтобы Игорь был дома, а не шатался по улице с приятелем, когда Костя возвращается со смены — это должна быть или очень плохая погода, или очень интересные мультики. Погода сегодня вполне приятная, телевизор выключен, а Игоря держит дома понятно что — то самое, на что Костя сразу наставляет палец. — Даже не думай! Игорь, зачем ты его туда посадил? — Он сам залез, — возражает Игорь. — А снять не получается, я тут внизу уже битый час прыгаю. Поможешь? — Помог уже вчера с дерева снять, — кривится Костя, шевеля лопатками: царапины ноют все еще, натертые за день тканью. — Хватит. Раз сам залез, сам и слезет. — А если не слезет? — Ну значит будет у нас первый в мире потолочный кот. Есть будет пауков и побелку, а вместо лотка… — Ну пап! — Что «пап»? Меня и так уже спрашивают, какой росомахе я проиграл в драке! Игорь демонстративно дует губы, но Костя знает его двенадцать лет и не ведется на дешевые трюки. Кот (не совсем котенок, скорее, уже подросток, длинноногий и со смешным узким, как шнурок, хвостом) остается сидеть на шкафу. Костя проводит ревизию шкафов, добывает макароны и тушенку и принимается за приготовление простенького, но жирного, и это главное, ужина (если кот думает, что его в миске ожидает что-то другое, он глубоко заблуждается, Костя на вискасы тратиться не планирует). — Ты свистишь, — отмечает Игорь, когда тушенка уже шкворчит на сковородке и материализовавшийся на запах кот пытается подцепить кусочек, игнорируя жар и опасную близость костиной руки с деревянной лопаточкой. — Ну а что. Денег и так нет, — хмыкает Костя. — Ага… а чего настроение-то такое хорошее? Поймал кого-то? — Игорь подозрительно щурится: как это, вдруг папа не поделился интересной историей со службы! Немыслимо! Костя загадочно пожимает плечами. Жестокие убийцы и кровавые преступления это одно, а о некоторых причинах для хорошего настроения сыну знать все-таки рановато. Пусть считает, что на батю так положительно влияет кот, тем более что после сегодняшнего Костя ощутимо потеплел в его адрес.