гтд: драбблы

В двенадцать Игорь берет призовые места в олимпиадах по английскому. В тринадцать ходит на соревнования по шахматам от школы и за шоколадку переводит тексты песен и диалоги с пиратских дисков с играми. В четырнадцать идет на карате, и вдруг так увлекается, что на время забывает обо всем в погоне за цветными поясами. В пятнадцать поражает учительницу литературы глубокомысленными эссе и начинает писать для школьной газеты, а заодно сдувает пыль с полароида и не расстается с ним и в шестнадцать. В семнадцать даже участвует в какой-то выставке. А еще учится играть на гитаре и мутит что-то с дядей Юрой и Игнатом — пап, ну время такое, нужно делать бабки, да у нас все легально... почти... Потом ему совершенно внезапно без пяти минут восемнадцать, и он заявляет между делом, за чаем с пирожками на кухне у Прокопенко: я у директрисы спросил, у меня характеристика идеальная, и медаль должна быть, золотая, в общем, проблем не будет, возьмут в академию, даже на стипендию. — В академию? — улыбается Костя. — В художественную, что ли? — В медицинскую, — закатывает глаза Игорь. — В академию МВД, блин, ну ты чего, пап? Костя все еще улыбается, когда разговор перехватывает Федя, суетливо убеждая, что и без стипендии хорошо, ты не думай об этом, Игорёк, знаешь, как говорят, лучше с красной рожей и синим дипломом, чем наоборот. Улыбается, когда Федя заговорщицки предлагает достать наливочку — ну символически, Лен, чего ты, не буду я ребенка спаивать, — и потом спорит , выясняя, будет ли дурной приметой обмыть поступление заранее. Улыбается, когда Лена вдруг промокает глаза и выдыхает — такой большой... Перестает улыбаться, когда они выходят в ночную прохладу и тени скрадывают лицо. Не хмурится, не выглядит вообще никак. Ну, может, немного устало. Не удивительно, вечер пятницы, но в Игоре слишком много энергии, чтобы оставить отца в покое, и он легонько толкает его локтем в бок. — Ну что, пап? Будешь читать лекцию о том, что учеба это мне не шутки? Чтоб не пил, не буянил... — Не будешь ты ни пить, ни буянить, — отвечает Костя ровно. — Побудка в шесть утра, зарядка на час, ледяной душ, построение, пары, снова занятия в зале, потом еще домашка. И это первый курс, до практики еще. С практикой вообще будешь думать только о том, как бы поспать минуточку. На унитазы садиться опасно, кстати. Моргнешь и всё, унесло в страну олению. Игорю хрюкает и снова толкает батю, теперь плечом. — Вот к какой жизни ты меня готовил, да? — Нет, — отвечает Костя без раздумий. — Ты к этому вообще нихрена не готов. Чтоб ты был готов, на тебя надо было орать начинать с младенчества. Чтоб потом, когда на построении тебя вместе с другими хуесосить будут за... да ни за что, им поводы не нужны — чтоб тебе обидно не было. И чтоб мысли не возникало сказать «не смейте так со мной разговаривать». Игорь снова хрюкает, теперь немного стыдливо. История давняя, с училкой по физике, наделала шуму такого, что даже папа ходил в школу разбираться. И заявил веское «а не надо было так с ним разговаривать», выслушав суть претензий. В общем, от тройбана в году Игоря тогда спасло только то, что училка ногу сломала, а заменившая её молодая практикантка полюбила его всей душой и пятерок нарисовала столько, что их бы еще на следующий год хватило. И тоже на олимпиады зазывала, но ему было не до того, он тогда как раз придумал рисовать свой мультик... — Ну ничего, потерплю. Потом зато служить пойду... можем даже вместе... напарники Громы, прикинь? Дядь Федя будет корвалол лопать пачками... — Угу. Так и состаримся в участке, Гром побольше и Гром поменьше, оба в звании майора, потому что больше не заслужат. Пару минут они идут молча, ощущая над собой сгустившиеся тучи. Потом Игорь не выдерживает. — Может, заслужу. Откуда тебе знать. — Не заслужишь. Слишком правильный и честный, тебя такого в верхи никто не пустит. Ты готовься горбатиться следующие лет тридцать за гроши... — Как будто я это ради денег. — Конечно, ты это не ради денег. Чтобы в органы за деньгами идти, нужно сразу в ФСКН метить. Ты же в ФСКН не хочешь? — Не хочу, — коротко бросает Игорь. До дома доходят в молчании уже гнетущем. Раздеваются каждый сам в своем углу. Игорь плещет в лицо холодной водой, пока Костя раскладывает диван и косо заправляет его простыней, потом они меняются и Игорь расправляет свою кровать, пока Костя бреется. — Чай будешь? Пока я на кухне. — Я зубы почистил, — отвечает Игорь. — Ладно. — Я все равно подам документы. — Я тебе ни слова против не сказал. — Да лучше бы сказал! — взрывается Игорь с силой всех своих пока-еще-семнадцати. — Чем вот так! Хоть бы... хоть бы соврал, если тебе так невмоготу! — Я тебе никогда не врал и начинать не собираюсь... — Это простая вежливость! Просто сказать «поздравляю», даже если... — С чем тут поздравлять... — Я все терпел! Когда ты олимпиады мои пропускал, когда на соревнования приезжал дядь Федя вместо тебя, когда тебе времени не хватало сочинения мои читать... — Я читал... — Когда мне было уже не надо! — Когда находил время! — На работу ты всегда находил время! Одно дело, второе, третье, пятое, десятое, всегда «Игорь, подожди, папа занят, у папы работа», а теперь я до этой работы дорос, и что? — тут его голос срывается на всхлип, и звучит он на семь, не на семнадцать. — Я вдруг недостаточно хорош? Неправильный какой-то, неподходящий, да? Думаешь, не справлюсь? А я справлюсь! — теперь он переходит на крик. — Я в Москву уеду поступать, чтобы ни тебя, ни дядь Феди, чтоб никто не знал, я все сам сделаю, тогда увидишь... еще получше тебя буду! — Да ты уже лучше меня! — перекрикивает Костя, и следом беспомощно разводит руками. — Игорь, ну нахрена тебе это, скажи? — Что — это?! — Эта, как ты выразился, «работа»! Пауза. Растерянный Игорь шмыгает носом, подбирая слова. — Я хочу... — Что? — перебивает Костя. — Хочешь что? Положить жизнь на то, чтобы рыться в чужом грязном белье, смотреть каждый день на всех этих несчастных, калечных, что с одной стороны, что с другой, ловить их, притаскивать в камеру, потом отпускать, потому что кто-то кому-то дал на лапу, а сажать тех, на кого всем и так похрен, и чтобы тебя ненавидел каждый, за то что хорошо работаешь, за то что плохо, начальство, коллеги, жертвы, преступники, все это за гроши, по десять часов, двенадцать, двадцать, спать на работе, не жрать, в пятьдесят чтоб весь переломанный был, чтоб жизни совсем не видел, это просто сразу себя хоронить, как документы подал, ты же... — он вдруг растопыривает пальцы и принимается загибать по одному: — Ты же у меня талантливый, ты... смотри, у тебя с английским хорошо, и рисуешь ты вон как, и физику знаешь, и литературу... ты мог бы... в архитекторы, в мультипликаторы... переводчиком... да даже если в бизнес! Ну пусть... с Юркой бы как-то... он бы тебя в партнеры... — он выдыхает, оставшись с плотно сжатыми кулаками. Тишина напряженно звенит, и страшно её нарушать, поэтому Игорь шепчет тихо-тихо: — Но я хочу как ты. — Я пытался сделать всё, чтобы тебе не пришлось как мне. Чтобы ты не соприкасался с этим дерьмом, — отвечает Костя так же тихо. — Всё, абсолютно всё, что я делал, было только для этого. Вся моя ёбанная жизнь. Я даже... даже начал думать, что у меня получается. И оба беспомощно молчат.