Крысиный король

Сквозь звон в голове голоса, звучащие где-то на грани сознания, кажутся глухими и бессвязными. Память решает пощадить Чонгука и не спешит возвращать воспоминания о недавних событиях. Виски простреливает боль. Он будто находится под толщей мутной воды, не дающей даже открыть глаза. — …в крайне тяжелом состоянии. Они не дают мне доступ к информации, — голос Сокджина звучит глухо, — Поговори с ней, мы должны знать, как обстоят дела. Кто в тяжелом состоянии? Чонгук? — Если его шансы настолько малы, лучше просто оставить их в покое, — Намджун говорит привычно расчетливо и холодно, — Сейчас ситуация не в наших руках, лучше сосредоточиться на том, что мы еще можем изменить. Чонгук интуитивно пытается приподняться на локтях, чтобы лучше расслышать разговор. Больничная палата теряется в мутной пелене перед глазами. Во рту стоит металлический вкус крови, и ему невыносимо хочется пить, чтобы как можно скорее избавиться от него. — Чонгук, осторожно, — его руки касается теплая ладонь, — Ты тоже успел потерять достаточно крови, не торопись вставать. Тоже? На него лавиной накатывает осознание, он стряхивает руку Намджуна и резко садится, от чего в глазах моментально темнеет, и ему кажется, будто он вот-вот снова потеряет сознание. — Что с Тэхеном? — он хрипит, игнорируя пересохшее горло. В его руках оказывается уже открытая бутылка воды. Ну конечно, его боссы наверняка не понаслышке знакомы с ощущениями после кровопотери. Он делает несколько жадных глотков, и чувствует, как моментально становится легче. — Он жив? — уже более четко повторяет вопрос, ощущая боль во всех мышцах разом после пробежки с весом, почти равным собственному. — Жив. Но шансы все те же: минимальные, — Джин, которого Чонгук наконец различает прояснившимся взглядом, глухо сообщает из противоположного угла палаты. — Его мать приехала в больницу, устроила сцену, подала на развод со мной и запретила посторонним получать информацию о его состоянии, — Намджун устало вздохнул и поднялся со стула у постели Чонгука, — Пойду попробую поговорить с ней еще раз, а ты лежи и не дергайся. Твоя эмоциональность и так уже доставила достаточно проблем. От приступа горькой обиды, моментально бросившей его в жар из озноба, у Чонгука сжались кулаки. И после всего виноватым выставляют его? Да он даже представить не может, что чувствует Чонгук, узнав такую правду о своей жизни! — Моя эмоциональность? А может, виноват мой отец, превративший мою жизнь в ад только из-за того, что хотел прикрыть свою шкуру и избавиться от единственного слабого места? — он попытался встать, совсем потеряв контроль и едва справляясь с гневом. — Чонгук! — Сокджин осадил его, схватив за локоть и силой опустив обратно на подушку, пока господин Ким покинул палату, даже не обернувшись, — Хватит. Ты сделаешь только хуже, — мягким голосом, будто он психолог, которому дана задача успокоить разбушевавшегося подростка. — Ты понятия не имеешь, что я чувствую, если даже знаешь всю историю! Я ведь последний, кого в нее посвятили? Отпусти! — Чонгук пытается вырваться, но сил не хватает, чтобы вырваться из железной хватки. Конечно, по ширине плеч и мышцам Чонгук подозревал, что второй бос не менее силен, чем Намджун, но на себе ему еще не доводилось испытать эту силу. — А ты не знаешь абсолютно ничего о моей истории, так почему настолько уверен, что я не понимаю твои чувства? Сделай одолжение и не подливай масла в огонь. Сил на то, чтобы продолжать препираться, не остается, и он все же сдается, признавая поражение. Ладно, он помолчит. Ему действительно нужно время на то, чтобы организм хоть немного восстановился после такой встряски, а он сам тем временем разобрался в своих чувствах. Теперь на него накатила паника при первой же мысли о Тэхене. — Десять процентов… Это очень мало, да? — внезапно севшим голосом, чувствуя, как внутри все холодеет и сжимается от самых страшных мыслей. — Да. Звучит как приговор. — Он пережил уже две клинических смерти. Даже если выживет, вряд ли сможет вернуться к нормальной жизни. У него серьезные повреждения внутренних органов, практически несовместимые с жизнью, — голос Джина такой же ровный, как и у Намджуна в самых критических ситуациях, однако в нем нет льда и безразличия. Хоть он и говорит спокойно, и по непривычно низкому звучанию, и по лицу можно понять, что он просто мастерски сдерживает эмоции. Ведь он искренне заботился о Тэхене, знал о каждой его травме, всегда был готов прийти на помощь, сделать перевязку и заодно вкусно накормить. Чонгук успел заметить между ними почти семейную связь, будто Джин видел в Тэхене своего ребенка. О наличии у него собственных детей остается только догадываться. От его слов в душе Чонгука стремительно растет пустота. Нет, его не бросает в истерику, на глаза не наворачиваются слезы. Он просто смотрит в одну точку, будто бы находясь вне собственного тела, и пытается осмыслить произошедшее. Вот они, счастливые и влюбленные, летят на байке по полупустым рассветным улицам спящего Сеула, и от переполняющих чувств кружится голова. Вот они не могут оторваться друг от друга прямо в машине Тэхена на парковке у офиса, пытаясь хоть немного насытиться близостью и всепоглощающей страстью. А потом то несдержанный и грубый, то ленивый и нежный секс в несколько заходов, бесконечные поцелуи и перекус прямо в кровати, чтобы потом крошки в простынях липли к коже, вызывая смех. И роковая ночь, изменившая все. Намджун был прав. Если бы Чонгук не ворвался к нему на эмоциях и не обвинил бы его в том, чего он не делал, сейчас все бы было в порядке. По крайней мере, Тэхен был бы жив и здоров, а Чонгук бы перетерпел бурю внутри и смог взять себя в руки. И еще множество «если бы»: если бы не Джек и Намджун, согласившийся с ним сотрудничать, если бы они не полезли в эту провальную миссию, заведомо имея большие шансы на поражение… Но реальность не изменить. И в ней Чонгук практически потерял самого дорогого и близкого человека по собственной вине. — Мне нужно найти их, — и Сокджин сразу подрывается с небольшого кожаного диванчика, когда Чонгук решительно встает с постели, — Пожалуйста, не останавливай меня, — глядя прямо в глаза так отчаянно, что заставляет его замереть на месте, — Просто дай мне поговорить с отцом. У него с трудом язык поворачивается так назвать человека, который так с ним обошелся, но Чонгук видит, что эти слова производят нужный эффект. Палату он покидает без препятствий, с трудом переставляя ноги после перенапряжения и чувствуя усиливающуюся боль в перевязанном плече по мере ослабевания действия обезболивающего. Бредет как тень по белым коридорам, переодетый в больничную пижаму вместо собственной пропитавшейся кровью одежды, видит указатель, ведущий в сторону реанимации, и по голосам понимает, что следует в правильном направлении. Такого, чтобы Намджун разговаривал с кем-то на повышенных тонах, он еще не слышал. — … Тэхен принял мое предложение, будучи уже совершеннолетним и полностью отвечая за свои поступки. Я дал ему шанс заработать столько, что он смог бы не работать всю оставшуюся жизнь! — Он был совсем ребенком, а ты втянул его во все это! И ты прекрасно знал, что он поведется! — женский голос наполнен отчаянием, в отличие от привычной стальной интонации Намджуна. Он определенно его где-то слышал. Скорее всего, либо на радио, либо на телевидении. Разумеется, Намджун выбрал лучший вариант из возможных для взаимовыгодного брака. Вот только сейчас он отнял у нее самое дорогое. — Да. И, между прочим, я не прогадал: он прекрасно справлялся со всеми миссиями, в том числе, не подавал виду при тебе, что он имел какое-то отношение к моим делам. И на это задание он пошел по своей воле, прекрасно зная, что ничем хорошим это не закончится. Проигнорировал план и все испортил. Он сам загнал себя в такое положение! Чонгуку уже все равно на их разборки. Поэтому он, будто призрак, медленно бредет по коридору, пока голоса не становятся громче, и он заворачивает за угол, чтобы обратить на себя внимание сразу обоих. — Госпожа Ким, — кажется, он перебивает Намджуна, но ему уже без разницы. Перед ним роскошная высокая женщина средних лет, вероятно, старше его отца, но оттого не менее потрясающая. В иной ситуации он бы принялся рассматривать дорогой твидовый костюм, сумку от Шанель и тонкие черты лица, но сейчас внимание полностью захватили ее глаза. Отчаянные, покрасневшие, совсем не те, которые он не раз видел на экране. В них столько боли, что он на миг теряется и замолкает. — Чонгук, — строгий голос отца окликает его, — Не лезь. — Пожалуйста, скажите, как себя чувствует Тэхен? — впервые полностью игнорирует его, даже не удостоив взглядом, — Я вытащил его оттуда, мне очень важно знать о его состоянии, — слишком громко сглатывает, когда ее взгляд опускается на его предательски трясущиеся руки, и севшим голосом добавляет: — Пожалуйста. Нет, глаза матери Тэхена уже смотрят не на него. — Своего сына ты почему-то уберег, расплатившись за это моим, — чуть хрипло, но твердо и отчаянно. Она разворачивается и скрывается за дверями отделения реанимации, пряча эмоции от посторонних глаз. — Я просил тебя не лезть. Ты все это делаешь специально, так? Хочешь отомстить мне? — непривычно горько усмехается, — Давай, попробуй, если считаешь, что я заслужил. Мимо них быстрым шагом проходит врач, потому это место кажется самым неподходящим для выяснения отношений. — Поговорим на улице. Здесь слишком тихо, — Чонгуку есть, что сказать. И он имеет полное право на эмоции. Отец непривычно послушно следует за ним по лестнице на крышу. Улица встречает их пронзительным холодом и прояснившимся темным небом. На ней ожидаемо ни души, а голоса отлично заглушает шум машин. Чонгука сразу же пронизывает холодом до самых костей, но отступать он не намерен. Боль нарастает. Мышцы едва ли не рвутся от так и не спавшего напряжения. Но они просто обязаны наконец-то все обсудить. — Я просто хочу знать, в каком состоянии находится Тэхен. Если тебе плевать на него, просто дай мне разобраться самому! Ты даже не представляешь, что я чувствую! — он быстро срывается на крик, но выходит совсем слабо. У него совсем не осталось сил. Он буквально на последнем издыхании, бледный, с синеющими обветренными губами и дрожью во всем теле. Но Чонгук готов бороться до последнего, особенно сейчас, когда потерял все. — Тебе кажется, что ты самый умный, и во всем конечно же можешь разобраться сам, — с внезапной болезненной нежностью в давно потерявшем эмоции голосе, — Вини меня, злись, выпускай пар. Я во всем разберусь. Пожалуйста, только не натвори еще больше дел своими эмоциями. Давай, скажи мне сейчас все, что чувствуешь. И тебе станет легче. Вот так просто? Ему разрешили высказаться? От неожиданности все слова разом покидают мозг, и он замолкает, хватая ртом холодный воздух. Внезапно просто глупый беззащитный мальчишка в больничной пижаме, продрогший и едва живой после пережитого, кажущийся еще более жалким на фоне собранного сильного босса в привычном строгом костюме. Сегодня на нем total black. Под стать настроению и внезапно высокому черному небу. — Я… Мне так обидно, что я прожил такую жизнь при живом отце, — внезапно тихо и надтреснуто, пытаясь справиться с комом в горле, — Я столько ночей проплакал, когда был маленьким, просто из-за того, что все это казалось мне ужасно жестокой несправедливостью. А когда я попал к вам, мне казалось, что удача наконец-то на моей стороне, раз дала мне такой шанс. Но мне стало так больно и обидно, когда я узнал все, — шмыгает покрасневшим носом то ли от холода, то ли от подступающих слез, — Я всегда мечтал найти отца, но и подумать не мог, что он… — Что он — я, — на его плечо внезапно ложится теплая ладонь, и Чонгук смущенно опускает взгляд. К этому теплу так невыносимо тянет, что хочется льнуть к нему всем телом, бросившись в объятия. Но такого он себе позволить не может. — Пока ты плакал по ночам, я добыл твое фото, где ты пятилетний с кроличьими ушками и большими грустными глазами сидишь на каком-то детском празднике, и не расставался с ним. Смотрел на тебя и думал, искал способ наконец-то забрать тебя. На это у меня ушло десять лет. Но все же, у меня получилось, — Чонгук поднял глаза, и вдруг встретил во взгляде напротив то, о чем мечтал все детство. Любовь? Заботу? Он не знает, как назвать это чувство. Но знает, что именно его ему так отчаянно не хватало, до боли в груди и душащих слез. — Смотри, — Намджун достал из бумажника крошечную потрепанную фотографию, вырезанную из общей, — Даже когда ты уже был со мной, я ее оставил. Чонгук дрожащими пальцами принял ее, чтобы рассмотреть поближе, но так и не смог сфокусировать взгляд за пеленой слез. — Ты мечтал о семье, я мечтал наконец-то обнять тебя и стать для тебя семьей. Я далеко не лучший отец, и действительно виноват перед тобой, но я никогда не бросал и не забывал тебя. Его дрожащую руку накрывают теплые пальцы, и по щеке скатывается горячая слезинка. Неужели, все это и в самом деле происходит с ним? Неужели наконец-то… Один выстрел будто бы выбивает у него почву из-под ног. Чонгук задыхается, будто бы попали в него. Хватается за теплые ладони, отчаянно обхватывает крепкий торс руками, не понимая, пытается обнять или предотвратить падение, видит едва заметную точку пулевого отверстия в груди, слышит хрип, и не может сделать вдох. Точно в сердце. — Нет… — выдавливает на грани слышимости и опускается на ледяной бетон вместе с мгновенно потяжелевшим телом, — Нет, как… Кладет ледяные ладони на все еще теплые щеки, сталкивается с остекляневшим взглядом, замеревшем на его лице, и задыхается от боли, заполняющей каждую клетку его тела. — Пожалуйста, дыши, я сейчас… Сейчас позову врачей… Мы ведь в больнице… — шепчет отчаянно, роняя слезы на чужие щеки. Гонит осознание, что такой выстрел означает мгновенную смерть. Точно в сердце. Руки не нащупывают бронежилет. — Я… Сейчас позвоню… — пытается нащупать телефон, оставленный в палате, — Пожалуйста, только не… И оседает на грудь отца, не чувствуя ни дыхания, ни сердцебиения. Рыдает в голос, собирая остатки тепла, обнимает дрожащими руками и задыхается. Воздуха не хватает. Грудь распирает изнутри невыносимой болью. Мельком проносится мысль о том, что если он сейчас умрет прямо здесь, вместе с ним, это будет лучшим из возможных исходов. На грани сознания слышит оклик Сокджина, и чувствует, как его наконец-то поглощает темнота вместе с холодом и онемением. Пожалуйста, пусть на этот раз он не выживет.

***

Но Чонгук просыпается. Долго не может открыть глаза, чувствуя, что его тело будто парит в невесомости, и надеется, что он уже по ту сторону. Ему больше незачем жить. Его отца больше нет. Тэхену он не нужен. Теперь он точно остался абсолютно один. И это одиночество бьет по больному, так, что он до крови прикусывает щеку изнутри, стараясь физическими ощущениями заглушить осознание кошмара, который вдруг стал явью. Больничная палата встречает его предрассветной серостью и холодом. Рядом никого. Тишина давит так, что Чонгук зажимает уши, с трудом подняв затекшие руки. Хочется исчезнуть. Просто испариться, и никто даже не заметит, что пропал какой-то там жалкий Чон Чонгук, сам испортивший себе жизнь и не выдержавший последсвий. Он сам во всем виноват. И это осознание ложится на плечи непосильным грузом. Тянет вниз, не дает дышать, заставляет задыхаться от боли. Но Чонгук кое-как поднимается на ноги, выдернув из вен катетеры, и почти на ощупь бредет в реанимацию. На бескомпромиссное «вам сюда нельзя» бормочет едва различимое «мне нужно увидеть Ким Тэхена». И смотрит так отчаянно, что суровый хирург с хмурым взглядом, поймавший его у самого входа, даже на миг сомневается, а не нарушить ли правила ради этого едва живого парня, с трудом добравшегося сюда по стенке. Пожалуйста. Один раз. Всего один. Тэхен — последнее, за что он может зацепиться, чтобы не утонуть в черном ледяном омуте окончательно. Его последняя надежда. Если он, конечно же, еще жив. — Нет. Вам сюда нельзя. Вернитесь в свою палату и даже не пытайтесь проникнуть сюда, если вы не ближайший родственник. Чонгук, не чувствуя собственного тела, бредет обратно по ослепительно белому коридору. Будто бы он действительно уже пересек границу реальности. Его переводят в общую палату из индивидуальной, потому что вип отделение было оплачено всего на одну ночь, и Чонгук, не помня себя, просто плетется к выходу, игнорируя боль в руке. Да что такое физическая боль по сравнению с тем, что он испытал? Его никто не останавливает. Еще раз: его отец погиб в тот самый момент, когда Чонгук действительно почувствовал его любовь. У них могло бы быть много лет вместе. Как семья. Как отец и сын, идущие рука об руку в своем непростом деле. Но Чонгук все сломал чередой глупых поступков. Он был счастлив буквально несколько секунд, прежде чем судьба отняла у него самое дорогое, недостижимую мечту, которая жила в его измученном сердце долгие годы: обрести семью. Видимо, Чонгук совершил в своей жизни нечто ужасное, раз заслужил такую жестокую участь. В пустой квартире он просто садится на пол ванной и долго вертит в руках маникюрные ножницы, острые и тонкие. Надавливает на запястье поверх татуировок. Выпускает каплю крови. Обнимает колени руками, бросает ножницы на плитку и ложится рядом в позе эмбриона. Что его останавливает? Он и сам не знает. Сам не помнит, как оказывается в офисе, добравшись до него пешком и продрогнув насквозь под ледяным ветром, затаив дыхание, шагает к двери, не представляя, что за ней его уже не ждет господин Ким с очередной миссией. В сердце слабо теплится надежда на то, что сейчас он войдет, и увидит его в привычной позе за компьютером, с чашкой зеленого чая в руке и строгим взглядом. И ведь именно он выслушал переживания Чонгука и поговорил с ним, когда он запутался в себе и паниковал из-за влюбленности в Тэхена. Помог разобраться в собственных чувствах и решить, что делать дальше. Все же, он был рядом с ним, как настоящий отец. Только Чонгук понятия не имел, насколько крепкие узы их связывают на самом деле. Кабинет его встретил запертой дверью. Звук повернувшейся ручки эхом отдался от стен пустого темного коридора. Кажется, внутри у Чонгука сейчас такая же пустота, гулкая и серо-черная. — Чонгук! — оклик заставляет его заторможено обернуться, — Почему не в больнице? Как ты сюда попал? Он как во сне вдруг опускает взгляд на свои руки, понимая, что на нем все еще больничная пижама, а затем молча смотрит на Сокджина. На его лице та же печать скорби, которую Чонгук видел в зеркале пару часов назад. Вместо делового костюма черное худи, на голове непривычный беспорядок. Он внезапно кажется Чонгуку старше минимум лет на десять, чем вчера. Но в потухшем взгляде все же остается жизнь, и проявляется она волнением за Чонгука. — Тебе нужна перевязка, — замечает окровавленный бинт на руке, — Ты пришел сюда прямо так? По минусовой температуре? Только сейчас Чонгук чувствует, как сильно его трясет от холода. Тело будто не принадлежит ему, эмоции напрочь перебили физические ощущения. Дрожащие красные руки и потрескавшиеся на холодном ветру губы его и не его одновременно. — Поедем ко мне, — не вопрос, а утверждение, — Когда ты ел в последний раз? Кажется, больше суток назад, но голода он не чувствует. — Хён… — Чонгук выдавливает совсем тихо, хрипя простуженным горлом, — Это не сон? Такой жалкий и никому не нужный. Глупый незрелый ребенок, своими поступками не оставивший себе шансов на нормальную жизнь. Естественно, у взрослого серьезного человека, тоже пережившего тяжелую потерю, он вызывает только желание пожалеть. — Пойдем в машину. Он выключается почти сразу, как только оказывается на сидении с подогревом, и разбудить его оказывается сложно. Когда в ванной рану обрабатывают антисептиком, он лишь отдаленно чувствует боль. Да что такое простое огнестрельное ранение по сравнению с пережитыми событиями, просто уничтожившими его морально? Чонгуку кажется, что теперь он существует отдельно от всего физического, оставшись один на один с невыносимой болью внутри. А потом большой клетчатый плед у камина, черный кот, свернувшийся в ногах, и тарелка супа, от которой он пытается отказаться, но выбора ему не оставляют, поэтому он послушно съедает всю порцию, не чувствуя вкуса и уставившись невидящим взглядом на огонь. На него как на ребенка натягивают теплые вязаные носки, а затем провожают в уютную гостевую спальню. Предложенные таблетки он глотает не глядя, и каким-то чудом наконец проваливается в тяжелый крепкий сон без сновидений. Проспав почти сутки, он почему-то все равно просыпается с трудом, чувствуя, как тратит последние силы на то, чтобы вырваться из темноты. Голова раскалывается, веки с трудом разлепляются, и первые пару минут он никак не может сфокусировать взгляд. — Одежду оставлю на кровати. Будь готов через полчаса, выходи в холл, — Джин уже разворачивается к выходу, пока Чонгук кое-как садится, пытаясь прийти в себя, но не спешит уходить, — Как себя чувствуешь? — Никак, — ничего более подходящего в голову не приходит, — Нет никакой информации про Тэхена? Чонгук, кажется, сам не переживет, если узнает, что Тэхен не выжил. Сейчас он бы с радостью отдал ему собственную жизнь, лишь бы снова увидеть его здоровым и услышать его бархатный голос, но, к сожалению, торговаться со смертью он не умеет. Он уже готов к любому исходу. Только для себя уже решил, что если узнает о его смерти, то точно вернется к ножницам, так и оставленным на полу ванной, чтобы довести дело до конца. Ему больше незачем существовать. — Нет. У нас нет к ней доступа. С его матерью говорить бесполезно. Мне тоже важно знать, как он, но даже с помощью связей выяснить не получается, — выцветшим, непривычно тихим голосом, — Буду ждать тебя внизу. Очевидно, что он убит горем не меньше Чонгука, но хоть как-то пытается выбраться из захлестнувших эмоций. Говорить о произошедшем слишком тяжело, да и обоим кажется, что слова здесь будут лишними, поэтому дорога до скалы, об которую разбиваются темные ледяные волны зимнего Желтого моря, проходит в полной тишине. Чонгук не задает вопросов. Ему слишком безразлично, куда его везут и зачем, хоть остановка на серой пустынной местности и кажется сомнительной. — Мы приехали рано, — сообщает Сокджин, и после недолгого молчания достает из кармана металлический цветок, напоминающий произведение искусства. Чонгук рассматривает глянцевые острые лепестки, принимает его в ладонь, чувствует холод и тяжесть металла, и лишь отдаленно догадывается, что же оказалось у него в руках. — Экспансивная пуля. Причем очень редкая. При попадании в сердце смерть была быстрой и практически безболезненной. От эмоций начинают дрожать руки. Экспансивные пули, которые также называют цветами смерти, в абсолютном большинстве процентов случаев приносят летальный исход. Попадая в цель, они раскрываются, подобно бутонам, и острыми краями поражают большую площадь тканей, практически всегда приводя к смерти. Если обычная пуля чаще всего проходит навылет, то такой ужасающе красивый цветок не оставляет шансов. Запрещенный во всем мире из-за особой жестокости вид пуль, который убийца потрудился достать для такой важной цели. Значит, его сердце мгновенно разорвало изнутри. Невероятно эстетичная смерть, и при этом такая глупая. И как Ким Намджун мог так глупо попасться? Значит, стрелявший был совсем рядом. Но Чонгук даже не додумался оглянуться по сторонам. Его нельзя винить в невнимательности, учитывая ситуацию. — Я знаю, кто убийца. Мстить не собираюсь. Если захочешь — дам тебе все данные. Сам докопаешься до правды и примешь решение. — Нет, — твердо и уверенно. Хватит с него правды. Всего один факт о его жизни, раскрывшись ему, обернулся катастрофическими последствиями. Он больше не хочет ничего знать. Разговор не продолжается. Они молча сидят в машине еще пятнадцать минут, думая о своем. Чонгуку не хочется расспрашивать. Он лишь оставляет смертоносный цветок на приборной панели, порезав палец об один из лепестков, и зажимает ранку в кулаке, не выпуская из виду свежую кровь на сером металле. А потом все происходит как во сне. Он где-то на периферии сознания ощущает холодный ветер, пробирающийся под чужую куртку, надетую поверх черного худи. Остальные члены команды, присоединившиеся позже, кажутся ему безликими призраками. На ресницах оседают редкие колкие снежинки, холодный ветер обжигает лицо, заставляет губы трескаться и кровоточить. Урну с прахом он замечает краем глаза и, покачав головой, не помня себя возвращается в машину. Крепко зажмуривается, свернувшись в позе эмбриона на заднем сидении. Погружает себя в искусственный вакуум, пытаясь абстрагироваться от жуткой реальности, пытается отключить все органы чувств, будто бы настолько искусно владеет всем физическим, и открывает глаза только тогда, когда слышит хлопок двери, а затем шум мотора. — Можно мне домой? Хочу побыть один. Это ему вряд ли поможет, но хочется хотя бы попытаться. — Хорошо, отвезу тебя. Только отвечай на мои звонки, ладно? — отстраненно и слишком тихо для привычного командного голоса. Чонгук молча кивает, но, оказавшись в пустой темной квартире, телефона не обнаруживает. Понимает, что наверняка оставил его в больнице, но возвращаться не спешит. Стены давят, он чувствует себя настолько жалким и беспомощным перед сотнями мыслей, заполнивших его голову, что не выдерживает и уже через полчаса бредет по вечерним улицам Сеула, наполненным жизнью, светом и звуками. Сворачивает на знакомый маршрут, поднимается наверх и набирает код двери, чтобы наконец оказаться в пустой квартире Тэхена. Его встречает темнота, и, как только Чонгук включает свет, его почти физически ранит вид разбитого стекла и засохших капель крови вдоль коридора. Это его вина. Его и только его. Если бы не Чонгук, сейчас все было бы хорошо. Но он одним глупым необдуманным поступком обрек обоих дорогих ему людей на смерть. Легкие жжет гипервентиляция. Воздух наполнен знакомыми запахами, и Чонгук не может надышаться. Аромат геля для душа, пряный и острый, возвращает воспоминания о жарких поцелуях в душевой в ту ночь, когда Чонгук набрался смелости и поцеловал его в ванной. Примесь сигаретного дыма заставляет все внутри болезненно сжаться. Сначала его запах, почти всегда шлейфом тянувшийся от Тэхена, до отвращения раздражал некурящего Чонгука. Затем, по мере развития чувств, стал манящим и любимым, до дрожи и мурашек, а после… После, когда Тэхена больше нет рядом, он — единственный шанс скрыться от жестокой реальности и представить, что на миг все стало как прежде. И он же — его проклятье, заставляющее с новой силой расходиться ураган тяжелых мыслей о том, как же он был неправ, и насколько не ценил свое счастье, которое ему удалось обрести всего на пару месяцев. Тэхен, невероятный и яркий, безумный, но при этом необъяснимо здравомыслящий и рациональный. Знающий, как правильно, и все равно зачастую слушающий свое сердце, как и в тот день, когда отправился на миссию в одиночку. Отчаянный. Любящий. Взрывной. И при всем этом готовый делиться нежностью и заботой, такой мягкий и внимательный с тем, кого впустил в свое сердце. И Чонгук его потерял. По собственной вине. Он бредет в гостиную, не включая свет, и, увидев на журнальном столике пачку сигарет с зажигалкой, неумело закуривает, опустившись на холодный пол у панорамного окна. Щелкает зажигалкой, обжигает пальцы, несколько раз безуспешно пытается затянуться, и лишь потом дым попадает в легкие. Кашляет, давится, но делает еще несколько затяжек. Чувствует Тэхена. Его запах окутывает, заставляя голову вновь кружиться. Заполняет его изнутри, заставляет задыхаться, но при этом не дает оторваться. Чонгук выкуривает чуть ли не полпачки, пока руки не начинают трястись, а на лбу не выступает холодный пот. Пошатываясь, добирается до спальни, оставив пепельницу на полу, и сворачивается прямо в куртке на белых простынях. Тех самых, на которых они совсем недавно любили друг друга до рассвета. Помнящих их ласки, прикосновения и разговоры по душам. Чонгук утыкается носом в подушку и вдыхает родной запах, чувствуя, как его наконец ломает. Ломает так, как никогда прежде. Он рыдает в голос в темной комнате, обняв колени руками, пока горячие слезы жгут обветренное лицо и впитываются в подушку. До хрипоты и кашля, чувствуя, как все тело содрогается от эмоций, а боль только увеличивается, разрывая его изнутри. Кажется, что он больше не выдержит. Что ему не нужны экспансивные пули, чтобы разорвать сердце в клочья, но смерть почему-то так и не наступает. Не приходит ни успокоение, ни облегчение. Слезы заканчиваются лишь тогда, когда он окончательно выбивается из сил, вдруг дрожа от внезапно слишком ощутимого холода. Встает с кровати, спотыкается, проходит в ванную, держась за стену. Достает аптечку. Перебирает знакомые и незнакомые лекарства, смазанным взглядом читая названия в холодном свете. Находит, судя по надписи на коробочке, антидепрессанты и смеется сквозь истерику. А они помогут ему с одного приема? Тэхену ведь помогли, если он всегда создавал ощущение сильной личности без вероятности проблем с психикой? Видимо, в случае Чонгука хоть какой-то эффект будет, только если он выпьет целую пачку. В ход идет вода из-под крана, горячая, из-за того, что теперь его трясет от холода и бессилия. Затем еще одна сигарета у панорамного окна с привкусом горечи на губах. Совсем не такая, как страстные тягучие поцелуи Тэхена. Теперь горечь отдает только одиночеством и ненавистью к самому себе. Где-то внизу на расстоянии многих метров шумит яркий вечерний Сеул. Чонгук тонет в сизом дыме, таком же, как тучи за окном. Перед глазами возникает образ Тэхена, смазанный, но такой желанный, что на его губах застывает болезненная улыбка потрескавшихся губ. Чонгук тянется к нему сквозь дым, и свинцовые веки наконец слипаются. Становится легче. Он просто выжег себя изнутри до тла, чтобы наконец обрести покой.