Крысиный король

Несмотря на все мольбы о том, чтобы этот кошмар наконец закончился, Чонгук все же очнулся дома у Сокджина, не веря в то, что судьба снова оставила его в живых. С капельницей в вене и отвратительным ощущением абсолютного бессилия во всем теле. Таким поглощающим, что он едва смог приподняться на локтях, чтобы встретиться взглядом с хозяином дома. Джин услужливо напомнил, как промывал ему желудок накануне в пентхаусе Тэхена, чудом сориентировавшись, где его искать после того, как не нашел в собственной квартире, но Чонгук, к огромному счастью, так и не смог воспроизвести в памяти те моменты. От осознания того, что он все же выжил, грудь сжало отчаяние, а голову заполнил белый шум. В горле встал ком, который он даже не попытался проглотить. Чонгук пропустил мимо ушей информацию об отравлении антидепрессантами, и о том, как Джин, возомнивший себя героем, вмешался в его жизнь и вовремя «спас» его, когда до фатального исхода оставались считанные часы. Но он выжил. Каким-то непостижимым образом назло самому себе, будто бы сама судьба никак не хотела сжалиться над ним и покончить со всеми мучениями. Выжил, чтобы перед ним снова, уже в который раз в жизни, встала задача собрать себя заново из осколков, на этот раз особенно мелких и острых, режущих до крови и впивающихся в плоть при попытках дотронуться. Первые недели прошли практически в полном молчании. В собственную квартиру он так и не вернулся, оставшись в огромном особняке. Красивом, стильном, внешне вполне уютном, но одиноком и пустом, особенно учитывая то, что хозяин всегда либо пропадал где-то целыми днями, либо тенью бродил по коридорам, иногда задерживаясь в гостиной у камина, со сгорбленными плечами и тяжелым взглядом, застывшим на языках пламени. Умопомрачительно вкусной домашней едой больше не пахло. Разговоры получались вынужденными и короткими, Чонгук, смирившись с тем, что Сокджин по какой-то причине решил не упускать его из виду и заставить восстановить здоровье, проводил целые дни в постели совершенно без сил, сходя с ума от мучительных мыслей. Порой сбегал от них на первый этаж, чтобы посидеть у камина с большим черным котом на руках, почему-то решившим составить ему компанию и громко мурчать, заставляя все внутри вибрировать. В такие моменты, с пушистой черной громадиной на коленях, весом со среднюю собаку, ему удавалось отвлечься от разрывающих голову мыслей хотя бы на пару драгоценных мгновений, пропуская через пальцы густую шерсть. Мысли об отце и Тэхене не покидали, сводя с ума и не оставляя шансов обрести покой. Звучали в голове ежечасно против его воли, сопровождали его с первой секунды пробуждения после короткого тяжелого сна и до того самого момента, когда свинцовые веки вновь смыкались. То нашептывали, то кричали о том, что Чонгук собственноручно до основания разрушил все свои шансы на хоть какое-то счастье. Его отец погиб. Глупой, невероятно несправедливой смертью, в тот же миг, когда Чонгук наконец почувствовал такое желанное единение с ним. Ким Намджун, побывавший в десятках перестрелок и разборок с боссами мафии, погиб на глазах собственного сына от филигранно точного выстрела. Человек, которого он полюбил, по его же вине сейчас в критическом состоянии, если вообще остался жив. Тот самый яркий, безбашенный, спонтанный Тэхен, который впервые дал ему ощутить вкус свободы, почувствовать себя любимым и окунуться в необъяснимое счастье, щекотавшее его изнутри и заставлявшее глупо улыбаться от одной мысли о том, что они вместе. Тяжесть вины оказалась просто невыносимой, ломающей его изнутри и заставляющей мечтать лишь о том, чтобы просто исчезнуть. Суицид, конечно, казался отличным выходом, но отношение Сокджина к нему заставило повременить с этой идеей. Наверняка он пообещал Намджуну позаботиться о его сыне, и Чонгук не может позволить еще одному человеку до конца жизни нести на себе груз вины. Потом. Когда Джин решит, что Чонгуку стало лучше, и отдалится от него, можно будет рассматривать такой вариант. Но пока Чонгук, пусть и находится под тяжестью собственного горя, все равно не может позволить себе навредить тому, кто наверняка был важен его отцу. Едва ощутив мимолетный прилив сил, Чонгук сорвался в больницу. Снова умолял врачей дать ему знать хоть что-то о состоянии Тэхена. Исхудавший, с несколько дней не мытыми волосами и обезумевшим взглядом красных глаз, обрамленных тяжелой синевой, своей настойчивостью Чонгук заставил медперсонал отправить его к психиатру. Выдали его только лично Сокджину, приехавшему лишь к полуночи и подтвердившему, что по документам у Чонгука нет родственников. С множеством рекомендаций и выписанным рецептом, с сознанием, едва начавшим проясняться после укола успокоительного. Столкнувшись с бесконечно уставшим взглядом своего старшего хёна и почувствовав себя ребенком, разочаровавшим родителя, он ощутил укол вины. У Джина, должно быть, своих проблем по горло: бизнес Намджуна, который он наверняка сейчас вытаскивает в одиночку, проблемы, свалившиеся на него после конфликта с крупной группировкой, и просто эмоциональное опустошение из-за смерти близкого партнера. Но вот он, приехал за Чонгуком: галстук на шее ослаблен, в руках стаканчик остывшего кофе, хоть за окном и ночь. И взгляд такой изнуренный и замученный, что Чонгуку становится ужасно неловко за свой поступок. До дома они доехали привычно молча. Под ровный шум мотора, даже не глядя друг на друга. В словах не было надобности. Чонгук как во сне прислонился лбом к холодному стеклу и прикрыл глаза, даже сквозь веки ощущая свет проносящихся мимо фонарей. Иногда его накрывало. Всем одновременно, гремучей смесью эмоций, такой, что становилось тяжело дышать, а в груди вдруг разрасталась боль, разрывающая изнутри. Такое могла вызвать любая мелочь: фантомный запах, забившийся в ноздри и напомнивший об ушедших счастливых моментах; вкус зеленого чая, оставленного Джином у его кровати и давно остывшего; или, как сейчас, свет придорожных фонарей, пролетавший мимо точно так же, как во время их с Тэхеном поездок на миссии. Пусто. Слишком пусто. То, что занимало практически все пространство в его душе, вырвано с корнем, оставив после себя зияющую дыру, которую ничем не заполнить. Если бы он только знал, жив ли Тэхен, остался ли у него хоть какой-то шанс… — Поговори с Юнги, — голос доносится будто сквозь толщу воды. — Что? — Чонгук часто моргает, пытаясь выйти из оцепенения. — Мать Тэхена точно тебя к нему не подпустит. Врачи ничего тебе не скажут, они обязаны не разглашать личную информацию о пациентах. А Юнги может достать информацию из внутренних систем больницы, если его хорошо попросить. Попробуй сначала поговорить с ним сам. Не получится — скажи мне, я точно его уговорю, — спокойным ровным тоном, не отрывая глаз от дороги. До дома осталось не больше десяти минут в пути. Естественно, едут они снова к Сокджину. Оставлять Чонгука одного в таком состоянии попросту опасно, хоть он и не просил себя спасать. — Я уже потерял его, — вздох получается судорожный, — Даже если он жив, он не захочет продолжать общаться с тем, кто испортил ему жизнь. С этим сложно смириться, но нужно просто его отпустить. — Пока ты не видел его труп, ты не можешь быть уверен, что потерял его, — жестко, но честно, — Я не могу знать наверняка, жив ли он вообще, но ты должен попытаться. Да, то, что Тэхен сказал ему в лифте, вселяет хоть какую-то надежду. Тэхен его простил. В его глазах, замутненных болью, чувствовалась обреченная нежность. Но он был в состоянии шока, когда точно не мог мыслить здраво. Шансов на то, что Тэхен просто так забудет всю боль, причиненную Чонгуком, и встретит его с распростертыми объятиями, чрезвычайно мало. — Как он может быть со мной после всего этого? Никто не знал, но мы… любили друг друга, кажется. Он слишком плохо разбирается в чувствах, чтобы понять, была ли между ними та самая любовь. Но их отношения, пусть и пролетевшие со скоростью света яркой вспышкой в его безрадостной жизни, определенно были лучшим, что с ним когда-либо случалось. — Никто не знал? — невеселая усмешка, — Мне кажется, что если кто-то и не догадался, то это Юнги, вечно смотрящий в свой планшет. Чонгук, я тоже потерял самого дорогого мне человека. Потерял совсем: держал в руках пулю, которую вытащили из его сердца, видел его тело и развеивал его прах, — проговорил быстро, не растягивая тяжелую для него речь, — Так что, даже не смей думать, что у тебя нет шансов. «…Самого дорогого мне человека». В горле встал ком, дыхание замерло. Чонгук снова отвернулся к стеклу, будто его холод поможет унять уничтожающий все на своем пути ураган мыслей. Сидение из мягкой кожи с включенным обогревом вдруг показалось слишком горячим. Неужели они были еще более близки, чем он знал? — Ты пытаешься меня вытащить потому, что вы были близки с моим отцом? Вас связывало что-то большее? Молчание. Машина сворачивает на подъездную дорожку и въезжает в автоматические ворота. Двигатель затихает, и они оказываются в полной тишине большого сада, уснувшего под вуалью декабрьского инея. — Ты был делом всей его жизни, и я пообещал защитить тебя, что бы ни случилось. Поэтому ты обязан со всем справиться и жить дальше. Просто ради него. Когда Чонгук впервые переступил порог этого дома, он удивился, что у человека немного за сорок, успешного и богатого, живущего в роскошном особняке, стоит абсолютная тишина без единого признака наличия семьи. Неужели они… — Вы были… как мы с Тэхеном? — имя, произнесенное вслух, отдается фантомной болью, напоминающей отдачу от выстрела. Он не уверен, что имеет право задавать такие вопросы, но любопытство берет верх. Джину приходится собраться с силами, чтобы начать рассказ. На Чонгука он не смотрит, глядя вперед, будто сквозь промерзшие стволы деревьев. И снова в голове проносится мысль, что Тэхен сейчас бы закурил, пуская терпкий дым по салону. Призрачный запах, который так услужливо предоставил нос. Снова больно сделать вдох. — Мы познакомились двадцать три года назад, когда мне для практики пришлось какое-то время отработать тюремным врачом. Он был заключенным. Я помогал ему: он неплохо симулировал болезнь, чтобы подольше не возвращаться в камеру на десятерых, которая стала для него адом, а я подделывал медицинские заключения. Мы много разговаривали, пока я заполнял отчеты. Он приходил ко мне пить чай по ночам, когда риск попасться был намного ниже. Он был таким же сломанным, как ты сейчас. Потерял все: семью и любимую девушку одновременно. Была пара неудачных попыток суицида. Видел когда-нибудь его в одежде с коротким рукавом? Чонгук попытался воссоздать в памяти моменты, когда они встречались вне офиса в удушающую июльскую жару, и вспомнил, что Намджун всегда носил полностью закрытые рубашки. — Нет, — догадывается, что он мог там увидеть. — Видимо, только при мне он не прятал шрамы. Не хотел показывать слабости до последнего. Но это пришло не сразу. Он, конечно, пытался держаться, но я видел его настоящие эмоции, и искренне хотел помочь. Никто до этого не открывал мне свою душу вот так. Мы стали очень близки. Вместе мы сымитировали обострение шизофрении, перевели его в психиатрическое. Пришлось задействовать там мои связи, чтобы вместо серьезных препаратов ему кололи витамины и легкие успокоительные. Таким образом, удалось после выздоровления, — он показал пальцами кавычки, — Быстрее отправить его на свободу. Мне пришлось отложить учебу, я… — он горько усмехнулся и опустил взгляд, — Действительно был влюблен в него и всячески хотел помочь. Ты понимаешь, что это такое, если чувствовал то же самое с Тэхеном. Мне нужно было дать Намджуну хоть какую-то причину жить дальше, если я сам не мог ей быть. Естественно, невозможно заставить человека чувствовать то же самое в ответ, — ровный голос не выдает эмоций, но Чонгук замечает непривычную морщинку между бровей и слишком крепко сжатые кулаки, так и не отпустившие руль. Ему тяжело об этом говорить, но он все равно решил поделиться всей правдой с Чонгуком. С какой целью? Может быть, просто решил, что он наконец-то должен узнать историю жизни своего отца, хоть и не из его уст. — Поэтому я нашел тебя. Рассказал ему, что его сын от той, кого он так любил, жив и находится в детдоме, показал твое фото. И с того момента он делал все, чтобы тебя ему отдали. Начал строить свой бизнес, естественно, находя любые лазейки и все больше отдаляясь от закона. Обзавелся связями, чаще навещал тебя, но никогда не подходил близко. Несколько раз я ездил в детдом вместе с ним и ждал его у ворот. Он всегда возвращался очень подавленным, потом с новой силой искал способы избавиться от прошлого, доказать, что он может стать тебе достойным отцом, чтобы тебя ему отдали. Я какое-то время, конечно, отработал по специальности, но потом стал правой рукой Намджуна. Мне просто хотелось быть к нему ближе. Когда наконец все проблемы с документами уладили, ты уже был подростком. Было мало шансов, что ты бы просто так с радостью принял своего отца. Он был прав, что не раскрыл тебе все с первой встречи. Если бы ты ничего не узнал, все бы сейчас было в порядке. Тебя нельзя в этом винить. Ты был абсолютно не готов к правде. Чонгук, — наконец повернулся к нему и положил большую теплую ладонь на плечо, — Даже не думай винить себя. Просто постарайся из всего этого выбраться и жить нормальной жизнью, хорошо? Ради Намджуна. Он все сделал для того, чтобы у тебя все было хорошо. Во взгляде столько заботы и болезненной нежности, что глаза Чонгука щиплет от подступивших слез. Он никогда не был просто правой рукой, напарником и незаменимым бизнес партнером. Сокджин буквально посвятил свою жизнь его отцу, своей любовью удержав его на плаву. Была ли хоть какая-то взаимность? Расспрашивать он точно не будет, если Джин не захочет поделиться сам. Если бы Чонгук узнал правду позже, будучи морально подготовленным, не случилась бы череда событий, которая привела к катастрофе. В голове возник образ женщины, протянувшей ему такую желанную папку с документами. Если это и был ее план, чтобы избавиться от Намджуна, то он сработал идеально, без единого изъяна. — Почему ты не хочешь отомстить, если знаешь, кто убийца? Небольшая пауза. Джин решает, стоит ли Чонгуку прямо сейчас узнать всю правду. Хуже уже не будет. Тому, что разрушено уже до основания, навредить еще больше невозможно. Глубокий вздох и взгляд прямо в глаза. Решительный и спокойный, будто он уже давно сделал выбор. — Потому что убийца — Чон Сохи, — Чонгук замирает, едва проведя параллель с именем, — Она же госпожа Ли, глава Ямасиро. Твоя мать. Он столько раз попадал в перестрелки, встречался с самыми опасными боссами, но в итоге его убил именно ее выстрел. Даже если я задействую все мои ресурсы и у меня будут хорошие шансы отомстить, я не убью ту, кого любил Намджун. Ты можешь сам принять для себя решение, но если будешь мстить — тебе придется действовать в одиночку. — Но… — перед глазами встал выцветший портрет девушки из колумбария. Затем лицо госпожи Ли, источающее опасность и невероятную силу. Как она могла выжить? Зачем ей убивать Намджуна? Она… его мать? — Почему она оказалась жива? — отвечая на неозвученный вопрос, — Видимо, в отчаянии была готова на все: связалась с мафией, родив тебя, подстроила свою смерть и начала новую жизнь. Скорее всего, винила Намджуна во всех своих бедах, и его смерть была ее изначальной целью. Я не могу знать всех ее мотивов. Намджун не хотел бы, чтобы я рассказал тебе правду, но ты должен знать. Прямо сейчас, рассказывая тебе все это, я ставлю под угрозу твою жизнь. И ты сам должен понимать, готов ли идти на такой риск, учитывая то, как много твой отец делал для того, чтобы обеспечить тебе нормальную долгую жизнь. Даже если она попытается избавиться и от тебя тоже, я обеспечу тебе максимально возможную защиту. Но если ты решишь отомстить — будешь делать это один. От шока Чонгук лишь глупо хлопает глазами, пытаясь обработать полученную информацию. Часть рассудка кричит о том, что он просто обязан немедленно убить госпожу Ли просто чтобы отплатить за смерть отца. И лишь разум намекает на необходимость просто начать жизнь с чистого листа, как того бы хотел Намджун. Если бы не успокоительные, которых ему вкололи достаточно, он бы наверняка отреагировал намного более бурно, и сейчас Чонгук благодарен судьбе за то, что эмоции приглушены легкой дымкой в голове. — На твоем месте я бы просто оставил ее в покое и сделал все, чтобы воссоединиться с Тэхеном, если ты его действительно любишь и если он жив. Но решение только за тобой, — все тот же доверительный взгляд, — Я верю, что на этот раз ты не совершишь импульсивных поступков. С момента смерти Намджуна прошло всего несколько недель, а Чонгуку кажется, будто бы он резко повзрослел на десяток лет. Так ведь происходит, когда теряешь кого-то дорогого? Потери помогают лучше понять жизнь, стать взрослее и сдержаннее. И Джин не прогадал, решив сейчас открыть для него оставшуюся правду о его семье. В ту самую ночь, в медленно остывающем салоне, пахнущем кожей и кофе, в полумраке зимней ночи, Чонгук наконец ощутил едва различимую искру надежды. Глядя на Джина, такого красивого, практически идеального и нетронутого возрастом, но все же оставшегося в одиночестве так рано, он решил действовать. Но начал не с Юнги, а с Чимина. Они встретились следующим вечером в небольшой кофейне неподалеку от того самого бара, в котором в день их первого знакомства Чонгук в сердцах высказывал свое недовольство Тэхеном. Но в отличие от того раза, Чимин встретил его с абсолютно другим выражением лица, в котором не осталось ни капли прежнего дружелюбия. Как и у Чонгука с Джином, под глазами залегли тени, а заострившиеся скулы еще ярче подчеркнуло черное худи, капюшон которого он натянул до самых бровей. — Какие новости? — без приветствий, вот так, прямо в лоб. С двумя стаканами американо со льдом, так некстати промозглым зимним вечером. Видимо, кофе было последним, о чем он думал. — Я хотел у тебя спросить. Вы же были друзьями еще до того, как стали работать с Намджуном, правда? Ты же наверняка узнал у его матери… — Я думал, ты все узнал и хотел сказать мне, — на губах невеселая ухмылка, — Я с тобой ничем делиться не собираюсь, даже если узнаю. Меня не допускают к Тэхену точно так же, как и тебя. А Чонгук ведь был практически уверен, что именно Чимин, как самый близкий друг, уже давно в курсе состояния Тэхена, и именно он может развеять его сомнения. — Мне очень важно узнать, жив ли он хотя бы, понимаешь? — Чонгук старается заглянуть ему в глаза, ища прежней поддержки, но сталкивается с непроницаемым льдом, — Раз ты не знаешь, можем пробовать вместе… — Я перешлю тебе сообщения, и ты поймешь, почему больше никаких «вместе», — Чимин решительно встал со стула, так и не притронувшись к кофе, — Надеюсь, мы больше не встретимся. Голосовые сообщения от Тэхена, которые он включил, впервые почти за месяц вернувшись в свою квартиру, пустую и холодную, с первым же звуком заставили его неосознанно опуститься на пол по стене, прикрыв рот ладонью. Родной голос, наполненный такой болью, ранил с новой силой, разрывая на куски то, что Чонгук кое-как успел собрать. «Чимин… — Тэхен почти шепчет, не справляясь с эмоциями, а затем громко всхлипывает, — Можешь приехать, пожалуйста? Он… Чонгук… Я потом расскажу, ладно? Ты мне очень нужен сейчас…» Сообщение обрывается, незамедлительный ответ Чимина сообщает, что он в Пусане, но постарается вернуться в Сеул как можно скорее. На его «что случилось?» ответа не следует, но Чонгук и сам прекрасно знает ситуацию. И вот тут вся вина лежит именно на нем. Если бы не он, Тэхен был бы в порядке, и ни за что бы не отправился на верную смерть в одиночку. Чонгук собственноручно подтолкнул его к этому. «Я… говорил же тебе, что меня впервые именно с ним накрыло такими чувствами? — на грани истерики, с хриплым смехом, — Мне… помочь хотелось, быть рядом, любить… а он… Я не могу рассказать…» Пара сообщений Чимина с поддержкой, такой бесполезной в настолько тяжелый момент. «Я… защищал его, как мог, а он… просто показал, что я пустое место… я рисковал всем…» — голос прервался, а телефон выскользнул из рук, чтобы глухо удариться об ковер. Он спрятал лицо в ладонях, учащенно дыша и хватая ртом воздух, будто бы это в состоянии помочь справиться с удушающим чувством вины. Чимин просто не успел, хотя изо всех сил старался помочь Тэхену. А вот Чонгук… Наверное, все же заслужил то, что с ним произошло. На это раз он проплакал больше часа в объятиях Джина, так вовремя оказавшегося рядом чтобы в очередной раз спасти его. Никчемного, слабого, собственноручно разрушившего свою жизнь. Но все же спасти. И уже на следующий вечер заставить спуститься из гостевой спальни в столовую, где их ждал Юнги. Чтобы услышать очередное четкое «нет». На Намджуна он больше не работает. Из-за вскрывшихся связей с наркоторговлей вынужден скрываться. Рисковать ради Чонгука и взламывать государственную систему точно не собирается. Обо всем этом он сообщил с привычным холодом, глядя будто сквозь сидящего в оцепенении Чонгука, опустившего глаза в фарфоровую чайную чашку. С зеленым чаем. Тем самым. Это просто невыносимо. Чонгук тогда сорвался с места и вылетел из кухни, схватив лишь телефон со стола. Сначала в пустой коридор, а затем в морозную ночь. Мимо красной Феррари Джека, которую он в обычном настроении бросился бы с восторгом осматривать, вдоль заснеженных деревьев и через массивные ворота. Что там делал Джек, он задумываться не стал, глотая промерзший воздух вперемешку со слезами. Ему не нужна помощь. Не нужны спасатели. Он заслужил свою участь. Заслужил самую холодную и бесконечную зиму в своей жизни, пробирающую до костей и до боли схватывающую морозом костяшки пальцев. Пусть лучше он замерзнет заживо прямо здесь, на пустой улице, под высокими заборами роскошных особняков. Заслужил. В вымерзшем воздухе ни снежинки. Радио в машине Джина, на которой они добрались до его дома вчера ночью, сообщало что-то об аномальных для корейского декабря холодах. Вокруг лишь темнота и желтоватый свет уличных фонарей. Под крепко зажмуренными веками ванная Тэхена, наполненная теплым паром. Манящие губы. Фантомный поцелуй на обветренных сухих губах. Он должен отпустить и просто принять свою судьбу. Ему не дано быть счастливым. Мечтам его отца суждено просто разбиться вдребезги, несмотря на все его старания. Как, собственно, и призрачным надеждам Чонгука на счастливое будущее, которое просто не было ему предначертано. Спотыкается об бордюр, раздирает колени об асфальт. Слышит оглушающий визг тормозов. Удара не следует. Истерически смеется. Да, он же не заслужил легкого быстрого конца. Значит, будет больно и тяжело. И невыносимо холодно без тепла Тэхена, которого он лишился навсегда.