Песнь спящего сердца.

Его Величество Ли Коджон тяжко захворал по весне и появлялся на публике все реже и реже, чаще пользуясь услугами советников и в конце концов - слег окончательно. Тревожные разговоры занимали время бесед высокопоставленных мужей: беспокоились не столько о здравии Императора, сколько о наследии трона. Юная дочь - КёнСун, ясно же, не годилась для престола и не могла вести серьезных дел, поскольку слыла натурой легкомысленной и недалекого ума. Пока кто-то переставлял шахматы на доске, метя на лакомое место, Император действительно умирал. Дни его становились все короче, минуты текли то медленно, как патока, то ускорялись горным ручьем. Но прохлады не было: невыносимо жгло голову, там будто поселился неведомый огненный зверь и пожирал извилины изнутри. Откуда только не приезжали ученые умы, но ни они, ни лучшие лекари при самом Дворце, помочь умирающему были не в силах. Ровно неделю Джинки терпел свою трусость, пока ее место не занял долг перед Его Величеством, перед своей страной. Нельзя было пускать все на самотек! Джинки решился на невозможное – использовать алхимию, чтобы исцелить Императора. Шансы висели на весах, пятьдесят на пятьдесят. Правильно определенный диагноз ускорит время приготовления снадобья, а уж дальше все зависит от мастерства и удачи. Ничего и никому не сообщив, Джинки ринулся в центральный Дворец прямо поутру с намерением победить болезнь. Его встречали с подозрением и ажиотажем. - Куда? Как мы можем допустить, чтобы какой-то юнец подходил к Императору?! Да если мы не помогли, вполне разумно, что и он бессилен! - верещали со всех сторон. Отец Джинки был в городе на выезде, и не мог защитить его в этот момент нападок и бури желчи, коей исходили уязвленные ученые. Внимательно выслушав укоры и жалобы, Джинки так и не поднимая головы в поклоне, строго молвил: - Я смогу его исцелить. Если спустя сутки Император не встанет на ноги – можете публично меня казнить, сославшись на то, что я отравил Его Величество. Коридорные пустословы притихли, втянув головы, и зашептались: кто пораженно, кто насмешливо. Джинки знал, что задел их за живое, и теперь они ни за что не отступятся. Ему позволил войти и играть на своих условиях, никто не пошел следом. Юноша остался наедине с дремлющим Императором, достал из сумки необходимые вещи и ингредиенты да молча взялся за работу. *** Гуляя по саду и разглядывая распускающиеся цветы, Тэмин легкими ножками перебегал от лужайки к лужайке, сам похожий на бабочку в своей ярко-желтой рубашке. Юношу наполняло чувство непередаваемой вселенской любви. Когда никто-никто не присматривает за ним, он становится таким, какой есть. И тогда очаровательно-таинственная улыбка касается его губ, а в глазах сияет радуга. Только в четырнадцать можно так упруго отталкиваться от земли и почти порхать над цветущей природой. Ничем не обеспокоенный и безмятежный дух Тэмина жаждал только одного: поскорее узнать о колдовстве Джинки. Так – колдовством – Тэмин условно называл пристрастие старшего друга. Однажды Джинки по невнимательности оставил на пару минут свой дневник, отвлекшись скорым делом, и Тэ не преминул воспользоваться возможностью заглянуть в увлекательные каракули. Правда, Тэмин очень расстроился, что так ничего там и не понял: по всей видимости, Джинки-я пользовался зеркальным письмом, а потому – сколько Тэмин не вертел в руках книжицу, ничего так и не уразумел. - Тэмин-а, что делаешь? – послышалось за спиной, и мальчик мгновенно выпрямился, состроил нарочито серьезное лицо. - Да так, гуляю, - задрав носик кверху, ответил он. – Хёнли-ши, как настроение? - Превосходно, - улыбнулся тот и вежливо кивнул. – А у тебя? - А у меня через десять минут рисование. – Тэмин убегал и прятал лицо и все не мог понять, отчего у него с некоторых пор временами так колотится сердце, как у зайчонка. - Не ври, нет у тебя в расписании таких занятий, - рассмеялся Хёнли и засеменил следом. – Признавайся, чего ты скрываешь? - Да ничего, вот еще – буду я от тебя что-то скрывать! – Тэ издал напыщенный смешок и улизнул на другую дорожку, вдоль которой распускались яркие азалии. Хён не отставал и не прекращал улыбаться. Что-то в Тэмине задевало его за струны души, а если там были таковые, то от учащенного пульса уже должны были сто раз порваться! Сколько лет он знает этого невинного мальчика, а все равно не устает восхищаться его красотой, которая манит к себе, его доверчивостью и наивностью, в которых хочется согреваться. - Тэмин-а, а ты помнишь, что Юнхо-ши сегодня вечером выступает в театре? Пойдем? Тэмин резко остановился и с таким же порывом обернулся, уставился на своего спутника поистине подозрительным взглядом. Ну и что, собственно, такого в этом Хёнли, складном высоком юноше шестнадцати лет отроду? На маленьком смуглом лице большие глаза, намек на двойное веко, верхняя губа без рисунка характерной впадинки, руки сильные, пальцы длинные и музыкальные, хотя никаким инструментом он не владеет. - Нет, ничего не понимаю, - огорченно выдал Тэмин и махнул рукой. – И нет, я никуда не пойду. У меня много дел. - Но… другие тоже идут. И Джинки-я, и Кибом-а, - расстроено добавил Хёнли, не ведая, что за мысли обуяли голову младшего, который тут же оживился. - Серьезно? Какая прелесть. Тогда пойду. Если мы все вместе, то никак нельзя пропустить важное событие. – Тэмин мигом отвернулся, продолжая прогулку. Хёнли со вздохом покачал головой. Как понять этого своенравного мальчишку? Весенние причуды? Значит, предложи ему Хёнли идти только вдвоем – он бы отказался, а всей компанией – пожалуйста вам, с радостью! Пора бы разобраться, расставить все по местам, хоть что-то осознать и признаться себе, возможно, в самом немыслимом предположении, из-за которого пропадает аппетит и плохо спится ночами. - Тэмин-а… - Хёнли схватил убегающего по волнам за локоть и развернул на себя. В этот момент мальчик покраснел до самых ушей. Руки у Хёнли такие теплые, что прохладная кожа Тэмина чуть ли не обожжена. Сквозь тонкую ткань рубашки он ощущает чужие ладони и, пряча глаза, лепечет что-то невероятное, бессмыслицу, от которой у Хёнли в животе порхает рой бабочек. - Хён, пусти… - бормочет Тэмин и не замечает, как лицо Хёнли оказывается совсем близко, настолько, что шепот теперь ударяется в его губы. Присмотревшись к трепетавшим длинным ресницам, Хёнли издал восторженный вздох, каким обычно сопровождают художники непостижимые творения самой природы. Тэмин весь съежился и ждал, пока пристальный осмотр закончится, успел испугаться тому, насколько он оказывается бессилен перед харизмой и привлекательностью старшего. - Все? – спрашивает он тихонько и поднимает, наконец, блестящие томные глаза, расслабляется и позволяет себе легкую улыбку. - Все… - отвечает Хёнли и чувствует, как из-под ног уходит земля, как он подписывается словами и дыханием под рукописью с еще не познанным чувством. Знать друг друга так долго и в один момент вдруг признаться себе в том, что небо свалилось на землю, засыпав все кругом каким-то особенно ослепительным снегом? Только бы не сказать лишнего… Хёнли вдруг отступил, медленно отнимая руку, и рассмеялся, потоптался на месте, почесывая затылок и шутя, и обратил ситуацию в маленький милый спектакль. Тэмин только пожал плечами и тихо обрадовался тому, что это минутное столкновение взглядов не повлекло за собой никаких странных последствий. Но весомого облегчения Тэмин не почувствовал: стоило только Хёнли покинуть его, как в груди забилась мучительная тревога за него, обида и отчаянное желание приклеиться к хёну и ни за что не отставать. А вообще, младший уже задумал поговорить о своем необъяснимом состоянии с кем-нибудь из старших… - А где хён? – задался вопросом Тэмин, не найдя Джинки дома. Его мама только пожала плечами и пригласила младшего остаться на чаепитие. *** За свое доброе сердце и всепрощающий характер Джинки получил от друзей чудесное прозвище: «Онью». Мягкий, понимающий и способный во всем разобраться, не опускаясь до конфликта – таким вот он и был, чудак по натуре с глубоким умным взглядом. Недавно этот самый добряк оставил в комнате Кибома серебряную сережку в виде креста, то ли по вине присущей ему иногда рассеянности, то ли в страшной спешке. Как человек увлеченный и любящий штучки-дрючки, Ким Кибом покушался на странный предмет взглядом и не одевал его только по одной причине: такое украшение вызовет ненужные разговоры и лишние кривые выводы в обществе. Кибом не мог позволить себе опорочить имя родителей и держал серьгу в своей расписной шкатулке у зеркала. Его комната всегда наполнена какими-то волшебными ароматами, простыни пахнут горными цветами, но порядок соблюдается только там, где юноша проводит много времени: чаще, у зеркала. В остальном же он привык полагаться на прислугу. Сидя со строго выпрямленной спиной, молодой Ким рассматривал свою восхитительную молочную кожу и улыбался так, что на щеках появлялись невероятно привлекательные ямочки. Кошачий разрез глаз, идеальная линия носа, а эти губы – ах - нежно-розовый мягкий бантик! Любование собой прервал стук и просьба слуги принять гостя. Тут же развернув стул, Кибом схватился за попавшуюся под руку книгу и углубился в нее. - Бомми, ты здесь? – Юнхо вломился одичалым зверенышем и сотворил своим присутствием немало шуму. - Не называй меня так, - фыркнул Кибом, захлопывая книжку, и тут же лукаво улыбнулся.– Что тебе надо? Я думал ты на репетиции, Блинги. - Да брось, это прозвище мне не подходит, начитался же ты иностранщины! Я уже отыграл. А по пути домой решил к тебе заскочить. – Юнхо плюхнулся на кровать и вдохнул тонкий запах с простыней, пришел в какое-то радостное неистовство. – Слушай, Бомми, тебе не кажется, что Онью в последнее время какой-то… Странный? Еще больше, чем обычно? Кибом взволнованно покачал головой: уже не первый год самый старший в компании вызывает своим поведением определенные подозрения. - Да, кажется. Но что мы можем поделать, если ничем этого не объясним? – Кибом поморщил нос и встряхнул головой. – Не понимаю как так можно. Если он что-то скрывает, рано или поздно мы об этом узнаем. Тоже мне – тайны он хранит! Хорошо бы ему во всем сознаться. Натолкнувшись на завороженный взгляд Юнхо, Кибом вдруг вздрогнул и обвинил себя в излишней красоте: разве же нормально, что певчий друг так пристально рассматривает его? И ох уж эти его щенячьи волнующие глаза! Впору разозлиться и выгнать Юнхо отсюда, а Кибом только сейчас начинает понимать, что проникся особой зависимостью от его внимания. Сорванец Юнхо… В свои семнадцать он так и не дорос до обещанных в детстве «двух тыщ метров», и всегда дулся, если кто-то упрекал его в росте. Мал да удал, к тому же – может гордиться заводным характером и обворожительной внешностью. Иногда Кибом ловил себя на том, что ему ужасно не нравится, когда Юнхо окружают поклонницы и он переключает свой всепоглощающий взгляд на чужие лица и фигуры. Странное чувство, заставляющее юношу всерьез задуматься, доставляло страх, разбавленный восторгом. - Зачем тебе столько баночек, никак не пойму? Что в них? Пока Кибом размышлял, он и не заметил, как проворный хитрюга Юнхо добрался до столика с косметическими кремами и принялся творить беспорядок, осматривая, нюхая и морщась над содержимым. Рассерженно заохав, Кибом взялся отбивать у друга имущество, поражаясь зарождающемуся веселью. Потянувшись со стула за ценной тарой, Кибом поздно понял, что ножка мебели уходит в сторону, а сам он теряет равновесие… Он стремительно летел прямо на Юнхо. Падение было неизбежным. Спустя секунду шороха и взмывших в воздух пылинок случилось чудо соприкосновения. - Ой… - Кибом оказался прямо на крепком теле хёна, в его горячих объятиях и на время дикого смущения, при котором заалели щеки, лишился дара речи. Сердца бились так рьяно, что оба боялись быть раскрытыми и обнаруженными целым дворцовым полком. Не в силах оторвать глаз от лица Кибома, от его манящих губ, Юнхо невольно подался вперед и ловко подмял его под себя. Теперь же, глядя на него сверху вниз, он немел от восхищения, провел пальцами по бархатистой коже и склонился ниже, ощущая дрожь по всему телу... - Юнхо! Пусти, дурак! – Кибом совладал, наконец, с голосом и спихнул с себя невесть что задумавшего друга… или уже не совсем друга. Будто ошпаренный резким голосом, Юнхо замер и с сожалением посмотрел на обозлившегося Кибома, громко переводящего дыхание. - Что же ты творишь? - лепетал Кибом, оправляя одежды. – Нельзя… нельзя…! Не в силах оправдаться, Юнхо потупил взгляд, закусил губу и даже разозлился. Ведь и он сам, и Кибом прекрасно понимают, что происходит. Кто сказал, что нельзя влюбляться в парня? Грехопадение, позор! А что сделать, если душа рвется на части, а мысли то и дело возвращаются к объекту желания и чувств?! Пламя между юношами воспылало с новой силой. Что значит для Юнхо преграда и запрет? Только вызов. - Ки, прости меня. Не знаю, что стряслось, - виновато пробормотал Юнхо. - Да сколько раз уже такое было? – Кибом забрался с ногами на кровать и притянул колени к подбородку, пытаясь спрятать смущенное лицо. – Неужели не понимаешь, чем это обернуться может? У тебя столько при дворе почитательниц – иди и к ним приставай. А я – парень. - Дивный ты парень, что у меня при одном на тебя взгляде все внутри переворачивается, - выпалил Юнхо, стиснув кулаки. – Магия, думаешь? Все то время, что я с тобой, я не раз ловил себя на мысли, что ты не такой, как другие, для меня ты особенный. Рядом с тобой мне хорошо, я чувствую себя каким-то окрыленным, воздушным, настоящим. Сраженный откровенностью, Кибом оцепенел, а в груди его заплясали огоньки. Так запросто Юнхо даются нужные слова, что сомнений не остается. И тем не менее, Юнхо берет гордость в бразды и сдерживается от порыва впиться в желанные губы. - Ладно, я успокоюсь. Хочу чтобы ты хорошенько запомнил, Ким Кибом… - Юнхо облизнулся и сжал ладонь Ки, который тут же устремил на него туманный взгляд. – Ты только мой и ничей больше, ясно? Для Кибома такое заявление куда сильнее обычных трех слов, нитями которых уже давно сшиты два сердца. Сколько ни отпирайся, ни списывай на причуды возраста, а искренние чувства – вот они, вливаются через прикосновения, пропитывают кислород. - Ясно, - зачарованно отвечает Кибом и опускает ресницы. Он боялся приближения Юнхо, но тот, улыбнувшись, поцеловал его в висок и вышел, оставив Бомми в полнейшей растерянности в каком-то необъятном теплом океане. И таким волнам Кибом улыбался до самого вечера, пока его не посетил озадаченный Тэмин, с которым они живут совсем рядышком. - Хё-ён~, ты на представление-то идешь? – Тэмин, балуясь, надул щеки, но от Кибома не ускользнула мелькнувшая в глазах блаженная печаль. – Юнхо-ши сегодня в ударе, ты видал? - Ну да, еще бы, - довольным голосом ответил Кибом и пока собирался, решился таки осторожно расспросить младшего о его думах. *** Теперь Кибом окончательно понял, что происходит: почему так усердно избегает Тэмин товарища Хёнли, отчего между ними проходит игра в незаметные гляделки, и что за осознанные чувства отражаются в больших глазах сына командира стражи. Зато в голове младшего первая влюбленность еще не укладывается – да и рано ему пока… - Ты только держи себя в руках, ладно? – шепнул Кибом на ушко Хёнли, пока младший оккупировал лавку со сладостями. – Иначе я буду вынужден принять меры и ходить с Тэмином за ручку. - Прямо как мамочка? – рассмеялся Хёнли. - Как лучшая мамочка, тогда уж, - согласился Кибом и заметил сколько уже распихал по карманам малой. – Эй, Тэмин-а! А ну быстро положил половину на место! Слипнется кое-что! - Ну хён! – Тэмин выпятил нижнюю губу. – Денег же хватает… Под долгим укоризненным взглядом, Тэмин таки попрощался с леденцами и мармеладками. По пути в театр, юноши успевали налюбоваться опрятной людной улицей и разноцветными фонариками. Где-то неподалеку журчали маленькие фонтанчики в форме рыбок. - Так что ты говоришь, мама Джинки, когда ты не застал его дома, сказала, что он точно придет? – поинтересовался Кибом, разбавляя создавшееся напряжение между голубками по обе стороны. - Точно-точно, - ответил Тэ. - Опять Онью-ши где-то пропадал? – встревожился Хёнли. – Ну что за человек такой! Он пообещал ждать нас у входа, а значит уже тогда знал, чем занять день... - А вон он, вижу! – Тэмин замахал руками и, подпрыгнув, понесся вперед. – Хён! На освещенной площадке у входа в театр толпились люди, а у самых ступеней, виднелась фигура Джинки в его излюбленном темно-синем одеянии. Завидев несущегося на всех парах младшего, Джинки устало улыбнулся и распростер руки для объятий, с каким-то превосходством взглянул на омрачившегося Хёнли и улыбнулся Кибому. Малыш Тэ пищал от восторга и не отставал от Джинки. - Да где ж ты пропадал? Я с твоей мамой сто чашек чая выпил, но так и не дождался! - Друзья… - выдохнул Онью, покачиваясь. – У меня была бессонная ночь размышления и трудный рабочий день. Тэмин, не сжимай меня так, силач этакий. Пока я вынужден хранить все в тайне, до окончания этого вечера, а потом хочу вам все рассказать. - Неужели? – Кибом взметнул бровь кверху и усмехнулся. – Вот так новости. - И правда, вид у тебя потрепанный, - жалостливо молвил Хёнли, глотая минутную зависть к расположению Тэмина. – Пойдемте тогда, уже самое время. Четверо друзей поднялись по лестнице, чтобы уже спустя несколько минут окунуться в мир театра, а в середине программы увидеть и услышать соло Юнхо. Боже, как он играл, как пел, срывая с душ в зале многотонные замки тревог и проблем! Кибом знал, что он смотрит на него, и сам, пряча румянец и влагу на глазах, безотрывно следил за каждым движением, чувствовал каждую ноту, едва дышал. Юнхо нашел свое счастье в зале, улыбнулся ему и мысленно назвал ключом к своей душе, он был готов отдать Кибому все на свете. После представления, кроме слов похвалы в свой адрес, Юнхо услышал среди родных голосов утомленный зов Джинки и сразу же заволновался, улавливая то же настроение у остальных. - Идемте за мной. Только я предупреждаю, что после раскрытия правды вы можете потерять ко мне всякое доверие. – Лицо Джинки помрачнело. - Тот я, которого вы знаете, может быть вычеркнут из вашей жизни после того, как тайное станет явным. У меня всего одна ночь, которая может стать последней, если я не достиг нужного уровня в своем деле, поэтому я больше не могу молчать. Тэмин радовался и не скрывал своей детской восторженности, потому что знал куда они пойдут и примерно соображал, о чем хочет рассказать Онью. У других же, кроме обеспокоенности происходящим, никаких эмоций более не наблюдалось, им всем пришлось сглотнуть ком в горле и отправиться вслед за Джинки.