Песнь спящего сердца.

Во Дворце не смолкали толки: шептались все – от кухарок до самых пышных лощеных верхов. Ли Джинки, какой-то юнец, еще и не имевший разрешения на осуществление медицинских дел, спас самого Императора за одни сутки! Еще бы не заподозрить: что-то ту нечисто, уж не подстроена ли хворь в целях приблизить ко двору загадочного мальчишку?! Но еще до того, как ахнули знатные вельможи и сошли на молчание от испуга и растерянности, в окружении Ли Джинки свершилось временное замешательство. В момент, когда его тайна оказалась раскрыта перед верной четверкой друзей, он чувствовал себя как никогда одиноким, боялся потерять всех разом. Их суровые лица и обиженные взгляды превратились в отражение неподдельного ужаса. Никто не знал, чем увлекался Онью и куда это его заведет. Один только Тэмин пополам с беспокойством делил радость: он имел, наконец, право стать учеником. Выйдя на свежий воздух из подвала, пропахшего всяческими порошками и снадобьями, компания друзей словно бы изменилась, раз и навсегда став отличной от прежней. Не было больше места безмятежности в их юных душах. Первым, кто прорвал завесу тишины, стал Кибом. - Как бы то ни было, твое увлечение не должно встать между нами всеми сплошной стеной. Пока это не угрожает нашей безопасности, проблем нет. Но ни в чем нельзя быть уверенными наверняка. – Если бы не лунный свет, все бы заметили, как сильно побледнел Ким младший. – Но будь добр, объясни, как ты додумался идти к Императору? Отходя от впечатлений, Юнхо присел на большой камень, затихшие Хёнли и Тэмин опустились по обе стороны от него. В тупике, заросшем травой, они слушали взволнованные голоса Джинки и Кибома, но сами не могли молвить и слова: для Юнхо это слишком неожиданно, для Хёнли что-то на грани нереального. - Простите… - Джинки отвел глаза, ему было чертовски больно смотреть на Кибома, держащегося за сердце. - Простить?! – опешил Кибом. – Ты хоть понимаешь, во что ввязался? Столько лет прятать от своих лучших друзей такое… А впрочем, плевать на это, ладно. Если бы с тобой вдруг что-нибудь случилось, мы бы и знать не знали, в чем дело! И только когда твоей жизни стала угрожать опасность, ты соизволил признаться. Вот что меня коробит. Да и всех остальных тоже. Даже Тэмин перестал ощущать былой подъем жизненных сил. Поступок Джинки всем показался излишне пакостным. Молчание - тоже своеобразная ложь. - Я понимаю, что был неправ. Мне очень жаль, - выдохнул алхимик. - Я просто не мог оставить Императора на произвол судьбы: могла бы пострадать целая страна! - Так ты… возомнил себя спасителем?! – вдруг оживился Юнхо, вскакивая. Он уже переварил новости и готов был сражаться за напуганного Кибома. – Считаешь себя исключительным, да?! Схватив Джинки за грудки, Юнхо уничтожал его взглядом. - Успокойся, хён. – Рука Хёнли легла на крепкое плечо друга, он осторожно оттянул его от готового принять любое наказание Онью. – Кулаками ничего не решишь. - Я и не собирался его бить! – выпалил Юнхо, отмахиваясь. – Только под угрозой смерти наш любимый хён решился все рассказать, а так… Мы бы до конца своих дней пребывали в неведении! И после этого мы все еще можем доверять ему? Да он же ополоумел от своей учености! Никто не осмеливался прерывать горячую речь Юнхо, полную досады. И не только потому, что Юнхо трудно остановить, но и потому что отчасти каждый был согласен с ним. Как-никак, но дружба могла дать трещину. Прежнего доверия к Джинки уже не было, его можно пожалеть, простить, но воспоминания останутся в памяти с темным оттенком неприятной горечи. - Юнхо-ши, - подал голос Тэмин, заслоняя собой оторопевшего Джинки. – Не надо так злиться. Хён виноват перед нами, это правда. Но он молчал только потому, что не хотел накликать на нас беду. Пожалуйста, простите и меня тоже: я знал об этом странном месте, хотя и не знал ничего о сути дела. От изумления и новой порции шокирующих известий, у троих юношей вытянулись лица. Кибом зажал рот рукой, а Хёнли пошатнулся на месте и удержался только благодаря руке Юнхо. Джинки думал, что его побьют, он всерьез приготовился к нападению, съежился и ожил только спустя несколько бесконечных тягостных минут, когда по щекам поползли слезы, а руки Тэмина заключили его в объятия. - Ничего-ничего, хён! Настоящие друзья никогда не отвернутся и все поймут. Я буду с тобой… - Тэмин поглаживал Джинки по спине и старался утешить родного хёна, как только мог. Онью не мог сдержать слез. От стыда и чувства вины хотелось провалиться сквозь землю. Нежность самого младшего растопила обледеневшие сердца. Сплюнув, Юнхо присоединился к объятиям, взъерошил Джинки волосы, поругал его да обнял крепко-накрепко. Следом, отойдя от оцепенения, примкнул Хёнли, а самым последним, с материнской улыбкой на устах, подошел Кибом. Четверо окружили своего хёна интригана и поклялись в том, что не бросят его и всегда будут рядом, пойдут вместе с ним из огня в полымя, на край света, что бы ни стряслось. Тронутый до глубины души, Джинки только всхлипывал и кивал в ответ: не передать словами, как он был счастлив узнать, что не отвергнут! Такую дружбу навеки будто послали им сами Небеса. *** Ночью никому не удалось сомкнуть глаз из-за волнения за Джинки. Его отчаянность поражала: как он только мог играть со смертью, пускать пыль в глаза знати! Верные друзья в своих покоях ожидали восхода солнца, как ужасающего знамения. В дом господ Ли кротко постучались, послышались шорохи и разговор. Отец Джинки, вернувшись с террасы, воззрился на сына с долей нездорового изумления. - Не знаю, снится ли мне это, Джинки-я, но… как тебе это удалось? - Новости об Императоре? – догадался Джинки, сминая пальцами ткань своей ночной рубахи. На лбу проступила испарина. – Он выздоровел? - Сам советник пожаловал ко мне сейчас, сообщив, что Его Величество поднялся еще до рассвета и попросил завтрак лично у кухарки. Боюсь, что теперь тебе придется лечить и ее… - Добрые глаза отца сделались полумесяцами от широкой улыбки, он поманил к себе сына и крепко обнял, похлопал по спине. – Как я рад за тебя, сынок! Я всегда знал, что ты превзойдешь меня. Господи, ты совершил настоящее чудо! Ох, если бы только отец знал, какой ценой давались его сыну «чудеса»… Но родительская гордость за преуспевающее чадо побеждала любые домыслы. Сам же Джинки пошатывался из стороны в сторону, не веря своим ушам, его наполняла оглушительная радость, хотелось кричать и подпрыгивать, но вместо этого потрясенный алхимик присел на гостевую подушку в комнате и, сложив руки домиком, долго размышлял над случившимся. Успех затмевает разум. Ставка на жизнь взяла свое. Восторженная улыбка нарисовалась на лице Джинки, он вдруг громко рассмеялся, покачивая головой и немало пугая родителей. Удалось: заклинание и снадобье сработали как часы! Вместе с ошеломительным результатом ученого захлестнула жажда новых открытий. Триумф Джинки стал горячей темой на повестке дня. Кто-то открыто завидовал, кто-то благодарил всевышнего за появление умелого лекаря. Но больше всех обрадовались друзья молодого алхимика, которые тут же спохватились с мест и ринулись поздравлять Джинки, удивляться его превосходству, изумленно вздыхать от вести, что ему предстоит аудиенция с Его Величеством. За свою скромную натуру, ничего не требуя взамен оказанной помощи, Джинки получил звание самого близкого к правителю ученого, стал ему хорошим другом и мудрым советником, ибо умен был не по годам. С тех пор началась его карьера уважаемого человека при Дворце. Джинки-я мгновенно обзавелся личными покоями рядом с императорскими, получил собственный кабинет и лабораторию, поделенную на «открытую» и «тайную», в которой хранил лишь иностранные книги, мало претендующие на подозрительность. Основным местом проведения алхимических опытов по-прежнему оставался подвал на окраине. Как и обещал, Джинки взял в ученики Тэмина, а тот – непослушный, непоседливый и слишком быстро устающий от учебы, причинял своему учителю самые большие неудобства, то отвлекая от размышлений, то отказываясь что-либо делать на правах близкого друга. И никакие угрозы не пугали младшего, в таких случаях он попросту мастерил премилую моську. Со временем Джинки стал замечать, что слишком сильно привязался к Тэ, что его разум начинает пятиться в обратную сторону, едва только на пороге появляется сияющий очаровательной юностью ученик. Страшно было представить, что приходилось переживать практикующему лекарю – ведь Тэмин был с ним бок о бок с утра до самого вечера! В кропотливых трудах и обычных буднях минуло еще три года. Хорошея день ото дня, молодые люди преуспели и в должностях: Хёнли уже служил при страже, помогая отцу, Юнхо подписывал бумаги в канцелярии, а Кибом переводил дипломатические иностранные документы в кабинете рядышком. Для встреч друзьям едва удавалось находить свободную минутку и оттого время, проведенное вместе, стало еще более ценным. Между тем, возраст диктовал свои приоритеты. Подтянувшиеся и оформившиеся юноши могли все, как один, похвастаться своей привлекательностью. Хёнли и Юнхо были в особенном почете у женщин, Кибом специально отталкивал от себя прекрасный пол, чтобы оставаться несравненным, а вот Тэмин уставал отклонять признания, проскальзывающие то тут, то там со всех фронтов, он частенько жаловался хёнам на несправедливость мира. - Неужели все так падки на красоту? Даже если я и милый, разве не стоит поинтересоваться, какой я внутри? – Тэмин откладывал надоевшие книги и продолжал ныть. И этому ребенку семнадцать лет! Джинки улыбнулся краешками губ. В их тихой лаборатории только пылинки мерцают на свету. Тэмином и впрямь хочется любоваться, что бы он там ни говорил. А Джинки знает, каков он внутри и что из себя представляет, и удивительно – это его не отталкивает. Не сахарный младший, капризный, но настолько ранимый, что не дай бог сделать ему замечание в грубой форме – по вине хорошей памяти будет век помнить. - Хотя, есть ведь люди, которым во мне нравится все-все… - мечтательно протянул Тэ. - О чем вы говорили вчера с Хёнли? – вдруг поинтересовался Джинки неожиданно стальным голосом и отставил от себя чашу с травами. Молодому ученому известно, что за чувства утаивает Хёнли и как долго он уже окучивает вниманием недотрогу Тэ. Странно, что младший не сдается, несмотря на затуманенный взор и румянец, вспыхивающий при каждом упоминании священного для него имени. Тэмин просто боится заходить далеко, а реакции уважаемого хёна боится и того больше. - Ну… это… Мы гуляли просто. - Я знаю, что вы гуляли, - недовольно хмыкнул Джинки. – О чем вы так мило беседовали? Сдвинутые брови Джинки и раздувающиеся от гнева ноздри – явные признаки плохого настроя. Казалось, его задевает за живое беззаботность Тэмина и, возможно, подтачивает ревность, какая-то дикая и необузданная. - Хён, с чего бы тебе это было так интересно? – Тэ насторожился и невольно отодвинулся назад. Тогда Джинки, потеряв всякое терпение, резко придвинул к себе стул с восседавшим на нем Тэмином и не потрудился соблюсти безопасное расстояние. Впервые Тэ видел глаза Онью так близко, глаза, сверкающие от невысказанной боли. У младшего сжалось сердце. Могло ли быть так, что он чего-то в упор не видел? И разве стоит рассказывать о том, что они с Хёнли тайно бегают на свидания, что хён с большими глазами давно и прочно занял место возлюбленного?! - Интересно мне это потому, Тэмин-а, потому что… - Джинки поджал губы и громко вздохнул. Ему думалось, что одно слово разрушит не только счастье Тэмина, но и его собственное спокойствие. – Потому что я за тобой присматриваю и должен все знать. Не бери в голову. Если не хочешь рассказывать - не надо. Закончив на такой сдержанной ноте, Джинки пришел в себя и, откашлявшись, вышел из комнаты. Забежав за угол, он прислонился к стене и сполз вниз, закрыв лицо ладонями. Он всегда боялся того момента, когда его сердце дрогнет, потому что знал: ради любви он не остановится ни перед чем. Оставшийся в недоумении Тэмин с невыразимой печалью смотрел на дрогнувшую секунды назад дверь и ему чудилось, что между ним и родным хёном взросла такая же противная преграда. *** После рабочего дня, когда на землю опустились сумерки, и было душно дышать от ночных цветов, Кибом задержался у пруда и шел нарочито медленно, вдыхая свежий воздух и отходя от нагрузок. Но если бы все было так просто… - Кибом-а! Бомми! Дивный мой, эй! - Юнхо упорно следовал за объектом воздыхания и насвистывал песенку. Резко обернувшись, Кибом пошел в наступление, тыча самодовольного парня в грудь и шипя на него. - Я тебе сказал уже, чтобы ты за мной не бегал! Говорил? – Ки приблизил свое фарфоровое личико и у Юнхо сперло дыхание. – Твой дом в другой стороне. Разворачивайся и уходи. - Ки… - Юнхо нежно перехватил тонкое запястье и Кибом вздрогнул. – Сколько это будет продолжаться? - Что именно? – в глазах Кибома мелькнула насмешка. – Твои приставания ко мне? Почему бы тебе у себя не спросить? Пусти, нас могут увидеть. - Ты всегда так говоришь. Да мне все равно - пусть видят! Отдернув руку, Кибом нахмурился. Он и сам не мог больше терпеть своей слабости перед Юнхо и держался из последних сил. Но мягкая настойчивость побеждает, манит и искренние речи Юнхо ни разу не заставили Кибома усомниться. Невозможно было допустить таких отношений, все бы точно рухнуло в пропасть, но… - Тебе ведь тоже нелегко, я знаю, - заговорил Юнхо, с особой осторожностью подбирая слова. – Сколько мы будем еще бегать друг от друга, Бомми? Три года - немало, а все это время мы довольствуемся давно развалившейся дружбой, вместо которой теперь что-то новое. Разве ты не чувствуешь? Время не лечит. Кибом чувствовал, до дрожи в теле. Юнхо превратился в навязчивую идею, без которой не обходится ни один божий день. Напрасно они оба пытались удержать рвущиеся наружу чувства, уже прошедшие временное испытание. Находиться на расстоянии вытянутой руки друг от друга и быть связанными моралью, законами, нормами…. Надоело. Не помня себя, Юнхо притягивает к себе Кибома, обнимает и, безотрывно глядя в глаза напротив, говорит: - Я люблю тебя, Ки. Огни вокруг словно бы разгорелись еще ярче. У Кибома вспотели ладони и подогнулись ноги. - Я… тоже тебя люблю… - неожиданно ответил Бомми и зарделся по самые уши. Опьянев от счастья, Юнхо прижался губами к самым красивым губам на свете, ощутил их мягкость, тепло, затрепетал от нахлынувшего волнения. Кибом сомкнул руки на шее возлюбленного, продолжая безудержно его целовать: он уже ничего не боялся. На душе стало в разы легче. И это ничего, что сердца так стучали в висках, а внутри разродился жар – Юнхо смог приглушить его, прервав поцелуй и просто прижав к себе свое счастье по имени Кибом. - Мы ненормальные, - заключил он тихонько, уложив голову на плечо Юнхо. - Не говори так. Любовь не может быть ненормальной. - Юнхо прижимается к щеке Кибома и вздыхает. - Не хочу, чтобы это заканчивалось. - Тогда, пообещай, что я буду твоим единственным. – Кибом осторожно отстранился. - Терпеть не могу предателей. Юнхо зазывно улыбнулся, опуская руки на бедра Бомми. - Обещаю. Разве я похож на предателя? - Нет, но ты похож на того, кто может доставить проблем, - в своем репертуаре подметил Ки. – Эй… а это еще что? Обернувшись, пара заметила в плетеной беседке, овитой плющом, чьи-то темные силуэты. Там, внизу, сокрытое садовыми прелестями, это местечко прятало в себе чью-то тайну. Кибом, кажется, узнал – чью именно и, похлопав Юнхо по плечу, велел ему проводить его до дома. - Но разве не надо посмотреть, кто там? – возмутился Юнхо, то и дело оборачиваясь назад. - У каждого есть право на секрет, - нравоучительно ответил Ки и довольно улыбнулся. *** В создавшейся тишине никто не мог помешать им слиться в поцелуе. Тэмин научился покусывать губы Хёнли и, прерываясь, целовать в шею. Хёнли боролся с искушением и каждый раз давал волю младшему только для того, чтобы не зайти дальше. - Тэмин-а… - Люблю тебя, - шепчет тот и прижимается еще сильнее. Хёнли тоже любит до беспамятства, он считает эти минуты с Тэмином самыми счастливыми в своей жизни. Когда буря ласк сходит на нет, Тэ усаживается хёну на колени и долго-долго рассказывает ему о всякой ерунде, что происходила днем или жалуется на сурового Джинки, или бубнит о своих странных мыслишках. А Хёнли все в радость. Вдыхая своего мальчика, он поглаживает его по рукам и кивает. В этот раз Тэмин не был таким веселым, и его настроение заставило Хёнли забеспокоиться. О происшедшем младший не желал распространяться даже любимому человеку. - Все хорошо, Тэмин-а? - Все хорошо, хён, - убеждал Тэ и как провинившийся котенок ластился о щеку Хёнли. При встречах они сильно рисковали, но поделать ничего не могли. Однако в тот вечер, Тэмин, ощутив жжение в затылке, резко обернулся и наткнулся взглядом на быстро испаряющийся силуэт поодаль. Вздрогнув, он поспешил встать и осмотреться. - Что там? Кто-то был? – Хёнли тоже оглядывался по сторонам. - Не знаю. Наверное, показалось, - растерянно ответил Тэ, и голова его закружилась. *** Джинки не хотел идти этой дорогой – слишком большой крюк вокруг Дворца. Но садовые кущи и теплый вечер манили к себе. И только позже алхимик пожалел о сделанном выборе. Едва стали зажигаться звезды, как на дорожке внизу нарисовались образы друзей. Их было двое, обнявшись, они прошли в беседку, в которой с трудом можно было что-то разглядеть. Закусив губу, Онью старался заставить себя идти дальше, не обращать внимания… И опомнился только тогда, когда ноги принесли его к беседке. 0н стоял так близко, что слышал их дыхание. И пока их влюбленный лепет сладил уши, внутри у Джинки все переворачивалось кверху тормашками. Затишье. Довольное мычание, звук, который ни с чем не спутаешь. Зря Онью надумал заглядывать внутрь. Хёнли прижимал к себе Тэмина, растворяя в поцелуе, и тот казался хрупкой игрушкой в его сильных руках. От увиденного Джинки затошнило и как назло пригвоздило к месту: он досматривал сцену до самого конца, стиснув кулаки и зубы. А потом медленно отходил назад, жмурясь от соли в глазах… Сорвался на бег, взобрался на холм и только оттуда кинул прощальный взгляд на застигнутое свидание. Его трясло от злости, разочарования, сплошной боли вместо сердечного комочка. Взглянув на серебрящийся лунный серп, алхимик медленно побрел ко Дворцу. Онью всегда знал, что жизнь потеряет всякий смысл, если он когда-нибудь позволит себе увлечься чувствами. Они лишают сна и здравого рассудка, они мешают думать и создают вокруг страдания. Даже светлым чувствам свойственно перетекать в страдания. Все вокруг чуть ли не порхали от взаимной любви, а Джинки иссыхал от одиночества, от несправедливости судьбы. Ему недостаточно было того внимания от Тэмина, которое он уделял ему как ученик. Закрывшись в себе, Онью хоронил чувства заживо, и был не виноват в том, что в это время вел себя грубо. Следующие несколько месяцев были для него самыми тяжелыми: он переживал пик осознанных чувств, не подавая виду. Правда, предполагал, что рано или поздно сорвется.