Песнь спящего сердца.

Ли Джинки, как известно, слыл человеком не только умным, но и дружелюбным, учтивым и веселым, он частенько смешил Его Величество, доводя до громкого безудержного хохота. Но с некоторых пор Император заметил резкие перемены в характере молодого человека: Джинки все чаще молчал на собраниях, отвечал односложно и редко позволял себе улыбаться. Сдержанный, угрюмый и чем-то озадаченный, он доставлял Его Величеству немало беспокойств. - Джинки-я, не случилось ли чего? – спросил как-то за обедом Император, предварительно выгнав из комнаты всех слуг. – Не смею встревать в твою личную жизнь, но мне кажется, будто что-то не дает тебе покоя. Если я чем-то могу помочь, друг мой, обращайся! Онью неуверенно пожал плечами, и палочки дрогнули в руке. - Нет-нет, все в порядке. Я много работаю в последнее время, поэтому выгляжу таким уставшим и чуточку странноватым. - Странноватый… Ну, разве это не всегда тебя описывает? – добродушно усмехнулся Ли Коджон и вызвал таки на лице собеседника вымученную улыбку. - Как поживает твой замечательный ученик, блещет талантами или продолжает лоботрясничать? Одно лишь упоминание о нем вызывало в Онью поток необъяснимой злобы. Больше это чувство распространялось на самого Джинки: он называл чувства к Тэмину своим негласным табу, и ему удавалось его придерживаться, а тут… как некстати! - Он в прекрасном состоянии, у него неплохо получается, - выдавил Джинки и поспешил занять рот пищей. После сытного обеда алхимик отправился в свою лабораторию, прошел мимо воркующих Юнхо с Кибомом, обошел за несколько метров Тэмина, убегающего от отлучившегося на перерыв Хёнли. Все им в радость – беззаботным детям! Горько улыбаясь, Онью какое-то время понаблюдал со стороны. Он боролся со смешанными чувствами восторга и… зависти, но не черной и всепоглощающей, а какой-то безликой от тоски. Сам себя не понимая, он до сих пор страшился раскрыться перед окружающими. Он так умен и проницателен, хорош собою и даже получает знаки внимания от дам, но разве они могут затмить прелесть Тэмина? Никогда! Опустошенный и потерянный, Джинки присел на полуразвалившуюся скамью на отшибе холма неподалеку от дороги, ведущей к его тайному подвалу. Над головой шумела крона старого дуба, ронявшего на ученого густую прохладную тень, бесперебойно потрескивали кузнечики в высокой траве. Сочная зелень раскинулась под ногами, солнце отдавало манящим теплом, а вокруг торжественно и ликующе возвещали о летнем ясном дне птицы. Вдали от дворца жизнь горела иными красками. Онью не раз мечтал о том, чтобы видеть лучезарную улыбку Тэмина каждый божий день, а не грустное сочувствие, которым он поит его сполна. Чем сильнее отталкивать – сильнее притяжение. Слишком хорошо знаком Джинки с законами точных наук. Уходить не хотелось. Устав от размышлений, Онью не заметил, как задремал, сползши вниз и примостив голову к спинке скамейки. И, конечно, он не мог заметить подошедшего человека. С нежной улыбкой на устах, он примостился рядышком, откинул со лба Онью упавшую прядь волос и вздохнул, зачарованно обвел глазами умиротворенный сном лик, в который раз нашел его привлекательным. Сердце благостно ухнуло, но рукам больше не дано было воли. Одно счастье – уже сидеть рядом и молча слушать дыхание Джинки. Как жаль, что нет смелости прямо сейчас во всем признаться, обнять его - одинокого и утомленного, сказать, что все будет хорошо… - Спи сладко, Ли Джинки, - прошептал глубокий голос и предсказал легкое касание губами в висок. …Онью открыл глаза, когда воздух стал непомерно душным – а это значило, что день перевалил за полдень. Испугавшись собственной невнимательности, Джинки некоторое время посидел на месте, прислушался к округе, но не заметил, чтобы за ним кто-то следил. Окончательно убедившись в безопасности положения, он направился к лаборатории, а по пути не мог понять, почему ему казалось, будто кто-то за ним наблюдает, а щеки горят яхонтом. Сославшись на жару, Онью заторопился скрыться в прохладном подвале. *** - Ты злишься на меня, я знаю, - тихо сказал Хёнли, ковыряя пальцем одну из сотен колбочек на богатом диковинами столе Джинки. Тот же делал вид, что в упор не замечает прибывшего гостя и суетился между книгой и коробочками с порошками. - Это ты за мной шел по пятам? – вдруг резко спросил Онью, отряхнув руки. - Нет. Я только недавно Тэмина проводил на танцы, а потом еще к отцу зашел. А что, за тобой следил кто-то? – Хёнли не на шутку встревожился и даже забыл суть разговора, с которым пришел. - Да нет… Вроде бы, - уже спокойнее ответил Джинки и присел на высокий табурет. – Не злюсь я на тебя, расслабься. - Ну конечно, - хмыкнул Хёнли. – Тебе давно нравится Тэ? Онью прочистил горло и поморщился, будто припоминая. - Сложно сказать. У чувств я пока не научился определять срок годности. Но не думай, что я откажусь от Тэмина так легко. Хотя, мешать я вам тоже не намерен. – Джинки позволил себе неопределенно улыбнуться. – Жаль, что ему так достается из-за нас… Передай ему мои глубочайшие извинения. - Передашь ему сам как-нибудь, вы каждый день видитесь как-никак. Да, хён, нас угораздило влюбиться в одного человека. Бывает же, правда? Хёнли доверял Тэмину в наивысшей степени и был так же уверен в Джинки. Стоило бы оценить такое качество по достоинству, но Онью слишком увлекся своими переживаниями. - Видимо, бывает, - согласился он, наконец. Невеселый и изнуренный тяготами повседневности, он угасал на глазах, вызывая беспокойство даже у своего соперника. - Давай не будем ссориться, а? - попросил Хёнли. - У меня нет на это времени, - небрежно ответил алхимик. Они посидели в давящей тишине несколько минут, каждый думая о своем. В конце концов, найдя состояние Джинки более или менее нормальным, Хёнли засобирался уходить, но кое-что вспомнил. – Отец сказал мне, что на прошлой неделе нашли письмо, угрожающее Его Величеству расправой. Его сочли за провокацию со стороны китайских наемников, но так ли это? Вздрогнув от опасной вести, Онью помотал головой. - Нет, я даже не знал об этом! – Он вскочил, подхватил Хёнли под локоть и вывел наружу. – Нужно спешить. Я должен немедля кое-что проверить. - Думаешь, Императору и впрямь угрожают? – ахнул смуглолицый красавец. - Всякое может быть. Пойдем скорее! И они ринулись ко Дворцу старыми проверенными тропами. *** Тем не менее, слухи и опасения пока ничем не подтверждались, Онью стал осмотрительнее, все больше давал рекомендаций Его Величеству и просил десять раз подумать, прежде чем радушно принимать иностранных послов и сомнительные дары со стороны высших чинов. А взяв на себя еще и патриотическую ношу ведения дворцовых дел, Джинки на некоторое время даже поостыл к Тэмину, а тот, не получая от учителя прежнего расположения, корил себя за тающие узы. Сезоны только и успевали менять гамму красок. Каждому приходилось не так легко, как хотелось бы: прятать от общественности нежные чувства – сложнее всего. Однако Кибом с его аналитическим складом ума просчитывал каждую мелочь и преспокойно устраивал встречи с Юнхо при каждом удобном случае. А в другой паре Хёнли, будучи на виду "старшим братом" Тэмина, охотно пользовался своим образом и мог даже не страшиться случайных разговоров. В один из тихих осенних вечеров тысяча восемьсот тридцать четвертого года, когда Онью только вернулся в кабинет и думал немного передохнуть, он совсем не ожидал застать там Тэмина. Обычно в это время помощник уже находится у себя дома. Натянутые отношения доводили воздух между двумя людьми почти до звона. Тэмин встретил старшего со взглядом полным решимости, а Джинки холодно смотрел куда-то вдаль и не думал начинать разговор. - Хён, мне надоело. - Можешь бросить практику, я не заставляю, - отрешенно бросил Джинки и как ни в чем не бывало уселся за журнал с записями, аккуратно отвел нужной странице цветную закладку. – Зачем ты здесь так поздно? Стоя позади Онью и сжимая кулаки, Тэмин дрожащими губами произнес: - Я больше так не могу. Из-за меня у тебя с Хёнли-ши полный разлад! И вот уже несколько лет ты смотришь на своих преданных друзей с позиции одиночки, точно мы тебе должны. Ты обращаешься со мной грубо, разговариваешь не пойми как, за словами не следишь и ничем со мной не делишься. Ладно бы твоя неприязнь касалась только меня… Но мне за остальных больно! Хён, ты слушаешь?! Издав мучительный вздох, Джинки с силой ударил кулаком по столу и резко развернулся. - О да, я слушаю, Тэмин-ни! – Он поднялся и в несколько шагов очутился подле ученика, припер его к стенке. – Что?! Такого огня в прежде беспредельно добрых глазах Онью Тэмин никогда еще не видел, а потому у него перехватило дыхание и навернулись слезы. Страшнее равнодушного Джинки мог быть только свирепый. Дрожа и пытаясь не навлечь на себя беду, Тэмин жалостливым шепотом пролепетал: - Хён, пожалуйста, отпусти… Но руки Онью по-прежнему крепко обхватывали тонкие запястья. - А что если не отпущу? Ты позовешь Хёнли? Ты расскажешь ему о том, как я был с тобой жесток, как я добивался своего, затаив за эти годы обиду? – Онью приблизился к уху младшего, обжег дыханием. – Хочешь, чтобы я перестал быть таким холодным с тобой? - Хочу, - соглашается Тэ, надеясь на здравый рассудок старшего. Напрасно. - Тебе стоит только слово сказать, понимаешь? Откуда у тебя надо мною такая власть, скажи на милость? Ни мои лекарства, снадобья, заклинания – ничто не снимает с меня одержимости тобой. Почему только я вынужден страдать в этой истории? - Ты меня совсем не слышишь. Как много вопросов, - тихонько роняет Тэмин и слабеет, становится податливым котенком, готовым принять любую участь. – Но я не знаю на них ответа, хён. Я очень хочу помочь тебе, но ты молчишь. Я давно забыл твою искреннюю улыбку. Мне, правда, не хватает прежнего тебя… И Тэмин дожждался, пока хватка Онью спала, а потом нежно обнял его и слезно вздохнул. - Ну почему ты такой дурной, хён? У Джинки внутри все перевернулось, разгорелось так быстро, охватило с головой, а потом разом иссякло. Тэмину подвластно усмирять его бушующий гнев, он может утешить одним только взглядом – что за ребенок?! Стоит только подпустить его ближе, вдохнуть запах весны и сладостей, услышать легкий тембр голоса – и все, пиши пропало! - Уходи, Тэмин-а. – Онью быстро отстранился и снова замерз, отвернулся и небрежно помахал рукой на выход. Растерявшийся младший тоскливо и с недоверием смотрел на этот жест и снова недоумевал, в чем провинился. - Почему мы не можем помириться? – почти выкрикнул Тэмин. - Потому что я не могу к тебе относиться, как к другу! Прости. Это невозможно. Позволь мне оставить все, как есть. – Джинки умоляюще посмотрел на младшего. – Ну же, иди. Прошу тебя, Тэмин-а, не испытывай мое терпение! - Ты был бы счастлив, будь я твоим, да? – Тэ выступил вперед, отер рукавом покрасневший нос и всхлипнул. – Но если ты не рад видеть меня счастливым - тогда это не любовь, Джинки-я, это самообман! Любовь терпит все! Пораженный шквалом недовольства и смелостью, Джинки замер на мгновение, натянуто улыбнулся уже родной пустоте. Он не намеревался идти навстречу Тэмину. Нелегко было дождаться мига, когда Тэмин, чертыхнувшись, уйдет, вырвется раненой птицей, даже не закрыв за собой дверь. И до самой зимы Джинки так и не помирился с младшим, тот спрятался в свой панцирь и отказывался разговаривать даже о работе. Что касается отношений с остальными, то больше всего Онью ладил с Кибомом, который никогда не ходил вокруг да около, а говорил все, что думает. Юнхо в этом смысле отличался тем, что не задумывался над подбором слов и вправлял мозги хёну сурово и по-мужски. *** 1835 год. Закат династии Чосон. Зима выдалась холодной. К наступлению февраля дворцовая земля плотно укрылась снегом, а с горизонта не сходили устрашающие свинцовые тучи. Приходилось одеваться как можно теплее. Да и работы в холодное время года у лекарей прибавлялось: Тэмин и Джинки были в разъездах и виделись совсем редко. Столкнулись они у одного пациента, как-то неохотно переговорили о применяемых лекарствах, а после решили вместе пообедать в закусочной. Странно, но там они и помирились, непринужденно и просто. Тэмин вовсе не держал зла на хёна, он по своей доброй натуре просто здорово играл обиженного. К Онью вернулось его непозволительное теплое амплуа с лучезарной улыбкой. Окрыленный таким исходом дел, Джинки как-то увяз в своих сладких грезах и не заметил опасности, угрожающей Его Величеству, упустил из виду перешептывания стражи и каких-то незнакомых лиц у стен дворца в темное время суток. Та ясная ночь, в которую Онью возвращался из лаборатории – удивительная февральская красавица с полной, точно налитой кровью, луной, уже была недобрым предзнаменованием. Хотелось спешить. В груди вместо сердца залег неприятный горячий камень, и Джинки торопился как мог. На средине пути он сорвался на бег. Еще издали Онью услышал страшные крики и вопли, звон оружий, удручающий лязг металла и свист арбалетных болтов. Где-то полыхнуло зарево пожара. Скованный ужасом, Джинки с трудом заставил себя идти дальше. Он знал все обходные пути и пробрался к главному Дворцу с черного хода, упрятанного садовыми кущами. В коридорах его встретили трупы, раскиданные в нелепых позах тут и там: воины, женщины и дети, старики – враги не пожалели никого. Как давно осуществлялся заговор и почему Джинки не успел его предотвратить, хотя усердно работал все эти годы?! Стража отбивала нападение где-то в левом крыле Дворца. О численности сил Джинки не знал ровным счетом ничего. Задыхаясь от волнения, ученый ринулся в покои Императора, но тот оказался распластанным на полу, без головы… Убитыми оказались и его дочь с женой. От увиденного мог бы пошатнуться даже самый стойкий. Кровь налипла на подошвы. От тошноты и духоты Джинки стало плохо, зажав рот ладонью, он прислонился к дверному косяку и постарался успокоиться. Чертовщина, звенящая на разные голоса… Смерть своим холодом опаляла тело, но Онью не помня себя бежал теперь к друзьям, он столкнулся с врагами, раскидал их мощными заклинаниями и, обозленный и потерянный, отправился дальше. Ему стало плевать на то, что он раскрывает себя, ему было абсолютно все равно, что случится потом. Кто-то задел его мечом и сбоку зажгло от раны, на которую Джинки не обращал внимания. Все его друзья в эту пору были во Дворце: у дочери Императора с большим размахом отмечали День Рождения. Отличный шанс для заговорщиков провернуть свой черный план. Сколько ни бегал Джинки, он никак не мог отыскать своих друзей и невольно радовался: а вдруг они ушли раньше и успели спастись? До ужаса он боялся найти их. На главной площади все полыхало в мареве разбушевавшегося пожара. От огня и лунного света картина, представшая Джинки, точно была намалевана жирными алыми мазками вперемешку с темной грязью. Свои и враги… Блеск замызганного кровью оружия и доспехов, и кругом бурые пятна. Кто-то еще сражался поодаль, но Джинки пробегал слезящимися от холода глазами по лежавшим на земле, он переворачивал трупы, заглядывал им в лицо, успевал опускать их веки с остекленевшими очами. И снова не находил своих. - Джинки-я… - хриплый голос раздался за спиной и Онью медленно обернулся, отказываясь верить в то, что этот тембр принадлежит кому-то из своих. - Кибом? – Джинки нашел источник голоса и вздрогнул, теряя дар речи. Рядом с Ки, держащимся за вспоротый живот, лежали и остальные: Хёнли закрывал собою Тэмина, Юнхо лежал у ног Кибома. Впервые в своей жизни Джинки так сильно испугался и растерялся. Он не мог поверить в то, что это правда. Он упал на колени и нащупал у всех пульс, достал из-за пазухи мешок с лекарственными веществами, принялся нашептывать: «Сейчас, сейчас…», но руки его не слушались, порошок сыпался мимо, мел выпадал из рук. А по щекам, к тому же, текли слезы, которые ничем нельзя было удержать. - Не… надо… Джинки-я, беги… - беспомощно лепетал Кибом и натужно дышал. - Нет, нет, нет, - как заклинание повторял алхимик, надеясь на свои умения, он понимал, что кошмар перед ним случился несколько минут назад и все еще можно исправить. – Ни за что! Джинки подготовил, казалось, самые эффективные свои заклинания. Он уже думал начать процедуру, но вдруг лицо Тэмина потеряло всякое болезненное напряжение. Охнув, Онью осторожно сдвинул Хёнли и горестно вскрикнул, обнаружив умирающего Тэмина. Не успевает… - Тэмин-а! Не смей! – Джинки легонько трясет его за плечи, тянется к порошку и сыплет на синеющие губы. - Уходи… - приоткрыв глаза, выдавливает Тэмин, цепляется тонкими пальцами за грязный рукав Джинки. – Спасайся. Слишком мало времени. Выбор остается за алхимиком, невозможный, самый трудный выбор на свете! Дыхание всех четверых дорогих сердцу людей медленно остывает. Чувствуя, что сходит с ума, Онью корчится от боли и готовится к одному из самых сложных заклинаний. - Я спасу вас, - пообещал алхимик и, отпустив Тэмина, выпрямился, сложил руки в молитвенном жесте. Пока он произносил отточенные странными звуками слова, по его лицу катились слезы. Только от отчаяния он мог пойти на этот шаг, даже не думая о последствиях. В голове все затуманилось… Кибом все еще ощущал тяжесть головы Юнхо, приютившейся на бедре. От боли остался только неприятный привкус во рту. Пожертвовав собою, Юнхо встал перед врагом и принял пронизывающий удар копья на себя – Кибому, тут же подлетевшему сзади, досталось только неглубокое ранение. Ки сам вытаскивал из кричащего любимого оружие, он до сих пор содрогается от ужаса. Что теперь осталось от их любви? Звезды над головой, безжалостный холод плитки под спинами. Стиснув зубы, Ки протянул руку к любимой макушке, а затем присел, прогоняя стреляющую боль в животе. Глянув на Джинки, бесперебойно повторяющего странные слова, Кибом только безрадостно покачал головой, а затем нашел в себе сил подтянуть Юнхо для последних объятий. Любимое лицо отражало всполохи огня и не било по глазам мертвенной бледностью. Он все еще дышал, его любимый Юнхо, судорожно, бессознательно, как кукла с кончающимся заводом. - Как же… так? – Ки прижался губами к холодному лбу Юнхо и зарыдал от безысходности. – Почему? Юнхо, которого била предсмертная дрожь, уже не мог говорить, но мог только смотреть из-под приоткрытых век понимающими потухающими глазами. Вместо ответа, он как мог, сжал ладонь Кибома. Это конец. Конец их бесконечной благодарной любви, конец их общей непобедимой дружбы. Кибом не выпускал Юнхо и смотрел в его глаза до тех пор, пока те не застыли далекими звездами, а ладонь не ослабла. Последняя слеза скатилась со щеки Юнхо, с его острой скулы, упала наземь. Кибом зашелся беззвучным рыданием, и ему казалось, что его сердце превращается в тлен, он крепко сжимал Юнхо в объятиях и кричал ему: «Вернись! Не оставляй меня! Ты не можешь!». Но Юнхо мог. И так же, как и Хёнли, который до последнего не отпускал руки Тэмина, он ушел прочь из этого мира. Тэмин возненавидел все, что видит, он закрыл глаза и ждал своего часа, но… Джинки вдруг резко выдохнул рядом и закашлялся. И в ту же минуту воздух сотрясся от оглушительного звона, как будто ударили враз тысячи подземных колоколов. Небо усеяли яркие вспышки невозможных в зимнюю пору молний. От земли до поднебесья поднялся густой пар, прямо из того места, которое очертил мелом алхимик. Кибому стало не хватать воздуха, он никогда не думал, что умирать так больно. То же самое потрясение испытывал и Тэмин, так же мучился и Джинки. Их тела выжигало и крутило веревками, сотрясало от невыносимой острой боли до тех пор, пока они не потеряли сознание. *** …Луна, побледневшая от увиденного, уже клонилась к логову заката. Пожар потушили, но половина Дворца неизбежно превратилась в пепелище. В холодном воздухе сосредоточились запахи гари и металла. Джинки первым открыл глаза. Обнаружив себя в целости и сохранности, он не сразу понял, отчего вдруг так тихо вокруг. Память медленно расставляла все по местам. Не чувствовалось ни холода, ни страха. Поднявшись, Онью понял, что на его лице маска, когда и зачем он одел ее – он не знал. Просто все казалось само собою разумеющимся. Тихо поднимались вслед за главным Кибом и Тэмин, заняли позиции по обе стороны от него, чего-то послушно ждали. Их черно-белые одежды и блестящие красивые маски придавали им особого шарма среди раскинувшегося поля безобразий. И по этому полю ходили взад и вперед бесчисленные люди, светящиеся неосязаемым тонким эфиром. В кармане теплела флейта, уже знакомая и отчего-то родная. «Я ничего не слышу», - вдруг понял Джинки, когда поднес инструмент к губам и извлек первые звуки. Он играл, просто чувствуя музыку. «Я ничего не вижу», - осознал Тэмин, едва только поднялся. Но он ощущал мир вокруг себя, слышал все до рисованной картинки в воображении. И ничего не боялся. «Я не могу говорить», - Кибом зря шевелил губами. Но его голос стал ему чужд, он не помнил, зачем ему к кому-то теперь обращаться. Связанная невидимыми узами троица играла на флейтах чудную мелодию и осторожно вела за собою потерявшиеся души. А те, получив успокоение, понимали, что идут к другой жизни. Но среди этих душ не оказалось Юнхо и Хёнли: они точно бы ушли раньше в неизвестном направлении. И Кибом, и Тэмин прекрасно помнили своих возлюбленных, но они будто стали вырезками из прошлого, которое овеяно непонятными чувствами. Куклам нельзя любить, им неясна природа своих влечений, у них есть негласное обязательство перед самой Вечностью. Зато они могли говорить между собою в мыслях, когда хотели. Но то были странные унылые обрывки сухих фраз, мало похожих на человеческие. Прилежно выполняя свою работу, куклы переходили из странствия в странствие и одним своим существованием доказывали таинственную легенду.

˜”*°•..•°*”˜ ˜”*°•..•°*”˜ ˜”*°•..•°*”˜