Кленовый лист

– Что ты делаешь вечером? – голос Тэёна в трубке звучал слегка раздраженно. – Надеюсь, что ничего, – не дав Доёну ответить, продолжил он, – иначе тебе придется отменять все свои планы. У меня есть незабудки. Доён прикрыл лицо рукой и страдальчески поморщился. Незабудками назывались наркотики – крохотные таблетки в виде синих цветочков – и их действие в самом деле было незабываемым. Эффект проявлялся медленно, но уж когда раскрывался полностью, включалась... Дополнительная реальность. Доён помнил, как он натурально охренел, когда, закинувшись парой незабудок и сначала ничего не почувствовав, чуть погодя просто посмотрел на собственные руки. Обычно он не носил никаких украшений, но незабудки любезно дорисовали резные черненые кольца на пальцах и широкие блестящие браслеты на запястьях. Пиво, которое он пил всего минуту назад, совершенно точно было золотистым, однако после невинных цветочков его цвет превратился в бурлящую радугу, а пена и вовсе начала светиться, будто бриллиантовая пыль. Тогда, ошарашенно взглянув на Тэёна, он заметил, что глаза того стали светло-голубыми, а волосы, в обычной жизни темные, замерцали яркими белоснежными прядями. На себя в зеркало он посмотреть так и не решился, но, со слов Тэёна, у него выросли острые клыки, а зрачки вытянулись в узкие вертикальные иглы. Тэён почему-то был от этого в диком восторге, которого Доён не разделял. Эффект незабудок одновременно его восхитил и напугал, потому что, с одной стороны, это все было невероятно красиво и, как позже рассказал Тэён, видения никогда не повторялись, но с другой… С другой, на такую дрянь запросто можно было крепко подсесть. Кроме визуальных галлюцинаций незабудки добавляли еще и ощущение невероятной легкости: разговоры давались непринужденно, эмоции словно открывались под новым углом и, если вовремя не остановиться, можно было навсегда забыть о своих истинных чувствах. Цветочки будто вскрывали то, что спрятано глубоко внутри и о чем раньше можно было даже не догадываться. При этом всем незабудки не вызывали физической зависимости, но потребность психологическая могла возникнуть очень быстро – и чем слабее был человек, чем менее он был удовлетворен собственной жизнью, тем скорее это происходило. Доён тоскливо посмотрел на переплетение сложных графиков на экране рабочего ноутбука и тяжело вздохнул. Планов на вечер у него, естественно, не было, а вот поработать еще пару часов он таки собирался, но, видимо, этим расчетам не суждено было сбыться. Не когда на горизонте возник Тэён со своими – всегда – сомнительными предложениями. – Так что? – нетерпеливо поторопил тот. Доён шумно выдохнул и покосился на часы. Можно подумать, ему предоставили выбор. – А ты точно уверен насчет незабудок? – с сомнением протянул он. – Уверен ли я в том, что они у меня есть? – усмехнулся Тэён. – Тэён, – простонал Доён и, откинувшись на спинку кресла, устало прикрыл глаза. – Когда ты освободишься? – не придав значения трагическому вздоху Доёна, спросил Тэён. Доён еще раз взглянул на часы: – Через полчаса, – ответил он. – Отлично, буду у тебя через час, – безапелляционно заявил Тэён и отключился. Доён покачал головой и уставился на погасший экран телефона. Решение Тэёна – к слову, одностороннее – мнения Доёна никто спросить не удосужился, – провести вечер дома, могло свидетельствовать только о том, что Тэён вымотал себя до крайней степени. Признаваться в этом он, конечно же, не собирался, потому на Доёне лежала важная миссия: сдержаться от того, чтобы дать Тэёну подзатыльник за то, что доводит себя до такого состояния, и накрыть пледом, когда тот вырубится от усталости на диване в гостиной. Интересно, что стряслось в этот раз. Доён за годы общения с Тэёном был готов ко всему: иногда Тэён сердился из-за того, что не может идеально станцевать определенную связку, а иногда – возмущался потому, что некоторые из танцоров не могли попасть в такт. Часто Тэён без стеснения озвучивал претензии к тому, что его никто не слушает, и с такой же регулярностью жаловался на то, что самостоятельности и инициативы нет примерно ни у кого, а все только и ждут, чтобы именно он подсказал, как им двигаться. А Тэён ведь даже не был лидером. Подумаешь, просто лучший танцор в коллективе. Доён еще раз пробежался глазами по экрану и, недовольно цокнув языком, захлопнул лэптоп. Он не мог отделаться от чувства, что наконец-то в своих исследованиях нащупал что-то важное, но поймать ту самую ниточку, что распутала бы весь клубок совпадений и закономерностей, у него пока не получалось. Доён изучал туманных. Их воздействие на окружающих балансировало на грани между тонкими психологическими манипуляциями и холодным расчетом абсолютно всех человеческих слабостей. Туманные знали, как ударить побольнее, прекрасно чувствовали малейшие перемены настроения и – чем дальше, тем больше Доён был в этом уверен – просто умели считывать мысли. Полный абсурд, если рассуждать с точки зрения логики, но вполне правдоподобное объяснение, если допустить некоторую вольность и банально сопоставить факты. Считалось, что у человека есть пять чувств. Доён же был уверен, что у туманных их как минимум семь. Можно ли считать эмпатию отдельным чувством? А умение ощущать глубинные мотивы тех или иных поступков? У Доёна не было собственной базы данных, однако в его распоряжении имелась информация от других исследователей, которые, видимо, решив, что история с чужими эмоциями, в принципе, не так уж и важна, отказались заниматься темой дальше. Проблема туманных, собственно, была таковой только для тех, кто жил на поверхности. В нижнем городе туманные давно стали обыденностью, а их особенности – чем-то привычным и, по большому счету, скучным. Подумаешь, туманные могли внушить что угодно и кому угодно. Доказать это все равно было невозможно, потому как – замкнутый круг – они могли внушить что угодно и кому угодно. Тех, кто не поддавался их влиянию, практически не осталось, а тех, кто ни разу не пересекался с ними лично, они и не волновали. Подобную позицию можно было понять – и Доён понимал. Понимал, но не принимал, так как ему было по-настоящему интересно. А еще это была его работа, за которую, хоть и не так много, как он бы хотел, но платили. В исследовательском центре в Доёне видели добросовестного, сообразительного и очень дотошного энтузиаста, который с удовольствием копался в том, что никому, по сути, было не нужно. Родись Доён в высшем городе, все бы могло обернуться по-другому, но такое развитие событий он мог разве что воображать в теории. Он не знал, как живут люди на поверхности, как и те в большинстве своем слабо представляли, как функционирует мир катакомб. Изучать историю по учебникам вовсе не значило ее проживать, однако к этому как раз никто и не стремился. Немаловажным также был и тот факт, что изучать тех, кто не хочет быть изученными, оказалось не так легко. Туманные просто закрывались и перенаправляли любые попытки покопаться в собственной голове куда подальше. Те данные, которые имелись у ученых, были получены, по большей части, случайно – когда никто еще толком не понимал, что происходит. На землю опускался туман – и из него выходили те, кого он изменил. Не буквально, нет – при всей сюрреалистичности происходящего это не была история о потусторонних созданиях – просто люди становились другими. Превращались в туманных – и дальше действовали согласно своим новым способностям. Те редкие экземпляры, которые все же попались в руки исследователей на поверхности, очень быстро соображали, что к чему, – и на этом эксперименты заканчивались. Но в то же время никто не мог отрицать все риски и опасности, что несли в себе туманные. Несколько попыток разгадать секрет воздействия тумана не привели к успеху, более того – еще сильнее убедили испуганных жителей верхнего города в том, что от странных, по-своему новых, обитателей надо избавляться. Решение было очевидным. Трущобы среди жителей поверхности и так считались местом для всякого рода маргиналов, потому присутствие там туманных стало всего лишь дополнительным и завершающим штрихом в общей искривленной картине мира, которую видели обитатели высшего мира. На то, что у тех, кто стал туманными, наверху была собственная жизнь, всем резко стало плевать. Вопрос отправки под землю решался в течение пары дней: туманным предоставляли жилье в подземельях, предлагали работу, если имелась такая потребность, и навечно закрывали путь наверх. Никому не нужны были лишние проблемы. Доён не знал, как быстро туманные адаптировались к новому, чуждому для них миру и порядку, но, как мог судить из прочитанного, на это требовалось не так много времени. Возможно, главной причиной было как раз то, что у туманных стремительно развивались новые умения – и они успешно ими пользовались ради обустройства жизни, налаживания контактов и в целом окружения себя теми, кто мог им пригодиться. Доён как-то сравнил туманных с персонажами компьютерной игры, которые, пройдя сложный квест, получали моментальный прыжок в несколько уровней, а вместе с ним – способности и неуязвимость. Однако для туманных не существовало никаких квестов – они просто получали все и сразу. Их жизнь делилась на до и после, и никто, кроме них самих, не мог сказать, какой из этапов им нравился больше. Доён почему-то был уверен, что последний.