О КОКЕТЛИВОМ ГЭГЭ, СМЕЛОМ ДИДИ И УДАВШЕЙСЯ ПРОВОКАЦИИ

      Сяо Чжань отставляет в сторону тарелку с недоеденным куском уже остывшей пиццы и сделав очередной большой глоток пива, с тихим стуком хлопает полупустой банкой по столешнице. Он устал! Он так дико устал от всего: от напряга на съёмках, от самих съёмок и неопределённости сцен, как оказалось вводящих его молодого и неопытного партнёра в заблуждение, от своих сложных и неправильных чувств, от этого тяжелого, эмоционального разговора… От Бо-ди…       Нет, от Ван Ибо он не устал! Никогда не устанет…       Наоборот, ему по окончании этого летнего безумия будет очень сильно не хватать его задорной улыбки, пугающего смеха и вечных подколов и провокаций. Будет не доставать горящего взгляда красивых глаз диди и его шикарного голоса, его наглости и самоуверенности, робкой заботы и преданной дружбы. Всего его. Поэтому надо уже сейчас расставить все точки над «И» и перестать быть настолько безрассудными и неосмотрительными. Надо чётко разделить работу и личное. Надо сказать об этом Бо-ди и возможно навсегда закончить их сказочное лето, превратив его в тяжёлые будни. Надо…       — Бо-ди… — Начинает он издалека, отводя взгляд в сторону, потому что смотреть в замершие в немом отчаяние глаза диди у него просто нет сил. — Ибо послушай, ты ещё так молод и так давно в этой индустрии, лишённый настоящего человеческого общения и любой возможности иметь близкие отношения…       — Кто тебе сказал, что я наивный и неопытный? Ты сам так решил? — довольно жёстко перебивает его Ван Ибо, смотря зло и решительно. — Ты же знаешь, что я стажировался в Корее и дебютировал в группе, как айдол? Знаешь же? Конечно, знаешь, это ведь не секрет, — произносит он горько. — Мы с ребятами из UNIQ жили вместе в общежитии во время стажировки и потом, уже после дебюта… Только мы и менеджер… В основном общались между собой, если не считать работников агентства… Да, ты и сам прекрасно осведомлён о том, каково это быть постоянно вместе с парнями 24 на 7. Ты ведь также, как и я дебютировал в музыкальной группе. Чжань-гэ, ты похоже забыл, что тоже сначала был айдолом, а потом уже стал актёром… Ключевое здесь, быть айдолом… со всеми вытекающими… — Ибо захлёбывается, но продолжает говорить, пытаясь донести до Сяо Чжаня свои сумбурные мысли, чтобы доказать, что тот до конца ничегошеньки о нём не понимает. Смотрит истово, всеми силами стремясь убедить упрямца в том, что он — Ван Ибо — точно знает, чего хочет и отлично всё осознаёт. — Так вот, о чём я собственно… Ты действительно думаешь, что пять здоровых, половозрелых парней, находящихся под влиянием гормонов и полностью лишённых возможности любого, выходящего за рабочие отношения, общения с противоположным полом никогда и ничего не пробовали? Ты наивный или совсем дурак?       На этих словах Сяо Чжаня прошибает холодный пот, и он смотрит на раскрасневшегося юношу испуганно и затравленно, спрашивая того дрожащим голосом и боясь услышать ответ, о котором уже и сам догадался, но всё ещё не готов принять.       — Бо-ди, ты о чём? Что ты имеешь ввиду?..       — А то и имею… И ввиду и не ввиду… — шутка выходит глупой, но Ибо на этом не заморачивается и продолжает говорить спокойно и как-то даже отрешенно: — Так вот, что такое настоящая, а не прописанная в новелле, любовь между парнями или, если быть точным, не любовь, но романтическая привязанность и первые попытки… Первые опыты… Короче, я прекрасно знаю и полностью осознаю, что и кто мне нравится и с кем в результате я хочу быть. Девушки меня не особо интересуют… Ты хоть раз видел или читал где-нибудь о том, что я увлечён той или иной барышней? А если такие сплетни и появляются, то можешь смело им не верить. Я с шестнадцати лет определился с тем, кого именно предпочитаю видеть в качестве объекта романтических чувств и сексуальных фантазий. Поэтому не надо мне здесь заливать про правильно и неправильно. Бесит, блядь!       Сяо Чжань сидит как пришибленный, пытаясь осознать всё то, что только что услышал. «Так он не шутил, когда говорил, что гей? Пиздец!.. Но это не отменяет того факта, что, во-первых, мы коллеги, а во-вторых, я старше и должен быть ответственнее. Есть ещё, конечно, и в-третьих… Неприятное, но от него не спрятаться. Это репутация и общественное мнение! И даже если Бо-ди такой дурак, что готов об этом забыть, то я совсем не готов рисковать ни своим будущим, ни тем более будущим и карьерой Ван Ибо…»       Потихоньку приведя мысли в порядок и придя к важному пониманию того, что он никак допустить не может, Сяо Чжань принимается вновь увещевать Ибо одуматься, совершенно не готовый сдаться и смириться с его аргументами:       — Бо-ди, даже если всё, что ты сказал правда и тебе действительно нравятся парни, то ты всё равно не можешь быть до конца уверен в своей нетрадиционной ориентации. Ты ведь сам сказал, что у вас не было и сейчас нет возможности нормального общения с противоположным полом… Актрисы на съёмках не в счёт, так как с ними сложно иметь что-то путное. Они сами в таком же положении, как и мы. Поэтому максимум это ни к чему не обязывающие связи на ночь, но это опасно… В нашей стране мне кажется ничего не способно укрыться от пристального фанатского взгляда. Любую мелочь заметят, а не заметят так придумают и разнесут по городам и весям, заполняя интернет идиотскими домыслами и гневными постами… Поэтому актрисы не вариант — это точно. Не сейчас! Может быть потом, когда стукнет сорок… Фанатки тоже. Это вообще табу! И что остаётся? В твоем случае одногруппники. Но это ещё не значит, что ты гей. Максимум бисексуал, если не гетеро, переметнувшийся на тёмную сторону из-за сложных обстоятельств и отсутствия межличностных связей с противоположным полом… Я бы сказал, что ты такой себе вынужденный «гей по неволе»…       Сяо Чжань пытается пошутить, но заглянув в холодные и осуждающие глаза диди тут же запинается и замолкает, чувствуя себя вдруг неловко и глупо. Нелепо…       — А ты сам, Чжань-гэ, как справляешься с сексуальным напряжением?.. Как добиваешься разрядки? Тебе ведь тоже отношения противопоказаны? — Ибо устав от нравоучений, переходит на личное и до сих пор табуированное. Спрашивает специально в довольно резкой форме не только и не столько желая осадить и смутить гэгэ, но действительно крайне заинтересованный в ответах на заданные вопросы.       — Я?! — затравленно переспрашивает Сяо Чжань и тут же тихо отвечает, отводя взгляд в сторону, уводя его из-под пристального внимания всё ещё раздосадованного диди: — Как все…       — И как это «как все»? — не унимается Ван Ибо, начиная потихоньку подбешивать гэгэ своей настойчивостью и бесцеремонностью.       — Мастурбирую… А ты, что трахаешь резиновую куклу? — зло отвечает Сяо Чжань весьма и весьма смущённый и красный, как варёный рак, чем вызывает у раздухарившегося диди только насмешливую улыбку и новую порцию неудобных вопросов:       — Любишь потеребонькать колокольцы перед сном, а гэгэ? И как, нравится? Кого ты себе в этот момент представляешь? Лань Чжаня? Или может быть меня?..       — Хватит паясничать Бо-ди, — смущение Сяо Чжаня как рукой сняло и на смену ему пришла ярость, подпитываемая стыдом и… страхом разоблачения.       «Как он мог догадаться о том, что я… на него… в любом образе… перед сном… дрочу… Да, блядь, я сраный дрочер, ловящий кайф от созерцания фоток своего коллеги! И что теперь? Удавиться?! Но этот паршивец… Как он узнал?»       Краска стыда сменяется мертвенной бледностью, а крепко сжатые, до хруста в суставах, ладони гэгэ говорят Ван Ибо больше, чем все слова, произнесённые Сяо Чжанем.       «Кажется я попал в яблочко — этот стыдливый Чжань-гэ, нежная ромашка и ярый гомофоб, в тишине своего номера дрочит под одеялом представляя… Кого? Наверное, Лань Чжаня… Вот же, зараза такая, ставит работу над ролью выше собственного удовольствия… Так и вижу, как он убеждает себя, что Лань Чжань лучший выбор для его члена на всё время съёмок. А ещё святошей прикидывается… Но у него есть веское оправдание — он шикарный актёр с огромным даром перевоплощения, трудолюбивый и талантливый. И была бы на месте Лань Ванцзи, какая-нибудь Мянь Мянь, которую сценаристы вывели бы на первый план и поставили в пару к Вэй Усяню, я уверен этот чудак дрочил бы на неё… Потому что… Потому, что это, мать вашу, роль! Сука… А я? А как же я?.. Аты Ибо — никак! Просто друг… Просто Бо-ди!»       На глаза Ван Ибо наворачиваются предательские слёзы пока в его душе бушует пламя обиды и сожаления, а по венам растекается злость от собственного бессилия. Он так сильно переживает из-за своей надуманной никчемности, подпитывая тяжёлое чувство разочарования в себе своими же разрушительными мыслями, что Сяо Чжаню становится его жаль. Но быстро отогнав ненужное, по его мнению, в данный момент сочувствие, он продолжает говорить, искренне желая образумить запутавшегося диди.       — Ван Ибо… Бо-ди… — обращается он проникновенно, но твёрдо, к погрязшему в самобичевании и очень расстроенному Ибо. — Не пытайся выглядеть хуже, чем ты есть на самом деле. Это очень незрело с твоей стороны. Тебе надо собраться… Надо понять, что всё это лишь твои заблуждения. Сейчас ты груб со мной и стараешься выглядеть циничным, но в душе ты хороший и правильный мальчик…       — Незрело говоришь? Незрело — это подобно тебе прятать голову в песок, отвергая свои чувства и желания, и тихонько дрочить под одеялом в миссионерской позе на какую-нибудь классическую картину с пухлой западной Венерой. Ты же у нас интеллигент… Оценивающий и судящий всех по себе… Ты думаешь, что я бунтующий пацан, запутавшийся и неправильный в отличии от правильного тебя…       — А что плохого в воспитании? И в том, что я не готов стать кем-то неправильным?       — Опять ты со своей правильностью и неправильностью! Кто, скажи на милость, это определяет? Разве, мы не влюбляемся в первую очередь в человека, а уже потом в его гениталии? Или ты, Чжань-гэ, каждого кого видишь перед собой, тут же примеряешь к себе как потенциальный сексуальный объект? Может даже режиссёра Чана?       — Замолчи придурок… Какой ещё режиссёр Чан? Совсем сдурел?! Нет, конечно, я не смотрю на всех как на секс-тренажёр… Это оскорбительно, так думать… Неужели ты действительно видишь меня таким?       — Успокойся гэгэ, я сказал глупость! Конечно, я так о тебе не думаю. Я вообще не могу плохо о тебе думать в принципе. Ты же мне нравишься! Ты, а не Вэй Усянь… Пойми уже это наконец! — последнее предложение Ван Ибо произносит с такой искренней мольбой, что сердце Сяо Чжаня пропускает удар, а на глаза наворачиваются непрошенные слёзы. Но он тут же отдёргивает себя, напоминая твёрдо своему зарвавшемуся либидо, что нормальный человек действует по велению разума, а не грубых инстинктов.       — Всё нормально, Бо-ди. Я знаю, что ты хорошо ко мне относишься и не станешь думать обо мне плохо. Но… Услышь меня пожалуйста и не кричи… — Сяо Чжань отставляет пивную банку и вскидывает руки перед собой ладонями вперёд, всем своим видом призывая Ван Ибо не перебивать его возмущённо, а дать спокойно договорить. — Ты подумал про общественное мнение? Ты представляешь себе если твой секрет раскроют? Ты не должен никому говорить подобного и вообще выбрось это из головы… Это блажь чистой воды! Подумай о родителях? Ты единственный сын и их надежда… Какое будущее у однополых отношений в нашей стране? Правильно, никакого! Тем более для кумира миллионов подростков…       — Мне плевать! Я… не боюсь…       — А мне не плевать, не плевать на то, что с тобой будет! И на себя не плевать тоже. А ведь есть ещё и этическая сторона…       — Какая ещё, на хрен, этическая сторона?       — Я твой старший коллега и должен заботиться…       — Пошёл ты, гэгэ, куда подальше со своим возрастом! Шесть лет это ничто. Да и выглядишь ты не в пример лучше многих моих ровесников, даже среди айдолов. Ты красивый, как небожитель…       — А ты, что урод?       — Ну, вот опять ты за своё… А я ведь серьёзно, знаешь ли. И вообще, я читал в интернете, что в традиционной китайской культуре однополые отношения не считались чем-то предосудительным аж до середины 18 века. Более того, в определённые исторические периоды разрешалось заключать браки между мужчинами. Это, как его там… Сейчас вспомню. А, вот — это называлось «фуцзянский брак»*. Точно-точно! Правда, я читал, что браки эти были временными. Вроде на двадцать лет, но зато со всеми вытекающими… — Ибо усмехается уже не криво, а вполне себе мило, и при этом морщит свой красивый лоб, силясь вспомнить все, почерпнутые им из интернета сведения про китайских исторических геев. — Так вот, жена-мужчина входил в дом своего мужа, как настоящая невестка и пользовался всеми правами законной жены. И естественно исполнял её обязанности. Даже есть специальный китайский бог** и храм этого бога, где молились о такой любви и давали клятвы и обеты. Современный храм для геев. На Тайване…       — Что ты такое говоришь Ибо? Какие ещё храмы?..       — Какие-какие… На Тайване говорю, храм есть, где можно жениться мужикам друг на друге… И молиться о такой «неправильной» любви… А ты, наверное, был бы симпатичной невесткой и думаю моей маме понравился бы…       — Совсем сдурел?! Что ещё за невестка?.. Сам ты невестка… Дурень!       — Так я и не против, Чжань-гэ, если что… А ты приведёшь меня к себе в дом и познакомишь с родителями?       — Бо-ди прекращай, а! Я устал с тобой спорить, честно. Ты такой странный и эти твои разговоры… Утомляешь.       Сяо Чжань застонал тоскливо и закрыл руками пылающее лицо, отгораживаясь таким образом от неугомонного Ван Ибо с его неуемной фантазией и глупыми разговорами. «Глупыми ли? А ты получается даром, что похоже потенциальный гей, так ещё и гомофоб, как Бо-ди и сказал… Ну ты, А-Чжань, даёшь, честное слово!»       — Что ты заладил гэгэ, как попугай: «Прекращай и прекращай…» А если я не прекращу, то что? Что ты сделаешь? Примешь меня? Ответишь на мои чувства или так и будешь прятать голову в песок словно страус в африканской саванне?       — Бо-ди, на какие твои чувства я должен ответить? Я, право слово, устал с тобой спорить и если тебе непременно необходимо считать себя геем, то считай, но знай, что я этого не принимаю и не поддерживаю!       — Какой же ты, гэгэ, всё-таки мракобес и просто… дурак! — произнося эти слова Ван Ибо выглядел расстроенным и подавленным, из-за чего Сяо Чжаню стало невероятно стыдно и он сказал уже более мягко и примирительно:       — Прости меня, Бо-ди. Не хотел обидеть и расстроить тебя. Ладно уж, ты мой белый кролик, считай себя кем хочешь, придумывай, что хочешь… Только не мучай ни себя ни меня…       — Кто тут тебя мучает? Чжань-гэ, не наговаривай на меня. Это, между прочим, ты первый начал. Забыл уже свою провокацию сегодня на съёмках? «А я тебе нравлюсь?» — это ведь ты у меня спросил… Спросил же? Или не у меня? Может у Лань Чжаня. — на имени своего дорамного персонажа голос Ибо предательски дрогнул, но он сдержался и постарался продолжить говорить спокойно: — Гэгэ, так кого ты спрашивал о его чувствах к тебе: меня или его? Ответь сейчас же!       — Бо-ди, успокойся! Ты развёл весь этот сыр-бор из-за той неудачной шутки?       — Неудачной шутки говоришь… Какой же ты, Чжань-гэ, врун! А кто меня за руку держал, а?..       — Так это же всё по сценарию…       — По сценарию? Гладить пальцем мою ладонь, заставляя меня… Короче, не важно! Нет в сценарии такого эпизода, где Вэй Ин трепетно гладит руку Лань Чжаня. В новелле этих тактильных штук полно, а в сценарии нет… Так зачем ты это сделал?       — Случайно получилось, прости… Вжился в роль и стал в тот момент Вэй Усянем, переполненным теплым чувством благодарности к другу…       — И эту самую благодарность Вэй Ин кроме, как лапая и наглаживая ладошку господина младшего Ланя, по другому выразить не мог?.. Не ври мне, Чжань-гэ! В сценарии между ними броманс, без поцелуев и поглаживаний… Словами благодарность по сценарию нужно выражать. Словами…       — Но мне так было легче вжиться в роль и прочувствовать момент. Вопрос про нравится из этой же оперы: просто не совсем удачная шутка слишком уж проникшегося ролью актёра.       — Я тебе, гэгэ, не верю…       — Это твоё дело, но давай уже сворачивать этот балаган и закругляться с выяснением отношений, пока мы реально не поругались… Я бы очень не хотел испортить нашу дружбу.       — Дружбу? Ты хочешь дружбы?.. Ладно, я дам тебе то, что желает твоё сердце… — сказав это Ван Ибо отвернулся в сторону.       Очень уж ему не хотелось демонстрировать, закостенелому в своём правильно-неправильном мнении и жестокосердому гэгэ, свои слёзы, так невовремя текущие по щекам. Поэтому смахнув украдкой предательскую влагу, он продолжил уже вполне миролюбиво:       — Хорошо, Чжань-гэ, давай забудем об этом разговоре и оставим споры позади.       — Вот и славно! Бо-ди, давай лучше ещё выпьем. Хотя я уже похоже слегка пьян.       Сяо Чжань, невероятно обрадованный тем, что этот неприятный разговор на повышенных тонах наконец-то завершился, смотрит на Ван Ибо ласково, при этом улыбаясь ему широко и открыто. В этот момент он демонстрирует всем своим благообразным и расслабленным видом искреннее желание вернуться к их прежним шутливым отношениям. Поэтому, несмотря на слегка заплетающийся язык, обращается к диди вполне беззаботно, откинув наконец свою угрюмость и недовольство, и произносит извиняющимся тоном не то оправдываясь, не то извиняясь следующее:       — Похоже я перебрал и совсем пьян… Пожалуй мне пора в постель.       — Ты пьян гэгэ? Не боишься оставаться со мной наедине в таком виде? А вдруг я не удержусь и воспользуюсь твоей беспомощностью?.. — шутливо интересуется Ибо, а у самого в глазах притаилась боль и робкая надежда.       «Такие грустные глаза» — вдруг подумалось Сяо Чжаню и он не удержавшись протянул руку через стойку и потрепал замершего и задышавшего чаще юношу по голове, с удовольствием пропуская его мягкие волосы сквозь пальцы и наслаждаясь разливающимся по щекам диди нежным румянцем. «Он такой красивый, такой невероятный… Ты напился Чжань, ты просто пьян и поэтому надумываешь всякого…» Мужчина тоскливо одёргивает себя, перенаправляя свои мысли в другое русло, но при этом смотря на парня напротив с неприкрытой нежностью. Однако в слух произносит следующее:       — Чего мне бояться Бо-ди? Мы ведь друзья… Или нет?       — Друзья? Ну да, конечно, друзья… Ты, к сожалению, так ничего и не понял…       — Или не хочу понимать и принимать… Ты не думаешь Бо-ди, что для меня это слишком. А ещё я забочусь о тебе… В первую очередь о тебе и о твоём будущем. Пойми это наконец и не дави ни на меня, ни на себя. Пожалуйста!       — Да, я уже понял… — невесело отзывается Ибо, кивая головой в знак согласия. А затем неожиданно спрашивает, заглядывая Сяо Чжаню в лицо нечитаемым взглядом: — Между нами же всё норм?       — Конечно! Можешь даже не сомневаться, — произносит тот спокойно, всё ещё продолжая гладить Ван Ибо по голове. — У тебя чудесные волосы Бо-ди, такие мягкие…       — Чжань-гэ, они тебе правда нравятся? А что ещё тебе во мне нравится? Только серьёзно…       — Опять ты за своё, но я так и быть отвечу. Хочешь серьёзно? Ладно, слушай. Мне всё в тебе нравится… Весь ты!       — Тогда к чему все эти пустые разговоры и нравоучения?       — А бог его знает… Я абсолютно пьян… Так, что ты, Бо-ди, иди… Иди к себе в номер. Я завтра всё уберу… Мне ещё надо в душ и спать.       — Гонишь?       — Нет, но… поздно уже…       — Тебе помочь помыться?       — Скажи ещё, что споёшь мне колыбельную… — тихо смеётся Чжань и поднимается, пошатываясь со стула, намереваясь и в самом деле отправиться в ванную комнату принимать душ.       — Гэгэ, а ты действительно пьян, как я погляжу… Смотри не упади и не забудь раздеться, а то ещё так и пойдёшь мыться в одежде… Я пока здесь побуду и уберу всё. На всякий случай, если что… — тут же торопливо произносит Ибо, резво вскакивая со стула и принимаясь убирать со столешницы пустые банки. — Подожду, когда ты выйдешь из душа и пойдёшь спать, а то вдруг упадёшь… Гэгэ, скажи мне, как можно было так набраться с пяти банок пива? Ты же взрослый мужик, а пить совсем не умеешь. Иди осторожно и не навернись… Ой, подожди минутку, мне надо отлить. Постой, тебе говорю… Не надо за мной в ванную заходить — я сейчас мигом и потом ты пойдёшь в душ. Хорошо?       — Хорошо…       — Вот и славненько… А вообще забавно получилось: сегодня я играл пьяного Лань Чжаня, дарящего Вэй Усяню петухов и хулиганящего напропалую, а теперь ты напился вдрызг… Ты мне ничего подарить не хочешь?       — Иди уже писай, а то смотри штаны не обмочи… Дуралей! — благодушно произносит Сяо Чжань, легонько подталкивая Ибо к двери ванной. — Не тяни резину и поторопись, или я упаду и усну прямо здесь.       — Тогда я позабочусь о тебе, Чжань-гэ, и перетащу в кровать… Всё-всё, я уже иду делать свои дела…       — Какой же ты наглый и бесцеремонный диди… Но такой славный! — последнее уже тихо вслед закрывающейся двери ванной комнаты. — Милый, добрый, весёлый и очень, очень мне нравящийся…

***

      Ван Ибо пробыл в номере у Сяо Чжаня ещё минут сорок. Он честно убрал со стола пустые банки и коробки, помыл тарелки и присел ждать своего гэгэ на диван, внимательно прислушиваясь к звукам льющейся воды, доносящимся из-за закрытой двери ванной комнаты.       «Хоть бы этот невозможный человек не навернулся в душе и не расшиб себе голову. Как он мог так надраться? Это скорее всего из-за усталости и потому, что он плохо и нерегулярно питается. Такой безответственный к своему здоровью…»       Мысли в голове слегка захмелевшего Ван Ибо текли плавно и неспешно. Он чувствовал, как засыпает в ожидании Сяо Чжаня, развалившись на диване и разомлев от выпитого и съеденного. Поэтому, чтобы не уснуть и не пропустить чего-либо важного, юноша периодически вставал и делал небольшой круг по комнате, а затем снова возвращался на своё место.       Но вот шум воды наконец-то стих и через пару минут глазам обомлевшего Ван Ибо предстала весьма пикантная картина. Сяо Чжань, мокрый и практически совершенно голый, если не считать небольшого полотенца, лихо накрученного на его узкие бёдра и соблазнительно обтягивающего аппетитную пятую точку гэгэ, выйдя из душа остановился в дверях спальни и смотрел на него, замершего словно зайчонок в свете фар автомобиля, потемневшим и слегка безумным взглядом. Смотрел долго, но ничего не предпринимал.       От вида такого соблазнительного, близкого и в то же время далёкого Чжань-гэ, Ван Ибо замер нерешительно. Он резво вскочил с дивана сразу же, как только услышал, что вода в ванной перестала литься, и застыл каменным изваянием, жадно пожирая глазами подтянутую фигуру гэгэ, его длинные стройные ноги, на удивление крепкий пресс и красиво очерченные ключицы.       Стоял смирно, поражённый в самое сердце и никак не мог решить, что же ему делать дальше. Внутри всё сжималось от желания и страха. От желания потому, что надо было бы быть слепым скопцом, чтобы не желать этого гибкого, стройного тела. Ибо слепым явно не был. И от страха из-за того, что вдруг завтра утром Сяо Чжань пожалеет и… не простит его, Ван Ибо, если он позволит себе лишнего…       Постояв так пару минут и поиграв в гляделки, Сяо Чжань резко развернулся и зашёл в спальню, тихо прикрыв за собой дверь. И уже с той стороны двери громко произнёс, обращаясь к Ибо:       — Бо-ди, будешь уходить выключи на пульте свет и захлопни дверь. Я спать… Спасибо тебе и спокойной ночи. До завтра…       — Спокойной ночи гэгэ, — упавшим голосом ответил Ван Ибо и побрёл к выходу на негнущихся ногах, с ужасом понимая, что возможно у них больше не будет шанса поговорить так откровенно. Примечание от автора: *Фуцзянский брак — брачный союз, заключаемый между двумя мужчинами, который, как ни странно, был вполне себе возможен в Древнем Китае. В провинции Фуцзян совершали следующую церемонию: мужчины сочетались браком согласно обычным традициям, таким же как и у гетеро пар, после чего старший (тот, кто сверху — главный/ведущий в паре) партнёр забирал младшего (того, кто снизу — ведомого) партнёра в свой дом в качестве супруга. Младший воспринимался родителями старшего как зять и обязан был выполнять все обязанности жены (невестки), как если бы был женщиной, включая и воспитание детей в том случае если они у старшего мужа были или появлялись, например от других жён и наложниц. Подобный союз мог длиться до 20 лет, но потом мужчинам предписывалось все же найти себе женщин для продолжения рода и оставить кровное потомство. **Ту’эр Шен (в переводе с кит. Дух зайца) или Ту Шэнь (кит. 兔 神, Бог кроликов) — китайское божество, которое управляет любовью и сексом между гомосексуалистами. Его имя буквально означает «кролик божество». Его приверженцы называют его Та Йе (кит. 大爺, Мастер). В Фуцзяне 17 века появилась любопытная легенда. Согласно ей, Ту’эр Шэнь был человеком по имени Ху Тяньбао (胡天保), который влюбился в очень красивого императорского чиновника провинции Фуцзянь. Однажды он был пойман на подглядывании за обнажённым чиновником через стену ванной. На допросе он признался в своей искренней любви к другому мужчине. Императорский чиновник приговорил Ху Тяньбао к смертной казни через избиение палками. Но через месяц после смерти Ху Тяньбао вернулся из мира мёртвых в образе белого зайчонка и явился во сне деревенскому старосте. Он заявив, что, поскольку его преступление было преступлением из любви, чиновники потустороннего мира решили исправить несправедливость, назначив его богом и хранителем гомосексуальных отношений. Зайчонок потребовал, чтобы местные жители возвели храм в его честь, где им следовало бы возжигать курения и молить за «связи мужчин». Это божество можно рассматривать как альтернативу Юэ Лао, богу свах для гетеросексуальных отношений. В 2006 году даосский священник по имени Лу Вэймин основал храм Туэр Шен в районе Юнхэ в городе Новый Тайбэй на Тайване. Ежегодно храм посещают около 9000 паломников-геев, молясь найти подходящего партнера. В храме, который на сегодняшний день является единственной в мире религиозной святыней для гомосексуалистов и единственным сохранившимся и действующим культовым сооружением, посвящённым богу-кролику, также проводится любовная церемония для однополых пар.