О КОКЕТЛИВОМ ГЭГЭ, СМЕЛОМ ДИДИ И УДАВШЕЙСЯ ПРОВОКАЦИИ

      На следующий день Сяо Чжань встал поздно. Он, к своему стыду, провалялся в постели аж до двух часов пополудни и первый раз опоздал на съёмки, назначенные на три. Но на это, как ему думалось, были объективные причины или не совсем объективные… Скорее субъективные, но ведь были же!..       Вскочив с кровати резвым молодым козлом, почуявшим сочную капусту на соседском огороде, он влетел в ванную и быстро скинул пижаму вместе с трусами, слегка поморщившись при этом от неприятных ощущений, когда присохшее из-за спермы бельё отдиралось от кожи. Затем, удовлетворенно хмыкнув при виде лихо отправляющихся в бельевую корзину замечательных ярко-жёлтых боксёров, заговорщически подмигнул всё также улыбающемуся Губке Бобу, выглядя при этом забавно и немного нелепо.       — Ты оказался просто неоценимым и помог убрать напряжение, возникшее, между нами, после неудач вчерашнего вечера. Так что спасибо Боби… — произнёс он весело, а потом добавил, быстро оглядев себя в зеркале: — Чжань-гэ, Чжань-гэ… Ты совсем дурак? Разговариваешь с трусами… Нет, ещё хуже — с рисунком на трусах. Вот что с человеком делает алкоголь, хроническая бессонница и недотрах… А ещё мысли о Бо-ди… Горячем и сладком малыше Лань Чжане… И почему только диди так ненавидит, когда я его называю именем его дорамного персонажа? Мы же со своими героями на время съёмок должны стать одним целым, а он упорно сопротивляется. Такой странный… и такой милый в своей ярости. Просто очаровательный мальчик-непоседа…       Задумчиво улыбнувшись сказанным словам, Сяо Чжань опустил взгляд вниз на своё обнажённое тело и, не то с удовлетворением, не то с сожалением, отметил некое возбуждение, возникшее в определённом органе и уже дававшее о себе знать неприятным тянущим чувством.       «Стоит, блядь, как только вспоминаю о нём… Нет, А-Чжань, успокойся — ты просто хочешь писать… Разве не знаешь, от чего у мужчины может быть утренний стояк? Особенно у мужчины, который вчера сначала надрался пивом, лупанув пять банок, а потом пошёл и догнался ещё половиной бутылки вина. После чего… После чего отлично отдрочил. Ты, Чжань-гэ, форменный алкаш! И чуть-чуть извращенец…» Мужчина обалдевает мысленно с самого себя, пока на автопилоте настраивает кран в душевой кабинке. Когда же его окутывают ласкающие струи воды, не слишком горячие и не слишком холодные, а чудесной комфортной температуры летнего ливня, он расслабляется и подставив под душ ещё заспанное лицо, замирает наслаждаясь моментом.       Но простоять так в блаженном ничегонеделании бесконечное количество времени до той волшебной минуты, как липкие объятия сна и остаточные алкогольные пары не выветрятся из его головы, к великому сожалению Сяо Чжаня, не получается по весьма банальной причине — он опаздывает на съёмки. О чём буквально через пару-тройку минут пребывания в душевой нирване ему напоминает резкая трель таймера, заблаговременно поставленного им на пятнадцать минут. Неприятный звук нахально прорезает блаженную тишину ванной комнаты, пронизанную только паром и тихим шумом льющейся воды, и возвещает о том, что отведённое на помывку и водную медитацию время вышло, тем самым призывая Сяо Чжаня поторопиться и быстрее закончить свои утренние банные процедуры.       Отмерев от этого раздражающего звонка, мужчина быстро выдавливает на ладонь шампунь и несколькими движениями намылив свои густые чёрные волосы, позволяет себе ещё одну небольшую вольность, прекрасно понимая при этом, что безнадёжно опоздал, но совершенно от этого не расстраиваясь. Он минут пять мягко массирует голову: слегка надавливая на кожу, медленно водит кончиками пальцев по кругу, стараясь не травмировать корни и стимулируя приток крови к волосяным луковицам. Глаза Сяо Чжаня в этот момент блаженно закрыты.       От лёгкого массажа головная боль, вызванная вчерашним алкогольным буйством и долгим ночным бдением, ослабевает и постепенно растворяется в новых приятных ощущениях, а тяжелое похмельное пробуждение становится для него чуть менее раздражающим и более приятным.       Нет, кто бы что ни говорил, но Сяо Чжань очень любил позависать в душе. Стоять под нежными, словно прикосновение любимой девушки, струями воды для него невероятно приятно. «Чжань, ты гонишь! В последние месяца полтора о девушках ты вспоминал только на съёмочной площадке в контексте отыгрываемой сцены. В остальное же время в голове исключительно юноши. Вернее один очень надоедливый юноша…»       Беззлобно подтрунивая, мужчина мысленно отдёргивает себя и счастливо улыбается, окончательно смирившись с тем фактом, что на данный момент он просто образец нерадивой кинозвезды, беззастенчиво опаздывающей на съёмки. «Я непременно перед всеми извинюсь и… больше никогда так не поступлю. Поэтому только сегодня… только один разочек… Господи, Великий Будда, как же хорошо вот так вот понежиться, не торопясь… Пусть меня простят все боги-покровители киноиндустрии, но я, так и быть, сегодня побуду немного капризной кинодивой!»       Ему действительно очень нравилось, да чего греха таить — он просто обожал утром понежиться под душем не меньше получаса. Ведь всё чего ему обычно хотелось спросонья, так это просто стоять и ждать, когда вместе с водой в сток стечёт и сонливость, и тревога бессонной ночи, и раздражение от будоражащих снов и нереализованных желаний. Это была та небольшая вольность, которую Сяо Чжань ежедневно позволял себе несмотря на загруженность рабочего графика.       Кстати, о желаниях…       Вернее о желании, всё ещё настойчиво дёргающемся под тяжёлыми каплями тропического ливня. Этот момент тоже требует внимания и… времени. Похоже на съёмки он сегодня не просто опоздает, а нехило так задержится. «Надо написать Дуфэю, чтобы предупредил гримёров, что я буду позже» — отмечает мужчина про себя то, что необходимо будет сделать сразу же, как только он выйдет из тёплого и пропитанного паром чрева душевой кабины.       Но вот именно сейчас надо бы заняться другой довольно насущной и весьма недвусмысленной проблемой, бодро воспрявшей под тёплой водой и подпитываемой общим расслабленно-разгорячённым состоянием его организма. А также вечно присутствующим на задворках сознания нетленным образом Ван Ибо, такого бесконечно милого его уму и телу.       Поэтому, быстро выдавив на ладонь немного гель-душа с запахом цитрусов и жасмина, Сяо Чжань резко заскользил рукой по своему возбуждённому члену, весьма чувствительному после вчерашней жаркой дрочки. В голове тут же всплыла картинка с томным диди, лежащим в кровати и облизывающим свои красивые и невероятно блядские губы, которая мгновенно сменилась видом роскошного пресса и лёгкой дорожки из мягких каштановых волосков, стыдливо спускающейся под кромку боксёров от Hugo Boss — поистине захватывающее зрелище, эффект от которого тут же не преминул дать о себе знать, выплеснувшись горячим желанием в сжатый Чжаневский кулак.       Он, всё ещё находясь в мороке яркого оргазма и захватывающих картинок, услужливо подкинутых памятью, стоял и зачаровано смотрел, как вода смывает с его ладони жемчужные капли спермы и думал о том, что либо он стареет и из-за этого кончает на «раз-два», либо ему реально уже давно пора нормально потрахаться. «Я словно подросток в пубертате — кончаю за секунду только от одного вида его губ и кубиков. Пиздец, блядь! Ну ты, А-Чжань, даёшь… А ещё говорят, что если часто дрочить, то появляются проблемы с эрекцией и эякуляцией. Нет, блядь! Это смотря на кого дрочишь…»       На этой духоподъёмной мысли Сяо Чжань выходит из душа и быстро обтершись полотенцем, принимается за обычный джентельменский набор мужчины, привыкшего всегда выглядеть хорошо: чистка зубов, бритье и лёгкий массаж лица с увлажняющим муссом.

***

      На съёмки он приезжает посвежевшим, отдохнувшим и… опоздавшим на час, за что искренне извиняется перед персоналом и съёмочной группой, смиренно выдержав все высказанные ему упрёки и нарекания. Благо Дуфэй не подвёл и предупредил всех заранее, что его подопечный слегка — «Слегка ли?» — опоздает из-за лёгкого утреннего недомогания…       — Господин Дуфэй. А вы оказывается шутник, — невесело подкалывает Сяо Чжань краснеющего и смущающегося менеджера, пока они в машине едут на съёмочную площадку. — Это же надо какое забавное оправдание моей нерадивости выдумали — «лёгкое утреннее недомогание». Я прямо почувствовал себя юной женой, узнавшей что она ждёт ребенка после «лёгкого утреннего недомогания» … — На этих словах он делает руками изящный жест, означающий воздушные кавычки и ехидно хмыкает: — Уже предчувствую, как народ на съёмках повеселится с причины моей болезни…       Окончательно стушевавшийся менеджер лепечет, робко пытаясь оправдаться за свою оплошность:       — Простите господин Сяо, я… я не знал, что придумать, чтобы не поставить вас в неловкое положение…       — Ничего страшного, вы же хотели помочь… И это моя вина! Ведь напиться и проспать, было моим выбором, поэтому всё нормально… Спасибо вам, господин Дуфэй, за вашу преданную заботу обо мне.       — Это вам, господин Сяо, спасибо за уважительное отношение… И вообще, я ваш фанат…       — Фанат?.. — в голосе Сяо Чжаня звучит неприкрытое удивление. — Серьёзно? Это, чёрт возьми, по-настоящему приятно… Главное, чтобы не мешало работе. Я вам очень признателен менеджер Ду за ваш интерес к моему творчеству…       — Спасибо господин. И это работе не помешает. Клянусь… — последнее слово Дуфэй произносит торжественно, выглядя в этот момент умильно-смешно, чем вызывает у Сяо Чжаня лёгкую улыбку. — …что всегда буду на вашей стороне и буду помогать и защищать вас от всех неприятностей…       — И от управляющего? И от компании?.. — перебивает он высокопарную тираду благородного Дуфэя. А тот задумавшись на мгновение, вдруг произносит решительно:       — Да! Я помогу вам даже если это… Даже если это будет идти в разрез с моими рабочими инструкциями.       — Спасибо менеджер Ду, я это… ценю. — Искренне произносит Сяо Чжань, при этом подумав про себя, что будет жаль расставаться с таким приятным и милым человеком, как Дуфэй. Но если всё пойдёт наперекосяк… «С фанатской одержимостью всегда нелегко. Надеюсь, господин Дуфэй, вы действительно будете на моей стороне и нам не придётся с вами прощаться…»       Прибыв на съемки и первым делом извинившись перед режиссёром Чаном, который сегодня работал в одиночестве так как его коллега — режиссёр Стив Чэн — был занят на другой площадке, Сяо Чжань заспешил в гримёрку. Где собирался пустить в ход всё своё актёрское обаяние и харизму дабы вымолить прощение у гримёра, костюмерши и стилиста, которые прождали его битый час.       Заскочив в небольшое, душное помещение, он первым делом заметил сидящего в углу Ван Ибо, уже облачённого в костюм Лань Ванцзи, и с непробиваемо-равнодушным лицом ледяного принца, уткнувшегося в сценарий и даже не поднявшего глаз на вошедшего и запыхавшегося гэгэ.       — Господа, простите меня… Я опоздал и… — вежливо поклонившись, обратился к персоналу Сяо Чжань, садясь в кресло перед большим зеркалом. При этом он решил не смущать диди и подыграв ему сделать вид, что его не заметил.       — …заслуживаешь смерти, — хором ответили «господа».       — И всё же я надеюсь, что вы будете ко мне милостивыми и простите меня… Только в этот раз… — Покорно взмолился переполненный раскаянием Сяо Чжань, с удовольствием принимая правила нехитрой игры.       — Гэгэ, у тебя такие синяки под глазами, что надо быть очень жестоким человеком, чтобы не простить того, у кого случилось «лёгкое утреннее недомогание» … — Подаёт голос из своего угла Ван Ибо.       От этого предательского «удара ниже пояса» вышеназванный гэгэ, заламывая трагично руки и захлёбываясь в притворном возмущении, восклицает:       — И ты Брут*! То есть, и ты Бо-ди, готов отвернуться от друга и пнуть его упавшее тело… — Патетично обращается он к зарвавшемуся диди, деланно закатывая глаза и выглядя при этом настолько мило, что просто не может не подстегнуть Ван Ибо продолжать весёлую провокацию.       — Сяо-лаоши бесспорно хороший актёр и у него очень хороший менеджер, но «лёгкое утреннее недомогание» … Хм-мм… Актёр Сяо беременный?.. — На последних словах ледяное выражение красивого лица Лань Чжаня вдруг ломается и вместо него появляется хитрая мордашка Ибо-бесёнка, заливающегося своим забавно-пугающим громким смехом. — Чжань-гэ, скажи кто придумал эту глупую отмазку?       — Дуфэй… Я попросил его предупредить, что опоздаю, и он…       — Сделал тебя беременным, — Ибо продолжает ржать аки конь, щиплющий свежую травушку на лугу ранним утром.       — Кто тут беременный? — В гримёрку просачивается Юй Бинь в сопровождении неизменного Цзи Ли и завидев захватывающую картину из совершенно растерянного Сяо Чжаня, дико хохочущего Ибо и еле-еле держащихся, чтобы не заржать так же громко как и диди, костюмера, гримёра и стилиста, у которых от сдерживаемого смеха на глазах выступили слёзы, не может обуздать своё любопытство и не задать кучу вопросов: — Чего ржём? Что за паника на «Титанике»? Господа, может кто-то просветит Призрачного Генерала в том, что же всё-таки происходит в Цзянху…       Говоря это Юй Бинь корчит разные умильные и грозные рожицы, что выглядит довольно пугающе. А учитывая его грим ожившего зомби-красавчика и весь прикид мертвеца, восставшего из ада и старательно гремящего пластиковыми цепями, выглядело это весьма впечатляюще. Сегодня по плану должны были снимали сцену вызова Призрачного Генерала Мо Сюань Юем.       — О, а вот и тяжёлая артиллерия пожаловала… Доброе утро коллеги! — Обречённо произносит Сяо Чжань, уже внутренне готовый к тому, что его не оставят в покое всё то время пока гримёры будут колдовать над его образом.       — И вам, господин Вэй, утро доброе… — приязненно произносит Цзи Ли, хитро сверкая глазами и толкая Юй Биня локтем в бок, указывая лёгким кивком головы на всё еще веселящегося Ибо. — А чего это второй нефрит ордена Гусу Лань так неподобающе себя ведёт, нарушая охренительно-тысячное правило своего ордена и заливаясь радостным смехом, словно какой-нибудь простолюдин на сельской ярмарке? — Высокопарно паясничает он, изгибая брови и прикрывая рот расписным веером, полностью находясь в образе юного Не Хуайсана и действуя соответственно своему персонажу.       — Так, что же всё-таки случилось? — Перебивает его Юй Бинь, уже почуявший отличную хохму и охренительный розыгрыш в диком смущении, отразившимся на красивом Чжаневском лице и вызвавшем новый приступ смеха у Ван Ибо. — Скажет мне кто-нибудь или нет! Кто. Тут. Беременный?..       — Кто-кто… Чжань-гэ! –Отвечает Ибо, задыхаясь от хохота и даже чуть-чуть подхрюкивая от азарта и возбуждения.       — У нас изменился рейтинг дорамы и за ночь переписали сценарий, сделав его ещё горячее? — Удивлённо-радостно переспрашивает Юй Бинь, улыбаясь при этом хищно, словно почуявшая кровь акула. — Лань Чжань успел не только соблазнить Вэй Усяня, но и обрюхатить его? Да наша дорама даже новелле даст фору, а рейтинги… Рейтинги пойдут, нет взлетят до небес… за те пару секунд эфира пока нас не закроют.       — Ты совсем сдурел, идиот! — Возмущённо кричит покрасневший и совершенно злой Сяо Чжань. — Что вы городите, дурачьё!.. Так и рождаются сплетни… — Уже тише добавляет он обиженно и замолкает, поворачиваясь к зеркалу, явственно демонстрируя всем своим видом, что больше не желает участвовать в этом безумии.       — Нет, с дорамой всё как всегда — обрезано и скучно… Это господин Дуфэй написал сегодня, предупреждая об опоздании Чжань-гэ на съёмки. Он отправил всей съёмочной команде сообщение о том, что у его подопечного… дословно «лёгкое утреннее недомогание». — Воздушные кавычки выходят невероятно милыми в исполнении Ван Ибо, облачённого в роскошное ханьфу с широкими рукавами, когда он произносит последнюю фразу уже более спокойным голосом, поворачиваясь к Цзи Ли и Юй Биню и отвечая на заданный ранее вопрос. Но потом хитро сверкнув глазами, он продолжает ещё более весело и непринуждённо, заставляя Сяо Чжаня скрипеть зубами от раздражения, и будто вовсе не замечая, насколько раздосадован его словами гэгэ: — Вы разве не получали уведомления?.. Со слов менеджера Ду выходит, что нашего Чжань-гэ… — двусмысленное поигрывание бровями заставляет его слушателей напрячься и обратится в слух — … мучает утренняя тошнота. Но так как он не хочет признаться в том, что просто вчера ужрался до поросячьего визга, то, что нам его коллегам, остаётся думать при таком-то оправдании?..       — Что у гэгэ будет малыш!.. — Весело подхватывают шутку Ибо два дурака и все втроём тут же снова разражаются громким смехом.       Сяо Чжань сидит насупленный и злой, а всё его прекрасное настроение как волной смыло. «Вот же языкастые придурки!» — думает он, стараясь полностью абстрагироваться от происходящего. Затем тихо и вежливо обращается к гримёрше с просьбой по возможности ускориться, так как из-за его безответственного опоздания страдает много людей, пришедших гораздо раньше и ожидающих съёмок. Сердобольная молодая женщина, вдруг проникшись к расстроенному актёру искренней симпатией — Сяо Чжань всегда был вежлив и предупредителен с ней, а ещё он ведь просто невероятный красавчик. Как такому откажешь? — начинает накладывать грим, стараясь стать так, чтобы собой загородить его от бестактных коллег.       Ван Ибо не сразу замечает насколько посуровело и поскучало лицо гэгэ и насколько он обижен. Поэтому беззаботно продолжает с Юй Бинем и Цзи Ли соревноваться в красноречии выдумывая дальше разнообразные дурацкие шутки на тему Чжаневского утреннего состояния «не стояния». Первым понимает, что происходит что-то не то Цзи Ли и замолкает, отходя в сторону от раздухарившихся друзей. Он обходит кресло, в котором застыл деревянным изваянием Сяо Чжань и заглянув в зеркало приходит в ужас от того, насколько мертвенными и мёрзлыми глазами смотрит гэгэ.       — Хватит! Замолчите… — кричит он друзьям, делая круглые глаза и всем видом призывая расшалившихся шутников одуматься и остановиться.       — А, что случилось? Вроде всем весе… — отзывается Юй Бинь, но окинув гримёрку вмиг потускневшим взглядом замолкает на полуслове.       До Ван Ибо осознание того, что они по всей видимости перегнули палку и реально обидели Сяо Чжаня доходит позже всех, но осознав свою оплошность он вмиг переходит от безумного веселья к полному вины раскаянию. Обойдя по дуге кресло гримёра, он подходит к гэгэ с правой стороны и повинно склонив голову начинает тихо и жалобно:       — Гэ… Чжань-гэ, прости меня! Я зарвался и обидел тебя… Прости пожалуйста, ладно… — на последнем слове он пытается заглянуть Сяо Чжаню в лицо, но тот демонстративно отворачивается и ничего не говорит, что делает Ван Ибо ещё более несчастным и он продолжает уже настойчивее: — Гэгэ, ну не злись, пожалуйста!.. Ты же старше, а значит мудрее… Зачем Сяо-лаоши обращать внимание на всяких малолетних остолопов… Чжаань-гэ, мне правда стыдно, — Ибо уже практически канючит рыдая, но неумолимый гэгэ продолжает отводить взгляд, пока рукастая стилист прилаживает ему длинноволосый парик Вэй Усяня.       После особенно горестного вздоха, вырвавшегося из горла диди, который всем своим покаянным видом изображает истово молящегося грешника, Сяо Чжань не выдерживает и сделав лёгкий знак рукой девушке-стилисту, резко поворачивается вместе с не до конца закреплённым париком, рискуя пустить на ветер все её усилия по созданию нужного для съёмок образа, и произносит раздражённо:       — Не надо Бо-ди. Успокойся… Я не обижаюсь на глупые шутки. — А потом добавляет равнодушно и абсолютно отстраненно: — Разве тебе не пора на площадку? У нас сегодня вроде нет совместных сцен почти весь день…       — Да, мы сегодня работаем по отдельности практически до середины ночи. Только в конце есть небольшое взаимодействие. — Запинаясь произносит юноша, холодея и внутренне, и внешне. — Гэгэ, давай пожалуйста разрешим недоразумение… Я ведь утром уезжаю на запись шоу и меня не будет пару дней, поэтому давай… не будем сориться.       — А мы разве соримся? — спрашивает Сяо Чжань равнодушно, приподнимая удивлённо бровь., чем выбивает Ван Ибо из колеи и пугает ещё больше.       — Нет конечно, нет! Но ты, Чжань-гэ, такой странный…       — Разве? — удивлённо переспрашивает Сяо Чжань всё еще совершенно бесцветным голосом и как бы нехотя. — Я совершенно нормальный. А ты, Бо-ди, задерживаешь госпожу стилиста и меня. Мешаешь быстро нанести грим. Разве тебе не пора уже? Иди пожалуйста, не заставляй других ждать.       — Гэгэ, зачем ты так? — в голосе Ибо слышится такая боль, что все присутствующие смотрят на него с нескрываемым сочувствием. Кроме одного человека. Самого важного для Ван Ибо — того, кого он обидел, по своей дурости заигравшись и не подумав…       — Сяо-лаоши, зачем так драматизировать… — пытается вступиться за друга Юй Бинь, но его не то, что ответом, а даже взглядом не удостаивают и он, чтобы не раздражать Сяо Чжаня дальше, быстро выходит из комнаты, прихватив с собой присмиревшего Цзи Ли. — Пошли Ибо, дай ему перебеситься… — тихо зовёт он своего подельника, замершего в молчании у кресла гэгэ словно скорбная статуя.       Но тот даже не шевелиться. Стоит молча и только смотрит, пытаясь в зеркале перехватить отстранённый взгляд Чжань-гэ. В этот момент, в гримёрку заглядывает помощник режиссёра и приглашает его пройти на площадку.       Ван Ибо тяжело вздохнув и, бросив напоследок умоляющий взгляд на всё так же равнодушно-отстранённого мужчину своей мечты, а теперь по всей видимости его ярого ненавистника, тихо выходит из гримёрки спеша вслед за помрежем.       Больше они не пересекаются ни в конце дня, ни в течении вечера. Они не общаются и не едят вместе, как обычно, даже во время небольшого перерыва на не то поздний обед, не то ранний ужин. Сяо Чжань демонстративно отходит, как только видит, что он направляется к нему. Уходит быстро, не оглядываясь, чем окончательно добивает своего диди. Примечания от автора: *Et tu, Brute? (с лат. — «И ты, Брут?») — по легенде, последние слова Юлия Цезаря, обращённые к своему убийце — Марку Юнию Бруту. В наше время фраза «И ты, Брут?» широко применяется в случаях, когда говорящий считает, что его предал тот, кому он прежде доверял. А в контексте данного фика — это каламбур, лёгкая шутка или насмешка))