О КОКЕТЛИВОМ ГЭГЭ, СМЕЛОМ ДИДИ И УДАВШЕЙСЯ ПРОВОКАЦИИ

      Ибо отсутствует на съёмочной площадке четыре дня. Четыре долгих, долбанных дня Сяо Чжань один. Не то, чтобы он один — вокруг полно народа и много других актёров, стаф опять же, да и продюсерская команда с режиссёрами… Но он чувствует себя бесконечно одиноким… Ван Ибо и раньше уезжал на съёмки и мероприятия. Проектов у него много, и никто ни от чего не отказывался, но так надолго — впервые.       Впервые нет никого, кто целый день следил бы за Чжанем серьёзным и внимательным взглядом, кто раздражал бы своими подколами или смешил шутками, кто смотрел бы так восторженно и преданно, а ещё с кем было бы так уютно сидеть, молчать и копаться в телефоне…       Долго…       «Долго, блядь!.. Как же долго я его не видел» Мысли… мерзкие, предательские мысли копошатся в голове неприятным клубком подобно гадюкам, не поделившим гнездо…       Сяо Чжань скучает. Скучает так истово, что даже плохо ест и спит. Он, конечно, и раньше не был образцом любителя идеального распорядка дня и поклонника ЗОЖ. Все эти бесконечные снеки, перекусы, чипсы и нерегулярное питание вкупе с таким же нерегулярным сном — явно не особо способствуют здоровому образу жизни. Но в эти дни всё стало ещё хуже.       Любимый чай отправлен в тёмный угол навесного кухонного шкафчика и на смену ему пришло бесконечное количество кофейных стаканчиков с бурой, резко пахнущей жжёным жижей, которую на съёмках гордо именовали кофе. Зато бесплатно. А чё?.. Как говорится: слаще сахара лишь чужой уксус… И уксус Сяо Чжань в эти несколько дней пьёт с лихвой. Хотя с чего бы?.. Разве они с Бо-ди пара?..       «Он такой классный… Все эти фото и волосы… Блядь!» Вместо сна опять и опять долгие ночные часы бессонных бдений, за которые он успевает сначала пересмотреть и перелистать все новости шоу-биза, а потом, насмотревшись на своё невозможное чудо, выдающее с каждым разом во время рекламных съёмок всё более и более сексуальный образ, лежать ворочаясь с боку на бок и бесконечно жалеть себя. Отчаянно кляня в такие моменты жесткость человеческих суждений о том, что простому обывателю не всегда понятно и потому с его точки зрения плохо, и закостенелое китайское общество вкупе с тупыми законами, запрещающими людям жить и любить кого им хочется. А настрадавшись в своё удовольствие снова и снова возвращаться мысленно к невозможно привлекательному образу Ван Ибо, запечатлённому на тысячах рекламных фото и постеров, и навсегда вплавившемуся Сяо Чжаню под веки и в душу.       «Бо-ди такой сексуальный — просто ходящая живая виагра…» Мысль немного странная, но весьма забавная, проносится в разгорячённом Чжаневском сознании и исчезает, погребённая под сонмом других не менее важных, нужных и беспокоящих его мыслей. «И где этот стервец только такого набрался? Я раньше как-то не замечал насколько… насколько Бо-ди сексуален и раскован, насколько привлекателен, при чём для обоих полов и для любого возраста. Разве есть в Китае хоть кто-то, кому этот замечательный парень не нравился бы? А как он двигается — залюбоваться можно. Это отдельный вид искусства наравне с танцами — ибодэнсинг…»       — Какой ещё, на хрен, ибодэнсинг?.. Боже, А-Чжань, ты совсем сдурел от недосыпа, недотраха и недоедания?! — Неожиданно для самого себя эти слова мужчина произносит голосом через рот громко в пустоту, ставшей вмиг душной, несмотря на работающий на полную мощность кондиционер, темной комнаты. — Как же жарко, блин! Хотя на панели +18… Странно…       Зябко поёжившись от нахлынувшего вдруг ни с того ни с сего холода, — «Ничего себе гормоны шалят: то приливы, то отливы… Я прямо как истеричная фанатка — фанатка Бо-ди!» — Сяо Чжань ржёт сам с себя в голос, но смех выходит натянутым и каким-то неестественным — придурковатым.       «Да, Ван Ибо красив и талантлив, а ещё… оказывается просто необходим такому человеку как я. Не очень хорошему человеку… влюблённому в него… И очень и очень скучающему… Слабаку, не держащему собственное слово, похотливому козлу, думающему только о себе… Мне, блядь! Он, пиздец, как мне нужен… И не пишет! Не пишет, не звонит… нихрена, не отсвечивает!» Мысли опять заходятся бешенным галопом, заполошно стучащим дробно в висках, словно сошедшие с ума барабанные палочки. Сяо Чжань снова и снова прокручивает в уме последние несколько дней, так внезапно изменившие всё между ними и не изменившие ничего. Всё началось с небольшой провокации на съёмках и привело… к ссоре… к примирению, ну или почти примирению… отъезду Бо-ди на съёмки шоу и… полному игнорированию их с ним беседы — игнорированию его, Сяо Чжаня.       Нет, Сяо Чжань конечно не заваливал его тоннами писем и не названивал дни и ночи напролёт, но этот мелкий засранец мог бы и сам написать… Раньше ведь ни дня и ни вечера не проходило без его сообщений, мемов, мемчиков и селфи… Селфи — это отдельная тема и страсть диди. Каких только забавных фоток за время съёмок не было прислано на телефон Сяо Чжаня: кривляющийся Ибо, смеющийся Ибо, Ибо кусающий пиццу и вообще кусающий… разную еду, палец, губы…       «Ну, вот опять!.. Только подумаю о нём и сразу такое: «Здравствуй дорогой, член встал — мозг уснул!» … На руках скоро мозоли будут, столько дрочить… А этот засранец ещё и в синий покрасился… Шикарный такой стал — залюбоваться можно. Так, всё! Надо заканчивать и подумать о чём-нибудь мерзком… Иначе вместо сна я получу не спадающий стояк, неудовлетворение, помноженное на недосып, и охренеть какие славные круги под глазами завтра, вместе с головной болью и общей усталостью… Надо спать. Ведь завтра… Завтра возвращается этот мелкий… Он возвращается завтра? И у нас вроде даже сцена в графике съёмок запланирована… Всё-всё, Чжань, спать! Если надо, то через силу… Слонов считай блин… или кроликов…» Кролики вызывают у Сяо Чжаня приязненную улыбку, которая мягко кривит его красивые губы, пока ошалелый мозг пытается всеми силами посылать телу расслабленные флюиды крепкого сна….       Поворочавшись и поёрзав в кровати еще минут пятнадцать, за которые он успел огладить себя там, где… где надо, там и огладил… мужчина наконец забывается крепким сном очень уставшего и давно не спавшего человека. «Завтра, всё завтра…» — последняя мысль, которая яркой вспышкой проносится в его мозгу перед тем, как всё Чжаневское существо погружается в тяжёлое забытье без тревог и сновидений.

***

      Новый день встречает Сяо Чжаня прохладной тишиной номера, погружённого в предрассветный сумрак — утро только вступает в свои права, позволяя робкому солнцу подниматься на небосклон медленно, но неотвратимо, пробиваясь сквозь не до конца закрытые жалюзи слабыми лучиками и расцвечивая светлые стены спальни в розоватые оттенки. Ещё какой-нибудь час и на смену утреннему свежему воздуху придёт душная влажная жара, которая уже не отпустит свои жертвы до самого вечера, да и потом только кондиционер и закрытые наглухо окна…       Но пока что на часах пять утра, за окном алеет рассвет и Сяо Чжань чувствует себя отдохнувшим, хотя проспал то всего ничего… Четыре часа сна — это не совсем норма для его возраста, но это лучше, чем три или два… или вообще без сна. Поэтому можно сказать, что он выспался. Ведь сегодняшнее пробуждение действительно не принесло никаких неприятных ощущений. Головная боль, вечная спутница последних недель сгинула, настроение в норме, а его тело крепко, как никогда. Тут не поспоришь — в последнее время от некоторых мыслей у него постоянно крепкое… тело…       Бодро вскочив с кровати и приняв душ, а затем одевшись в лёгкую футболку и мягкие шорты любимой чёрно-белой гаммы, Сяо Чжань ощущает себя превосходно и просто-таки переполнен непонятно откуда взявшейся энергией. Поэтому оглядев себя придирчиво в зеркале и быстро уложив волосы в тщательно-небрежную причёску а-ля «поэтический беспорядок на голове интеллектуала» и пребывая в прекрасном расположении духа, он идёт к кухонной зоне и первый раз за последние несколько дней заваривает себе небольшой фарфоровый чайничек зелёного чая Хуаншань Маофэн*.       Этот потрясающий чай мужчина покупает уже несколько лет в одном и том же месте — небольшом, но довольно известном магазине, где торгуют высококлассными чаями со всех концов страны, который был обнаружен им совершенно случайно ещё в первые месяцы пребывания в Пекине. Сяо Чжань не только всегда держит дома стратегический запас полюбившегося чая, но и неизменно берёт его в достаточном количестве с собой в поездки, на съемки или другие мероприятия, продолжительностью более нескольких дней. Что поделать, если он является ярым поклонником этого благородного напитка и предпочитает, чтобы любимый сорт был всегда под рукой? Ответ очевиден — возить нужный запас с собой, впрочем, как и изысканный чайный набор из высококлассного голубого фарфора, включающий в себя чайник и две изящные чашечки, специально купленный и любовно упакованный в деревянную шкатулку простого дизайна, который теперь сверкает чистотой изысканных линий на полированной столешнице барной стойки.       Расположившись поудобнее и налив в небольшую, элегантную чашечку, светло-зелёную жидкость, Сяо Чжань с удовольствием погружается в волшебный аромат чудесного чая, расслабляющий и одновременно бодрящий, навевающий мысли о бескрайних чайных плантациях, укрытых по утрам лёгкой туманной дымкой. Сделав маленький глоточек и немного посмаковав его на языке, он с удовлетворением отмечает про себя, что это утро однозначно удалось. От превосходного вкуса любимого напитка его настроение улучшается, а всё тело наполняется лёгкостью. Внутри рождается алогичная, но такая нужная сейчас уверенность в том, что всё будет замечательно и, что его сегодня ожидает что-то по-настоящему хорошее.       Необъяснимое чувство, дразнящее и обещающее захватывающие приключения и невероятные открытия, будоражит и пьянит, от чего Сяо Чжаня кроет почище, чем от бутылки вина. Допив чай и помыв посуду, он набирает Дуфэя, искренне кляня себя за то, что мешает спать своему менеджеру, но больше не желая оставаться в номере — всё его существо рвётся на улицу, к утреннему солнцу, к зелени и свободе…       На съёмочную площадку «Неукротимого» …       К ожидаемому возвращению Ван Ибо…       Сяо Чжань ещё никогда не ощущал себя настолько Вэй Усянем — юным и полным надежд, и никогда ещё так сильно, как сегодня, не вживался в своего персонажа, проникаясь и наполняясь его мыслями и чувствами до краёв, и уже не понимая где его собственная душа, а где мир дорамного героя. «Что это за чертовщина со мной творится?» — задаётся он резонным вопросом, но быстро отмахивается от надоедливого, полностью погружённый в ожидание чуда.       И чудо не замедлило появится…

***

      Не удержавшись и несмотря на раннее время всё-таки вызвонив беднягу менеджера, который на удивление сегодня тоже проснулся ни свет ни заря и просто ждал в номере нужного часа, чтобы отвезти своего подопечного на съёмочную площадку, Сяо Чжань пользуясь тем, что времени у них ещё предостаточно, потащил упирающегося Дуфэя завтракать в небольшую кофейню в европейском стиле, расположенную в пяти километрах от отеля. Для того, чтобы они смогли попасть туда, расторопному менеджеру пришлось сделать приличный крюк и потратить на это целых двадцать минут, что довольно сильно подпортило ему настроение.       Всю дорогу до кондитерской раздосадованный Дуфэй причитал и жаловался, сетуя на безответственность своего звёздного пассажира и переживая о том, что если они на обратном пути застрянут в пробке, то не смогут добраться на съёмки вовремя. Но упрямцу Чжаню на все жалобы и причитания старины Дуфэя было, вежливо говоря, всё равно — он хотел большую чашку вкусного капучино и сладких мягких булочек с лёгкой кремовой начинкой, а ещё фруктового десерта со взбитыми сливками и шоколадной крошкой, даже если потом неделю придётся давиться одними овощами и салатами.       Довольно быстро добравшись до места и заказав всё, о чём мечталось по дороге, отмахнувшись при этом от очередной заботливо-наставительной тирады обеспокоенного его правильным питанием и лишними килограммами на талии менеджера, Сяо Чжань чувствовал себя почти счастливым. Счастливым потому, что утро выдалось действительно замечательным, настроение было отличным, а еда по-настоящему вкусной. И он наслаждался всем этим здесь и сейчас, по ходу дела шутливо переругиваясь с Дуфэем, сидящим напротив него и сжимающим в руках чашку крепкого чёрного кофе, которым он запивал воздушные микро-булочки с кунжутом, насыпанные янтарной горкой на небольшом блюде.       Однако менеджер в этой перепалке, практически не участвовал, в основном он сидел молча и жевал хрустящие булочки, периодически то краснея, то бледнея от притворно-возмущённых Чжаневских замечаний по поводу его вредного характера и упрямого нежелания угождать своей звезде. «Звезда окончательно охуела!» — явно читалось на покрытом ярким румянцем добродушном, но весьма обиженном лице господина Дуфэя, по всей видимости так и не понявшего, что все эти критические нападки лишь глупая, язвительная шутка его подопечного. Но так как Сяо Чжань в принципе не был злопамятной личностью, и к тому же довольно быстро заметил, что его высказывания задевают простодушного парня, то сразу же стушевался и почувствовав ощутимый укол проснувшейся совести тут же перед менеджером повинился, искренне попросив у того прощения за свою выходку. От чего бедняга Дуфэй сник ещё больше.       И тогда решив любой ценой загладить свою вину перед хорошим человеком, которого он развлечения ради и под воздействием сегодняшнего неожиданного прилива разудалой лихости обидел просто так, мужчина встал и подойдя к витрине-холодильнику, где зазывно располагались потрясающие тортики, пирожные, булочки и остальная вкусно-белково-сахарная снедь, заказал самый дорогой шоколадно-ванильный десерт для своего во-первых — фаната, во-вторых — отличного помощника, в-третьих — похоже, что всё-таки почти друга. Чем засмущал своего менеджера ещё больше, хотя в глазах у того и засветился огонёк искренней радости и прощения. Десерт был встречен с удовольствием, а беседа дальше потекла неспешно и ни о чём — просто приятная утренняя болтовня за чашечкой кофе.       После того, как инцидент был исчерпан; Чжаневские извинения в виде карамельного сердца, утопающего в сливочных облаках и украшенного ореховой крошкой, приняты; да и менеджер наконец-то понял, чем же он так сильно задел своего подопечного, и благополучно заверил Сяо Чжаня в том, что тот вовсе не толстый; и все заказанные изысканные лакомства — голубая мечта сладкоежки — с удовольствием съедены, — счастье стало абсолютно полным, хотя и с маленькой червоточинкой…       «Наверное ничего в этом мире не бывает идеальным, но мы всегда можем к идеалу стремиться» Вдруг подумалось глубокомысленно, когда они сытые и довольные садились в машину, — Дуфэй на водительское сидение, а благодушно-расслабленный Сяо Чжань на заднее пассажирское — когда ехали по загруженному шоссе на выезд из города, когда добирались к месту сегодняшних съёмок, когда он вальяжно заходил в гримёрку и когда…       Та самая червоточинка сидела в пустой гримёрке на крутящемся кресле возле зеркала и внимательно читала сценарий.

***

      Добравшись на съёмочную площадку к половине девятого утра, хотя съёмки были назначены только на девять тридцать, и при этом надеясь спокойно проработать сценарий и лишний раз порепетировать сегодняшние эпизоды, первым из которых стояла их совместная с Ван Ибо сцена в холодном источнике ордена Гусу Лань, Сяо Чжань был весьма удивлён тем, что в гримёрке он оказался не в одиночестве. Там был ещё один человек, приехавший раньше него. «Это какое-то грёбанное чудо…» — мгновенно проносится в голове и исчезает после того, как он оглянувшись вокруг видит кого-то, такого до боли знакомого и родного.       И каково же было его удивление и… счастье, когда этот кто-то опустил папку с последней отредактированной версией сценария «Неукротимого» и молча уставился на него, не мигая своими красивыми, серьёзными глазами.       — Бо-ди, ты вернулся? Так быстро… Это просто чудо!       — Так я и должен был сегодня вернуться, правда поздно вечером, но съёмки удалось закончить раньше. Поэтому я сразу же быстрым кабанчиком метнулся в аэропорт и вылетел ближайшим рейсом. Теперь вот я тут… и нашу совместную сцену в источнике не придётся переносить. — Отвечает «Чудо», слегка растягивая слова и подавляя невольный зевок. А потом, как ни в чём не бывало опять погружается в чтение, оставляя Сяо Чжаня недоумевать от такой холодности и равнодушного поведения.       Он и недоумевает… Да, чего греха таить, — откровенно обалдевает, но ничего не говорит и больше с расспросами к Ван Ибо не лезет. А наоборот усаживается тихонько на диван и тоже погружается в чтение сценария, делая пометки на полях или иногда проговаривая вслух некоторые труднопроизносимые фразы. Погружается в своё занятие с головой и совершенно не замечает горящего не то злостью, не то вожделением взгляда диди, который словно коршун, приметивший добычу, следит украдкой прячась за пухлой сценарной папкой за каждым его движением и жестом.       Но долго посидеть в тишине Сяо Чжаню не удаётся. От внимательной проработки сценария его отвлекают бодрые голоса стилистов, которые подобно стайке ярких колибри впархивают в гримёрку, щебеча и сплетничая на ходу о своём, о девичьем. Быстро поздоровавшись, пытаясь за приветствием скрыть явное смущение от того, что два ведущих актёра — две звезды этой дорамы — вынуждены были не только ждать их, но ещё и стать невольными слушателями увлекательного обсуждения всего актёрского состава вкупе с половиной остального персонала, покрасневшие и прячущие глаза девушки, вежливо извинившись, приступили к своей работе.       Сидя в кресле перед большим зеркалом с яркой подсветкой из расположенных по периметру лампочек, Сяо Чжань старается не сильно обращать внимание на некоторые шероховатости и неровности кожи на своём лице, которые так жестко и отчётливо проявляются под мертвенно-белым светом. Чтобы не видеть огрех и не расстраиваться попусту он просто закрывает глаза и откинувшись на спинку высокого, крутящегося кресла расслабляется, полностью отдаваясь во власть заботливых рук молоденькой девчушки-гримёра, которая совсем недавно присоединилась к команде стилистов заменив заболевшую коллегу.       «Она очень старательная и аккуратная. Даже приятно…» — думает мужчина и удовлетворённо выдыхает, наслаждаясь лёгкими прикосновениями мягкой кисти к щекам, шее и подбородку. «Щекотно. Блин!» — вслед за выдохом раздаётся тихий смешок, прозвучавший в тишине комнаты весьма кокетливо.       — Сяо-лаоши надо быть скромнее… Разве можно так себя вести? — На последней фразе делается особо сильный акцент и Сяо Чжань, не то от явных металлических ноток в знакомом до боли голосе, не то от неожиданности самих слов, резко вскинувшись словно куропатка при звуке шагов охотника, открывает глаза и повернувшись к говорящему, замирает в полнейшем недоумении, способный только выдавить из себя короткое, но ёмкое:       — Ахренеть! Ты наконец-то меня заметил?       — Гэгэ, ты так… кхм-мм… впечатляюще застонал, что даже не представляю себе, как можно было бы тебя не заметить. Радуешься тому, что скоро опять… превратишься в Вэй Усяня?! — на слове «превратишься» Ибо демонстративно запинается и ехидно склабиться, многозначительно поигрывая бровями.       Сяо Чжань хоть и знатно обалдевший от происходящего, но всё ещё переполненный утренним задором, отбрасывает неприятное и липкое чувство обиды на такое странно агрессивное поведение Ибо и улыбнувшись приязненно, сначала поворачивается к смущённой и слегка перепуганной гримёрше, пытаясь одновременно и извиться перед ней, и успокоить её:       — Простите меня пожалуйста! Вы так умело и аккуратно наносили грим, что я даже задремал и мне приснился дом и моя мама… гладящая меня по голове.       — Сяо-лаоши определённо такой хороший сын!.. — В голосе Ибо сквозит неприкрытая, многозначительная издёвка, а своеобразный «гремлинский» смех диди, который раздаётся сразу же после произнесённых слов, звучит насмешливо и резко.       В данный момент Сяо Чжаню абсолютно плевать на всю ту дичь, которую сейчас творит Ван Ибо. Ну, хочется ему побыть немного стервой, так кто на самом деле Чжань такой, чтобы останавливать его… Волнует только единственный вопрос: «Почему собственно говоря это должен быть он — Сяо Чжань?»       «Почему Бо-ди так странно ведёт себя? Чем я успел его обидеть?» Вопросы всплывают в голове и остаются без ответа, потому что самое важное сейчас — это не допустить скандала. «Ибо, что ты творишь? Ты хоть понимаешь, чем это чревато для меня?.. А если она поймёт всё неправильно и… даже думать не хочу… Только обвинений в домогательстве от гримёрши мне и не хватало в моей зашибись-какой-охуенной жизни» — зло шипит глубоко в груди, а мозг пытается найти подходящие слова и нужное выражение лица, чтобы убедить смущённую сотрудницу в его невиновности. Сяо Чжаню похоже придётся совершить невозможное…       Он встаёт и повернувшись к зардевшейся девушке, ласково и предельно вежливо обращается к ней, предварительно склонив голову в лёгком поклоне, таким образом недвусмысленно подчёркивая своё уважение и раскаяние:       — Я извиняюсь за моё безрассудное поведение и надеюсь вы, госпожа Линь, не поймёте меня неправильно… Вас же зовут Линь Ся? — При звуке своего имени девушка-гримёр краснеет ещё больше, но выражение её лица заметно меняется: испуг и смятение уступают место удовлетворению и приязни. Немного поколебавшись, она поднимает свои большие и вполне привлекательные глаза на Сяо Чжаня и тихо произносит, смотря куда-то в пол, пытаясь таким образом побороть свою робость, но тем не менее вполне твёрдо:       — Всё нормально, не беспокойтесь господин Сяо. Я вообще ничего лишнего не подумала — понимаю, что вы устаёте и могли просто задремать… Не берите в голову, честно со мной всё хорошо.       — И всё же… я всё равно прошу меня простить. Постараюсь больше не мешать вашей работе и вести себя ответственно в ваших руках, — Сяо Чжань быстро уловив изменение настроения потенциальной «потерпевшей» на более лояльное и спокойное, успокаивается и сам. А затем поддавшись какому-то безбашенному чувству вдруг подмигивает совершенно стушевавшейся девчушке и самым приязненным тоном предлагает: — Вы позволите, гримёр Линь, угостить вас кофе? Я схожу и принесу… Или может обедом? Что бы вы хотели поесть? Все вы?.. — это уже не только для Линь Ся, но и для остальных стилистов, навостривших ушки и замерших в предвкушении нового большого скандала. — Девушки, вы целый день усердно трудитесь над нашими образами и… очень сильно устаёте. Поэтому позвольте позаботиться о вас и накормить обедом. — Широкая, фирменная Чжаневская улыбка может осветить мир, но в данном конкретном случае её единственная задача — это растопить сердца трёх коварных красоток, готовых убить ради новой сплетни.       «Только бы Бо-ди ничего не испортил» — стучит беспокойно в висках и глаза сами находят глаза Ван Ибо, в которых плещется ужас и осознание собственной ошибки. Бо-ди, к большому облегчению Сяо Чжаня, молчит. «Может понял наконец какую дурость сморозил и в какое опасное положение меня поставил… Или скорее… нас! Если бы они вцепились в меня, то и в его светлый образ полетели бы горящие щепки скандала. Ведь он тоже был здесь… Вот же… несносный мальчишка!» Видимо взгляд гэгэ, обращённый к своему диди был настолько красноречив, что юноша понял наконец, что играл не просто с огнём, а развёл самый настоящий костёр. Понял, испугался и задумался…       Решив сгладить негативное впечатление от произошедшего, Ван Ибо вежливо отстранившись от рук стилиста заботливо пристраивающего сложно-сочинённый парик Лань Чжаня на его непутёвую головушку, произносит спокойно и сдержано, как и подобает хорошо воспитанной знаменитости, обращаясь ко всем присутствующим в гримёрке:       — Я с удовольствием присоединюсь к Сяо-лаоши, то есть к господину Сяо… — быстро поправляется он и продолжает уже более уверено, при этом не прекращая ослепительно сверкать своей белозубой улыбкой — …и буду рад накормить вас вкусным обедом. Просто скажите, чего бы вам хотелось поесть, и мой менеджер это сюда доставит… Думаю господин Фэн не откажет мне в такой не сложной просьбе, ведь вы именно те люди, от которых на пятьдесят процентов, если не больше, зависит качество создаваемых актёрами образов. Это именно благодаря вашему труду Вэй Усянь и Лань Чжань получаются такими яркими и запоминающимися — такими красивыми. — Ибо хитрец — кто бы спорил — вовремя успевает подпустить немного лести в свою речь, чем вызывает громкие возгласы одобрения у слегка обалдевших от такого пристального внимания и разомлевших от приятных комплиментов стилистов.       Досадный эпизод забыт напрочь, а всё внимание весело расщебетавшихся девушек приковано к обсуждению меню обеда и списка желаемых закусок. В результате довольно долгих и горячих споров принимается компромиссное решение заказать по два любимых блюда каждого из участников обеда и по три желаемых закуски. Правда в процессе переговоров это самое количество участников резко возрастает после того, как в гримёрку вваливается шумная толпа, состоящая из балагура Юй Биня, неизменно следующего за ним Цзи Ли, прохладно-вежливого Лю Хайкуаня в компании мягко улыбающегося Чжу Цзаньцзиня и милейшей Сюань Лу.       Определившись наконец с перечнем блюд, а также пересчитав всех участников мероприятия, возбуждённая предстоящим приятным времяпрепровождением разношёрстная толпа быстро рассасывается, отправляясь по своим делам. А Сяо Чжань и Ван Ибо, забыв о недавних разногласиях или скорее глупостях, азартно и красочно описывают менеджеру Фэну, что и где ему надлежит купить на обед. Немного подумав, Сяо Чжань набирает господина Дуфэя и вежливо просит помочь Фэн Пину, а также приглашает обоих менеджеров присоединится к их тусовке. На что те, немного поохав и поломавшись для проформы, радостно соглашаются.       Разобравшись со всеми неожиданными проблемами и переодевшись в красивое белое ханьфу, невыносимо парящее и жаркое, но прекрасно подчёркивающее его высокую стройную фигуру, Сяо Чжань опять возвращается к своему утреннему благодушно-расслабленному состоянию и отыгрывает сцену за сценой просто «на ура», за что получает от обоих режиссёров много хвалебных слов и ободряющих улыбок.       Он счастлив…       Вот просто счастлив и всё!       Счастлив быть здесь, играть, общаться с людьми, с которыми за довольно короткое время уже практически сроднился, счастлив видеть Ибо…

***

      Кстати, о Ван Ибо: после помощи в организации спонтанного обеда для коллег и персонала, диди неуловимо меняется. В его глазах вдруг появляется виноватое выражение, а голос звучит глухо и с небольшим надрывом, когда это чудо чудное и диво дивное, пользуясь тем, что в гримёрке они остались одни, обращается к своему коллеге и другу — Сяо мать его Чжаню — со словами подозрительно напоминающими извинения:       — Гэ… Чжань-гэ, я облажался. Прости! Чуть было не подставил тебя. Но… Не важно гэ! Ты же простишь меня? — Говоря это юноша заглядывает Сяо Чжаню в глаза, ища в них прощение и понимание.       — Хорошо всё, что хорошо кончается! — Ответ прилетает незамедлительно, лёгкий и шутливый и от него на лице юноши расцветает уже настоящая, а не заученная улыбка.       — Слава богу, что у тебя такой хороший характер. — Произносит он, но не может удержаться от саркастического: — Правда не всегда! Иногда Сяо-лаоши бывает таким занудой или вообще злюкой… Помнишь же гэ, как игнорил меня перед отъездом?       Сяо Чжань этим вопросом застигнут врасплох, но совершенно не тушуется и парирует обвинения диди вполне бодро, выражая при этом всем своим видом искреннюю радость и обожание:       — Бо-ди, я же извинился… И мне действительно было стыдно. Прости! — Он отвечает ласково, а потом хитро прищурившись неожиданно хватает за щёки совершенно обалдевшего Ибо, не терпящего чужих прикосновений, но не отталкивающего и смотрящего широко открытыми глазами чуть испугано, и приязненно улыбаясь во все свои тридцать два зуба, выдаёт нечто весьма неожиданное: — Разве я мог сердиться или игнорировать того, у кого такое миленькое личико, чудная пижамка и весёленькие носочки? — После чего отпустив раскрасневшиеся щёки юноши, всё ещё не пришедшего в себя от неожиданной вольности раздухарившегося гэгэ, кокетливо подмигивает и, чтобы уж наверняка попасть в цель — то есть добить беспокойно-восторженное сердечко своего младшего коллеги, друга и… друга, — ещё и умудряется быстро облизать губы типа они пересохли и нуждаются в увлажнении.       Ван Ибо от этой слегка пошловатой картины ведёт, как от крепкого алкоголя. Он сначала тушуется, затем быстро краснеет… потом также быстро бледнеет… и наконец взяв себя в руки искренне улыбается, зажигаясь глазами.       — Я был рад угодить художественному вкусу… гэгэ… — Произносит он тихо и хрипло, специально растягивая слова и смотрит так пронзительно, что Сяо Чжаню становится физически больно. А вот это вот «гэгэ» вообще действует на него как-то странно, царапая где-то глубоко внутри и вызывая сложные чувства: хочется быстро закрыть этот красивый рот рукой, чтобы не слышать хрипловатого и грассирующего «гэ»… А потом хочется поцеловать эти пухлые губы и сказать в них всё, о чём думалось в эти долгие дни пока Ван Ибо был в отъезде… Сказать, что скучал и что раскаивался, что ждал и что без него всё было серо, безрадостно и однотипно… И он говорит:       — Бо-ди, я скучал… Почему ты не писал? Почему?..       — А ты? Ты почему не писал? — резонный вопрос, застаёт Сяо Чжаня врасплох и он не зная, что на это ответить просто пожимает плечами отвечая невпопад, но честно и откровенно:       — А чёрт его знает! Гордость наверное… или просто потому, что дурак… Но я действительно скучал, — он произносит это тихо, понизив голос почти до шёпота, хотя зачем бы никто ведь не слышит — они в гримёрке одни, и улыбается широко и открыто. А у Ван Ибо от этих слов сердце заходится в каком-то бешенном танце и ему вдруг кажется, что ещё немного и оно проломит рёбра, чтобы выскочить наружу. Он стоит пару секунд и просто пялиться на любимое лицо, стараясь унять сердцебиение и истово молясь, чтобы просто не сдохнуть, так и не сказав заветное:       — Я тоже так сильно скучал за тобой гэгэ…       Ну, вот опять это «гэгэ»… Похоже Ван Ибо вознамерился довести Сяо Чжаня до инфаркта. Но не успел мужчина справиться с волнением из-за произнесённых смущённой скороговоркой слов, как юноша, решив видимо добить его окончательно и бесповоротно, выпускает контрольный в голову, говоря просто и предельно откровенно. Просто потому, что это правда и потому, что он хочет, чтобы он — Сяо Чжань — знал:       — Даже есть не мог и… спать. Так скучал!       Они стоят молча, уставившись друг на друга не мигая, и мир вокруг них замирает, а воздух становится плотным и наэлектризованным. Стоят и всё смотрят и смотрят так, будто ведут между собой немой разговор, споря, доказывая и соглашаясь… Разговор понятный только им двоим — личный и важный…       Сяо Чжань отмирает первым и улыбнувшись Ван Ибо легко и непринуждённо произносит насмешливо:       — Пошли господин Лань, нас ещё ждут сегодня водные процедуры. Ты готов к совместному омовению, а ещё связать себя со мной?.. — Брови крутым изломом летят вверх, а всё лицо гэгэ приобретает двусмысленное и хитрое выражение, которое делает его просто уморительно забавным, вместо ожидаемого устрашающе-сексуального. Ибо смотрит на всё это оторопело, но через пару секунд начинает просто ржать. Не проходит и минуты, как к нему присоединяется Сяо Чжань и вот уже они вдвоём стоят и заливисто смеются, чуть ли не сгибаясь пополам в пустой гримёрке. Ну, просто форменные идиоты…       Отсмеявшись знатно и утерев глаза рукой от выступивших слёз безудержного веселья, они не сговариваясь выходят друг за другом и быстро направляются на площадку, подгоняемые зычным голосом помощника режиссёра, который к своему счастью нашёл их как раз перед началом съёмок и не стесняясь поторапливает.       Глаза парней светятся радостью и азартом, а их высокие подтянутые фигуры двигаются легко и плавно — благородно сдержанно. Из-за чего в этот момент и в полутёмных переходах между павильонами, и на площадке под светом софитов их действительно можно принять за двух юных заклинателей, неизвестно какими путями попавших в наш мир и оставшихся в нём для того, чтобы осветить его своими яркими улыбками.       — Бо-ди, скажи мне почему ты так странно повёл себя сегодня? — вдруг спрашивает Сяо Чжань тихим шёпотом, наклонившись к самому уху Ван Ибо, весьма удивлённого неожиданным вопросом. — Я вообще не понял, что это было утром в гримёрке. Весь этот сарказм и странные подъёбки в мой адрес…       — Чжань-гэ, я же извинился… и ты сказал, что всё норм… А теперь вот спрашиваешь, — юноша отвечает так же тихо и тоже на ухо, вдруг неожиданно покрасневшему и слегка смущённому гэгэ. — Забыл разве, что кто старое помянет, тому глаз вон… Глаза свои не жалко? — Тихий смех опаляет ушную раковину тёплым влажным дыханием, посылая по всему вмиг одеревеневшему и здорово напрягшемуся телу мужчины толпы лёгких мурашек, из-за чего он тушуется ещё больше. А хитрец Ибо, явно видя какое впечатление производит на своего товарища по съёмкам, ставшего вдруг резко напоминать стеснительного подростка на первом свидании с самой красивой девочкой школы, подливает масла в огонь добавляя своему голосу интимности и хрипотцы, когда произносит загадочное: — Уксус… Просто уксус сегодня был слишком кислым!.. — Говорит это и отстраняется, поворачиваясь к Сяо Чжаню и заглядывая тому в лицо насмешливо, кокетливо вздёргивая вверх правую бровь, а потом опять начинает смеяться, весело гикая и показывая пальцем на рассыпавшееся от этих слов лицо обалдевшего гэгэ. — Ты бы видел себя сейчас, — это уже громко и сквозь смех.       Сяо Чжань старается понять то, что только что произошло, но никак не может взять в толк, что так рассмешило Ибо. Осознание приходит внезапно и заставляет покраснеть ещё больше. «Он, что меня приревновал?» — это первая мысль, а вторая просто повергает его в шок: «К девчонке-гримёру?.. Но почему?» Не обращая внимание на окружающих и даже забывая на некоторое время, где именно они находятся, он спрашивает Ван Ибо уже не таясь и задавая свой вопрос громко, при этом обалдело хлопая глазами:       — Но почему? Я ведь ничего такого не сделал… и не сказал… просто тихо сидел…       — А зачем стонал? — Ответ прилетает быстрый и чёткий, тихо вползает в ухо в сопровождении мягкого вздоха и хриплого шёпота, когда невозможный проказник-диди, склонившись к самому Чжаневскому уху задаёт провокативно-интимный вопрос совершенно невинным тоном, а потом отстранившись и посмотрев в лицо гэгэ с видом оскорблённой добродетели переспрашивает уже громче: — И вздыхал? Было так приятно? — и опять ржёт.       Как, скажите на милость, после такого можно спокойно отыгрывать сцену в холодной пещере, где юные Лань Ванцзи и Вэй Ин встречают Лань Ли. Но режиссёр Чан вполне доволен, ведь взгляд Сяо Чжаня, вернее Вэй Усяня обращённый на своего экранного товарища Лань Чжаня в момент, когда их руки связывает налобная лента, более чем красноречив.       После удовлетворённого «Стоп. Снято», прозвучавшего для Сяо Чжаня всё ещё не пришедшего в себя от голосовых вывертов, использованных на нём прилюдно и беззастенчиво несносным мальчишкой, словно гром среди ясного неба, Ван Ибо обращается к своему партнёру по отснятой сцене уже вполне спокойно и сдержанно, хотя в голосе всё ещё присутствуют насмешливые нотки:       — И каково это, Чжань-гэ, когда тебя провоцируют перед камерой?       — Так это была месть? За что?       — Кое кто тоже очень любит задавать неудобные вопросы, — опять бровь летит вверх, а красивые губы диди кривит лёгкая усмешка.       — Ах ты, засранец! Ну подожди у меня… Посмотрим кто из нас лучший провокатор…. Только подожди и увидишь!       Немного раздосадованный Сяо Чжань резко поворачивается и старается поскорее покинуть искусственный бассейн имитирующий подземный источник Холодной пещеры. Но поскользнувшись на коммуникациях, проложенных по дну резервуара, чуть не падает, вовремя подхваченный заботливой рукой. Однако раздражение и смущение всё ещё захлёстывают его с головой, поэтому быстро отстранившись и мягко вырвав свою руку из тёплой ладони Ван Ибо, легко поддерживавшей его за локоть, мужчина выскакивает из воды и не оглядывается в спешке покидает павильон, где проходили съёмки, абсолютно уверенный в том, что тот последует за ним сразу же и не раздумывая.       Когда, проскочив несколько локаций и пару раз довольно болезненно споткнувшись неудачно запутавшись в проводах и кабелях, Сяо Чжань, сам того не ожидая, оказывается в каком-то тёмном закутке, спонтанно возникшем из-за груды декораций лабиринтом наваленных между двух съёмочных павильонов, и останавливается, чтобы перевести дух и отдышаться, его нагоняет такой же запыхавшийся и расхристанный Ван Ибо. Подойдя ближе к раскрасневшемуся от быстрой ходьбы мужчине, Ибо вдруг становится абсолютно серьезен: с лица исчезает вся живость и веселье, а в глазах появляется странный блеск. Он резким движением толкает Сяо Чжаня к чему-то твёрдому и отдалённо напоминающему не то большой валун, не то панцирь черепахи-губительницы, и прижимает к этому чему-то своим телом, наваливаясь на него всем весом, дыша жарко куда-то в шею и шепча в покрасневшее Чжаневское ухо хрипло, сбивчиво и слегка угрожающе:       — Гэгэ такой смелый… Он угрожает мне?..       — Кто тут ещё кому угрожает? — парирует мужчина, испытывая в этот момент целую гамму новых и довольно странных чувств. Раздражения из-за того, что дал так легко себя поймать; смущения потому, что стоит и не вырывается плавясь от близкого контакта с горячим телом диди; и приятного возбуждения — ну его же не монстр в конце концов зажал в тёмном углу, а мечта и кумир миллионов китайцев и кто он такой в самом деле, чтобы отказываться от спонтанного везения… «Везения ли? Скорее уж пытки…» — думает Сяо Чжань, а вслух произносит томно, соблазнительно улыбаясь и смотря ошалевшему от его голоса и улыбки Ван Ибо прямо в глаза: — Бо-ди решил поиграть? Гэгэ согласен и не будет сопротивляться… Только кто возьмёт на себя ответственность, если нас застукает стаф? — Сказав это он вскидывает брови насмешливо-вопросительно и упёршись обоими ладонями в грудь Ибо мягко отталкивает его от себя. Юноша нехотя отстраняется, признавая правоту старшего и вздыхает с сожалением обращаясь не то к самому себе, не то к ехидно лыбящемуся провокатору Чжаню:       — Чжань-гэ, как всегда прав, но и жесток к своему диди. Такой злюка… Красивый и жестокий гэгэ!       — Кто? Кто тут красивый? Бо-ди самый красивый, самый желанный и такой невероятный… — Сяо Чжань запинается и на его лице отражаются насмешливо-противоречивые чувства: он, как бы спорит с самим собой, решая что-то важное, но никак не может принять это решение. А потом вдруг хитро подмигнув заканчивает свой экспромт уже смеясь, отступив на шаг от оторопевшего парня: — …невероятный придурок! — И уносится прочь заливисто хохоча, оборачиваясь на бегу к застывшему в недоумении Ван Ибо и выкрикивая следующее непонятное: — Этот раунд за тобой Бо-ди, но в следующий раз я не проиграю! Посмотрим, как ты справишься с моей провокацией…       Ибо отмирает и бросается вслед проказливому гэгэ крича в ответ и захлёбываясь от смеха:       — А гэгэ возьмёт на себя ответственность, если диди проиграет?       — А ты проиграй… Примечание от автора: *Зеленый чай «Хуаншань Маофэн» — китайский зелёный чай, знаменитый чай Китая. Этот чай собирают в городском округе Хуаншань провинции Аньхой, где произрастают знаменитые китайские сорта чая. Он производится из листьев, собранных по технологии маофэн (отбираются почки и прилегающие к ним два листа одинаковой длины) весной, в районе праздника Цинмин. Чай готовится в тот же день, когда и был собран. Правильно название этого чая переводится как «Ворсистые пики с желтой горы». И этому есть объяснение: чаинки покрыты мелкими белыми ворсинками так словно утренний туман окутал горные вершины. Чай очень легкий, он успокаивает, умиротворяет и тонизирует. Но волшебство традиционного китайского «Хуаншань Маофэн» на этом не заканчивается потому, что когда вы пробуете его, то чувствуете, что чуточку приподнимаетесь над землей, словно обрели крылья, а душа наполняется лёгкостью и надеждой))